Про деда Яна и не только

Светлой памяти нашего деда посвящается.

Позвонила дочь из Италии:
 - Пап, ты про деда Яна  что-нибудь  помнишь?  Постарайся, вспомни.  Я наше  генеалогическое   древо  составляю…
 И принялся    я    вспоминать. Дед  Ян  родился 22 декабря 1900 года,  почему я это запомнил, сейчас  поясню.  В  декабре  1970 года   к нам  в Ленинград   приехал  из Риги    дед,   ходил  по  родным,  а   незадолго    до   своего отъезда,   попросил  нас  с мамой    сфотографироваться  с ним   на  память.   Когда     на  следующий   день  нам    отдали   фотографии,   то на обратной стороне  одной из них,  дед  вывел   дату  « 22XII -70г.»    и  отдал    её  нам.  Я  намёк   деда  понял и  вставил фотографию    в наш  семейный  альбом.  А   на следующий  год   в  августе,   я  вылетел с ответным дружеским  визитом  на  самолете  ИЛ-18  к  деду  в гости. Я мог  бы поехать в Ригу   поездом,  но  я ,  почему ,  выбрал именно самолёт. Момент взлета произвёл на меня  сильное  впечатления: рев моторов , меня вжимает  в кресло ,  а  затем  на мгновение   замирает сердце  и  мы летим.   Моё место у прохода,  а хотелось бы у  иллюминатора,  чтобы посмотреть  на  игрушечный пейзаж   – ладно,   можно и без этого.   Прошло  чуть больше  часа   полета,  во время которого   меня  не покидало    чувство   будто   я   еду   в  вагоне    обычного   поезда-   огрызок  карандаша  стоял   на столике  вертикально  и не  падал. Наконец нам  объявили, что мы снижаемся,  и  наш   лайнер  совершил  мягкую посадку   в   аэропорту   Рига – Румбула. Затем, для солидности, самолёт немного покатался  по аэродрому,  и вырулил    к зданию  аэровокзала.  Винты  самолета    замерли ,  а   ещё  через   пару   минут,   мы   почувствовали,    как  снаружи  в    нас   что-то    мягко  уткнулось.   Всех    пригласили к выходу.  Прежде  чем   покинуть  этот замечательный   лайнер  и  вступить на трап,  я    задержался  в  дверном  проёме,  словно  перед прыжком  с  парашютом,   втянул    по- животному   ноздрями   вечерний   воздух   пригорода   Риги ,  остался им  вполне  доволен,  и   начал   осторожно  спускаться  по трапу   вместе с остальными пассажирами. В  пёстрой     толпе  встречающих,  расположившихся за низеньким  турникетом, я сразу   отыскал деда - здоровенного   солидного  мужика   под  метр девяносто , одетого в  летний  пикейный костюм  песочного  цвета   и     соломенной   шляпе "а-ля Никита Хрущёв" на голове . Мы обнялись и поспешили...,   нет ,  не на стоянку  такси,  а на  пригородную   электричку. Проехали  на ней    четыре остановки,    затем  пересели   на  троллейбус,   и   через   полчаса   вышли   на  улице Куропатки , немного по ней прошлись и  остановились  возле  двухэтажного дома. Дед в  Риге жил на  съёмной  квартире в этом доме. Вход со двора  налево, первый  этаж.  Квартира  была  вполне   уютная:  небольшая прихожая, маленькая кухня  с газовой  плитой  и  две   комнаты, одна из которых  отапливалась  печкой.  Но больше всего  меня  поразил  туалет,  который    располагался  не  в  квартире, как    обычно  принято,  а  на лестничной  площадке, и  был он  единым  целым с туалетом  второго   этажа,  что вызывало     эстетические  неудобства,  которые   заключались  в том,  что  если  туалетом   одновременно со мной  пользовался  кто-то  сверху, то  на  скошенный   потолок   моего   туалета , обитого листовым  железом, с верхнего  этажа  всё время   что-то  лилось, и громко падало.  В такие моменты  я   рефлекторно   втягивал  голову в плечи , опасаясь   как бы   всё  это, в один прекрасный момент, не оказалось  на моей   голове.   Дом   деда  хоть и   считался  частным,  но  две   квартиры   на  первом  этаже   и одну  на втором , хозяйка   дома    сдавала  постояльцам, причём    строго по  государственным  расценкам.  Со слов деда, сын  хозяйки   ещё  в  конце   войны    перебрался жить в Канаду,  откуда  присылал      матери    письма.   Каждый   раз, завидев   нас  с дедом  во дворе,  старая  хозяйка  дома     здоровалась  первой, после   чего начинала с расспросами  приставать к деду.   Меня  всё время подмывало спросить   у   деда , что    она  от него   хочет,  и   вот   однажды   я   спросил   его:   
- О  чём   говорит   наша  хозяйка ?   
Дед  задумался,  видимо  обдумывая, что    ответить :
- Хозяйка  говорит, что скоро   всё  будет как  раньше,   при  немцах. 
Меня тогда  эти  слова  хозяйки   очень   позабавили ,  а  вот  сейчас уже нет.
Сразу  за  домом  был виден цветник, а чуть дальше, небольшой  огородик, воду   для   которого  надо было  качать   из  подземной   скважины    с помощью  ручного   насоса.  Насос   с  виду   был   сильно   ржавый , но   после  десятка –другого   качков,  вполне    исправно   наполнял  водой   подставленное     ведро,   под   скрипы  и  стоны   разболтанных  соединений.
Чуть  ближе к  дому располагался   небольшой  дровяной сарай, поделённый  на три клетушки. В одной  из них хранились  дрова  деда,  а  слева от двери, возвышался   небольшой деревянный верстак,  а  по стенам были    развешены    разным    плотницкие   инструменты.  В углу  под верстаком  я    заметил литровую банку с гнутыми  ржавыми   гвоздями. Когда я спросил  у   деда  для чего   ему   эти   гвозди,  дед  молча  вынул из банки один   гвоздь, и тут же при мне, небольшим  молоточком, снятым со стены, выпрямил   ржавый   гвоздик   на маленькой  наковаленки, после чего переложил его в  другую стеклянную  банку.  Я  последовал  его примеру  и    выпрямил    пару   гвоздей.    Однако,  моя  творческая   натура    жаждала     чего-то  большего  и  я, воспользовавшись  инструментами   деда,  сделал    из дощечек   небольшой  флюгер  с пропеллером.  Дед одобрительно  покряхтел,  после чего   отнес   флюгер  на  огород , где его  винт  стал весело  и  шумно   вращаться.   До  выхода на пенсию,  дед  работал инженером на   мебельной фабрике, а  в  свободное  время   мастерил  у себя   в сарае   деревянные  солонки.  Одну  из таких солонок  он потом  мне подарил.   Жил  дед   не один,  а со  своей женой  Евгенией,  парализованной  после  инсульта. Тетя Женя была очень  доброжелательной,  много  и охотно говорила  с  милым акцентом, но  при этом  могла   лишь  только  сидеть.  В центре  её комнаты,   подобно  трону,  возвышался    массивный стул  с  выпиленным   по центру  отверстием, и  прикрытый   по бокам  тёмной  тканью.  Под  стулом проглядывалось ведро,  а в комнате   всегда  пахло  лекарствами  и  туалетом.   Иногда в окно  её  комнаты   заглядывали  племянницы ,  заходить  в дом   они   не решались,  побаиваясь   деда,  а  тетя  Женя,  словно   предчувствуя  что-то,   потихоньку от деда   раздавала  племянницам  свои  золотые  украшения:   колечки,  крестики  ,  серёжки  и цепочки. Каждый раз после таких  посещений  дед   долго  не мог успокоиться  и   ругался с  тётей Женей  на латышском языке. Мне   же ,  тетя Женя   подарила   модный  тогда   японский браслет от давления, будто  что-то наперёд   обо мне  знала .  Я его  до сих  пор  храню  в серванте,  как память.  Однажды   тетя Женя  попросила  меня  показать  ей  правую  руку.  Она взяла её двумя руками , долго в неё  всматривалась  и  наконец   заговорила:
-  Все будет хорошо. У тебя будут  три жены,   двое  детей, а  доживешь   ты  до 68  лет.
 С   такой  перспективой   я    не согласился,   и  стал возражать:
- А   почему   жён так много, а  жить, так мало? 
Тетя  Женя  весело засмеялась и добавила  мне  от себя  ещё  четыре   года  жизни.
 
Что  ещё  меня поразило, после туалета, так это    огромная  библиотека   деда    с редкими  и дорогими    книгами. Чтобы  я    поменьше в ней ковырялся,  дед отвёз  меня на   рижское  взморье  в  Майори.  От той   поездки   в   моей   памяти   остался   мелкий-мелкий песок, запахи   моря  и  сосен,  чуть солоноватая  вода  и   много-много  солнца. Там же   дед угостил меня  кружкой очень вкусного, с  горчинкой , бочкового  пива «Сенчу алус ». Бочку  с пивом   при нас выкатили  из палатки, вбили  внутрь  пробку, а в   отверстие  вкрутили   ручной насос и  принялись разливать пиво  по кружкам. Вначале  шла   лишь  густая пена, которой  заполнялись кружки  на  подносе, но постепенно   пена   опадала  превращаясь в   янтарную жидкость. И тогда в кружки вновь  добавляли   пены , и   как  только  пива стало  больше  чем   пены, нам  разрешили   брать   их с подноса. В один из дней нас пригласили на свадьбу  к одной из племянниц  тети Жени.  Дед покряхтел, спросил что-то  у  тёти Жени  и  полез в секретер,  после чего   выдал мне конверт с  несколькими   купюрами  по 25  рублей,  и  сказал чтобы я  вручил его  жениху.  Потом мы  купили  на рынке цветы  для   невесты , и    отправились  на свадьбу.  Огромный   свадебный   стол  для гостей  был накрыт  в уютном  маленьком  дворике,  помню только, что  за столом   все очень громко  разговаривали и пели  песни  на  латышском.  Потом, уже когда пришли  домой,  мне  стало  худо от местного самогона, и немного стыдно.  На следующий день, мы  съездили  с дедом   в старый  город. Побродили вокруг   знаменитого  Домского собора,  потом  проехали к  могиле  поэта  Яниса Райниса.  Две  недели  пролетели   как  один  большой день.  В  последний день своего  визита,  мы зашли с дедом  в кассу Аэрофлота  и купили  обратный  билет.  На  этот раз   мне достался  самолет  АН 24.  Пассажиров в самолете было  немного,  и   весь полёт  до Ленинграда  нас  трясло  словно   в автобусе  на просёлочной дороге.
 Вскоре  после моей поездки в  Ригу  тетя Женя  умерла , а  год  спустя в  сентября  умер  и  наш дед Ян.