Очерствевший

Когда-то он рвался отсюда сломя голову — от опостылевшего однообразия, надоедливых знакомых, сомнительных друзей, рыжей бестии и, как он тогда думал, от родителей, не дававших свободы. Но годы странствий научили его простому: сколько бы ни было причин бежать, поводов вернуться всегда находится немало. И у каждого свой ворох, а у него — любовь.



Уехав мальчишкой, чтобы стать мужчиной, он окреп и очерствел. И чем тверже становились его плечи, тем сильнее становилась тяга в родные места.



Наполнив пустовавшее сердце надеждами, мысли — чистыми намерениями, а руки обременив лишь сомнениями, он, с мешком прожитых лет, переброшенным через плечо, остановился на развилке у въезда в поселок, чувствуя, как защемило сердце от одного лишь вида родных крыш. Вот суть всех поисков в чужих краях. Не свобода. Не успех. А вот этот пыльный воздух, которым нигде больше не дышится так легко.



Он сделал шаг, и его обдало с ног до головы тем самым блаженным пыльным воздухом, вылетевшим из-под колес остановившейся рядом машины.



— Ваня, неужто это ты? — пропела ему из открывшегося окна улыбающаяся и похорошевшая рыжеволосая знакомая.



— Здравствуй, Алиса! — поприветствовал он её, поёжившись от повеявшего с её стороны холодного ветра.



Продолжая улыбаться, Алиса тотчас же заполнила воздух комплиментами и восхищением тому, каким вернулся Иван, как она скучала по нему, по его голосу и как…



— Я любила тебя, и, быть может, ещё люблю! — вставила она своё признание, томно глядя на Ивана и часто моргая, словно бабочки спорхнули с её ресниц.



Иван улыбнулся лишь краешком губ.



— Я искренне рад видеть тебя, но давай не будем тратить время зря и врать друг другу! Всё это пустое! Так что, Алиса, привет и, надеюсь, прощай!



— А ты, я гляжу, изменился не в лучшую сторону! Кем ты себя возомнил? Теперь считаешь себя лучше меня? Сам ко мне прибежишь... — она говорила и говорила, но Иван уже не слушал, обойдя её машину и двинувшись дальше.



Алиса проскочила мимо, выкрикивая в окно, что тот ещё пожалеет, и снова обдав его пылью и гравием, умчалась прочь.



Иван остановился, прикрыв глаза и проводив взглядом удаляющуюся машину.



«Жалеть я могу только о потерянном времени...» — успел только подумать он, когда услышал громкий басистый голос из очередной остановившейся машины:



— Ахахах! Не может быть, кого я вижу! — смеясь, из машины показался необъятного размера старый знакомый Ивана — Миша. — Набегался, Ваня? Какую в этот раз споёшь ты песню?



— Здравствуй, Миша! — сказал спокойно Иван. — Я смотрю, не успеваю я и шагу сделать, как прошлое стремительно меня догоняет. Да вот только, Миша, мы с тобой всё решили давным-давно. И каждый остался при своём, то есть ни с чем. Оставим всё, косматый, и разойдёмся вновь!



— Нет, Ваня, я ничего с тобой не закончил. Не хочешь петь, так будешь под мою дудочку плясать... — сказал он, решительно прыгнув на Ивана. Но тот отступил на шаг в сторону, и Миша улетел в кювет.



— Остынь, косолапый! — сказал Ваня, подойдя к нему и помогая встать. — К чему всё это? Всё пустое. Давай не будем тратить время зря! Так что, Миша, привет тебе и очень надеюсь, что прощай!



— А ты изменился, Ваня! Нет, ты мне такой не нужен. — усевшись на корточки, сказал Миша и оттолкнул от себя руку Ивана, которой тот помогал ему подняться.



Ваня ушёл, оставив Мишу со своими мыслями один на один на обочине.



Проходя вдоль дворов, Ваня думал о том, что эти встречи были неожиданными, но вполне ожидаемыми. Рано или поздно они бы всё равно встретились. В раздумьях Ваня повернул на очередном повороте и увидел сидевшего прямо на обочине слепого бездомного.



— Кто здесь? — подскочив от неожиданности, спросил слепой, когда возле него остановился Ваня. — Кто здесь, я спрашиваю?! — повторил он, когда Иван не стал отзываться, рассматривая своего старого знакомого. — Что замерли? Никогда не видели бродягу? Нечего глазеть! А коль есть что дать, то не скупитесь!



Иван выгреб всю мелочь, все деньги из карманов и, взяв слепого за руку, всучил ему всё.



— Серый, — сказал Иван, назвав знакомого, как раньше называли его люди, по имени. — Ты только всё не трать сразу! — и отпустил его.



— Погоди! Погоди! Твой голос... И то, как ты меня назвал... Меня давно так никто не называет! — заметно занервничав, сказал Серый. — Твой голос... — сжав смятые деньги в кулак, Серый поднёс их к лицу и тихо сквозь слёзы произнёс: — Прости… Прости меня...



— Всё, что было, прошло, Серый! — сказал Ваня, положив руку на плечо старого знакомого. — Всё, что было, уже прошло. Прощай! — сказал Ваня и ушёл прочь.



Покатив дальше, на очередной развилке он встретил ещё одного знакомого. За всё время, что они не виделись, тот знатно вытянулся. Заметив Ивана издалека, он вприпрыжку, хромая на одну ногу, подскочил к нему.



— Оу! Фтой! Фтой! Это кого я вижу? Неуфта, неуфта! — скалясь кривой улыбкой, сказал он, сильно шепелявя и присвистывая. Из двух передних зубов, которыми раньше он очень гордился, теперь один был сломан под углом так, что его рот стал больше смахивать на рот грызуна.



— Ждарова! — отбивая левой ногой чечётку, очередной знакомый протянул Ивану длинную лапу. — Шмотри, какой крашафщик! Ятя-тя!



— И тебе привет, Костя! — пожав в ответ руку, сказал Иван.



— Ну фто! Щаго тебя припёрло вернуться-то? Шкажи же, нет прошто в мире лущаго, щем наш Лесной!



— С этим не поспоришь! — сказал Ваня искренне, смотря, как усердно трясут его руку.



— Коштя! Ишь! Коштяй меня нажвал. Шмотрите на него, гущь гутаперщивый какой! А ты щаго выштёбуеся?



— Заканчивай! — Ваня с силой выдернул руку и, более ничего не добавив, пошёл прочь.



— Ишь! Шмотрите на него! Щаго вообща припёрша? Щаво? Думал шашкущилища? А? Шашкучились? — продолжал кричать Костя вслед скрывающемуся за очередным поворотом и не слушавшему его Ване.



На своей улице Ваня помнил каждый уголок, каждое дерево, когда рос здесь, но время изменило многое до неузнаваемости. И даже когда он подошёл к родимому дому, он не сразу узнал состарившихся отца и мать, как будто сидевших в ожидании его.



— Ну здравствуйте, мои родимые! — сказал он, зайдя во двор.