Игорь Сахновский о литературе...

Беседа   
            Жизнь Игоря Сахновского в литературе производит впечатление головокружительной легкости. Кажется, всё приходит к нему само, и каждый новый успех тянет за собой новые возможности. Толстый журнал №1 с ходу публикует дебютный роман поэта из Екатеринбурга. Как будто только и исключительно для него учреждают премию, которая так больше и не была никому присуждена. Известный режиссер, входивший в жюри этой премии, предлагает сотрудничество и спустя три года охотно берется за экранизацию нового романа. Обе книги прозы выпущены крупнейшим российским издательством. Международная премия. Переводы на европейские языки. Книга в знаменитом парижском «Галлимаре». Месяц жизни в шотландском замке… Настороженность коллег и восторженные письма от читателей. Понятно, что за всем этим – годы напряженной работы. Однако автор не рассказывает о своих трудностях и не демонстрирует шрамы. Конечно, хорошие манеры писателю к лицу. Но любят не за это. А за чудо проникновения куда-то в самую сладкую сердцевину жизни, за счастливое предчувствие праздника, за свежесть и нежность. За легкость. Он говорит: «Ничего не бойся» и незаметно перенастраивает тебе даже не взгляд, а дыхание. О чем его спрашивать, если он обо всем написал? Но я попробовала. Хотя к его ответам пришлось придумать новые вопросы, а потом сократить их до коротких подзаголовков.

1. Об опасностях занятий литературой

Я работал в одной конторе. А время было такое, советское еще время, когда все массово читали толстые журналы. И вот приходит журнал с новым романом, кажется, Трифонова. Я был вторым на очереди, а первой была тетенька, которая читала ужасающе долго, месяц, наверное. Наконец она приносит. Я спрашиваю, понравилось ли, и она с искренним таким огорчением отвечает: «Нет, к сожалению, совсем нет!». Я унес журнал и дома обнаружил, что он даже не разрезан… Ну и ладно, подумаешь, ничего страшного – просто не успела прочесть. Меня другое заинтересовало: почему она именно так ответила, а не наоборот? Оказывается, для большинства людей сказать, что им не понравилось, что, дескать, фигня, – безопаснее и даже выгоднее. Тогда окружающие подумают: о, какие у него высокие требования! А если человек говорит: «Да, здорово!», он сильно рискует, он подставляется, потому что обнажает свой вкусовой «потолок».

А больше всех рискует и подставляется тот, кто пишет. В стихах автор еще может как-то одеться и замаскироваться. А в прозе он голый. В прозе он подставляется совершенно убийственно.

2. О критиках

Есть целое племя людей, живущих за счет того, что другие подставляются. Одни – просто равнодушные, для них это повод острить и сплетничать. А другие – критики в широком смысле, которые просто питаются за счет того, что для других является единственной жизнью. Кто-то живет, а кто-то об этом говорит. Я не о себе, мне-то грех жаловаться на критиков, но я сталкиваюсь с этим очень часто. И мне хочется сказать: если кто-то рискует голым идти по проволоке и падать, и разбиваться, то будь ему хотя бы благодарен за то, что он может дать. Не торопись убивать его за то, чего он дать не может.

3. О странных сближениях

Есть критика чересчур комплиментарная. Например, в связи с книгой «Счастливцы и безумцы» меня уподобляли Бунину, Цвейгу. Одна щедрая рецензентка даже написала, что вот, типа, его называют «русским Боккаччо», а Боккаччо-то так не умел! От таких слов чувствуешь себя как-то неловко, хочется голову под стол засунуть. Было еще высказывание, которое показалось мне любопытным, и я его запомнил: о романе «Насущные нужды умерших» один критик сказал, что это «Пруст, опрокинутый в советскую бытовуху». Пруст для меня – величина постоянная, и это было в каком-то смысле лестно.

4. Как понравиться

Я не знаю. Есть авторы, которые, наверно, всё бы отдали, чтобы знать, на какие клавиши для этого следует нажимать. Мне они неизвестны. У меня есть простой и тупой принцип – мне самому должна нравиться эта фраза, этот абзац, этот кусок. Я его от себя не отпущу, пока он не будет меня полностью устраивать. Других «клавиш» я не знаю.

5. О приятном

Самое приятное – это когда вещь закончена. Это такое состояние чудесное, хотя и сопровождается оно звонкой пустотой. Для меня писательство до сих пор остается занятием частным, приватным, я продолжаю считать его своим личным делом. И вот самое радостное и удивительное – когда чужой, неизвестный мне человек говорит, что это написано о нем.

6. О жанрах

Я долгое время хотел писать прозу, но никак не мог решиться, потому что не понимал, как ее пишут. Меня очень обнадежило, что самую первую «сознательную» прозу взяли в «Новый мир». На свою беду, я дал роману подзаголовок – «хроника». Для меня было принципиально важным это соприкосновение мистического названия «Насущные нужды умерших» и почти «документального» подзаголовка. Но это создало определенные трудности для причисления к конкретному жанру. Роман? Или «повесть», как ее назвали в книге? Сегодня вообще мало кто знает, что такое «роман». И кому это надо, кроме Букеровского жюри?

7. Как писать прозу

Прозу профессиональнее, правильнее писать периодами – абзацами или страницами. Я работаю медленно, неправильно и очень трудно – я пишу словами. Человек, пишущий стихи серьезно (а я долго не писал ничего, кроме стихов), привыкает ставить слово к слову, он знает, что слова радиоактивны. Слова, оказываясь рядом, влияют друг на друга и создают новую реальность. А в прозе столько слов… Но я по-прежнему пишу словами.

8. О чем спрашивают

Нет, про «Русский Декамерон» не спрашивают – это в 2003 году прошла большая волна интервью, а теперь вопросами уже не досаждают. Любят спрашивать, насколько вещь документальна. Насколько автобиографична. Какое-то время я отвечал – ну, на сорок, допустим, процентов. Потом… Довлатов говорил такую наглую фразу, что он пишет «псевдодокументальную прозу», а я теперь тупо и честно отвечаю, что пишу документальную прозу.

9. О документальности

Между прочим, шутки шутками, но можно взять новую вещь, «Человек, который знал всё», и проверить ее на предмет фактологии. Я даже не говорю о характерах, а там выведены совершенно конкретные люди, – но там и топография вся абсолютно точная, ничего не соврано. Допустим, этот маршрут от собора Санта-Кроче до Кампанилы и Санта-Мария дель Фьоре, а затем до моста Понте Веккио – абсолютно точный, как и хронометраж. И я рискну признаться, что этот роман – документальная вещь, которая более или менее удачно маскирует свою документальность.

10. О фантастике

Я не большой любитель фантастики. Можно сказать, равнодушен к ней. Еще будучи очень молодым человеком, я не залюбил раннего Гоголя и «Мастера и Маргариту» (сейчас продолжаю не любить, но уже по-другому). Если позволите, сам себя процитирую, для большей ясности: «Я пообещал себе не впадать в соблазн сочинительства, во всяком случае, не придумывать обстоятельства, покуда живые, невыдуманные, которые, впрочем, и выдумать-то невозможно, словно бедные родственники, столько времени топчутся в прихожей, ожидая, когда на них обратят внимание».

Реальные, невыдуманные обстоятельства в тысячу раз интереснее, фантастичнее, прекраснее и страшнее, чем любая фантазия, которую ты можешь высосать из пальца. Я сталкиваюсь в жизни с такими сюжетами, которые просто невозможно придумать.

11. О корневых сюжетах

Но, не любя фантастику, я страшно ценю некоторые фантастические вещи, где автору удалось нащупать (не скажу: создать) корневой сюжет. Пример такого корневого сюжета – «Человек-невидимка». Я не знаю, кому он принадлежит. Трудно, почти бессмысленно приписывать кому-то авторство сюжета – их всего-то от силы шестнадцать, и почти любой оказывается модификацией уже известного. Это сюжет практически вечный. Его будут переодевать, трактовать, экранизировать еще очень долго.

И я смею думать, что в «Человеке, который знал всё» мне удалось нащупать корневой сюжет. Мне показалось интересным испытать его на человеке заурядном, даже ничтожном. Эта обретенная способность не приводит его ни к чему сверхчеловеческому. Он остается частным человеком, но нет ничего интереснее, чем частный человек, который не вписывается ни в какие программы.

12. О правде и достоверности

В мировой литературе очень много текстов, написанных от первого лица, причем «я» – главный герой, как водится. В «Человеке» противоположный принцип: я ввел реального «себя» в качестве второстепенного персонажа, невольного участника, который даже не очень-то симпатизирует герою, но который зато не даст соврать. Это для меня очень важно. Его отношение к герою меняется, ему уже интересно, что там дальше будет с Безукладниковым. Там гораздо больше реального, чем может показаться. Я не очень люблю слово «правда» применительно к литературе… Понимаете, человек может написать совершенно фантастическую вещь и совершенно реалистическую – но и там, и тут он может дурить читателя, а может и не дурить. Дело не в правде, а скорее в достоверности. Именно достоверность, а не правдоподобие и не жизнеподобие.

13. Об экранизациях

По-моему, для литератора кино – это в первую очередь заработок. Один из каналов популяризации своей вещи. При том, что я понимаю: это будет уже совсем другая вещь, не моя. Если она не отвлекает внимание от книги, а привлекает к ней, можно только радоваться. Книга всегда сильнее, чем экранизация. Ну, возьмем недавний, самый заметный пример – «Парфюмер». Или более классический – «Лолита». Обе ее экранизации были очень неплохие. Более того, ту, первую, одобрил Набоков. Но с романом это все равно и рядом не стояло, мы же понимаем. Благодаря экранизациям какие-то вещи глубже вошли в культурный, так сказать, контекст. Хотя в принципе, я думаю, это более примитивное искусство, чем литература.

14. О Набокове как поэте

«Дар» – одна из очень немногих книг, где показан сам процесс поэтического творчества. Мог бы это сделать плохой поэт? Нет, конечно. Но я бы так сказал: Набоков – поэт более сильный, чем его стихи.

15. Об актерстве

Мне много раз говорили самые разные люди, что мои тексты абсолютно кинематографичны. Ну, наверно, это хорошо. Хотя я совершенно не «киношный» человек. И совсем не актер. У меня было такое заблуждение в ранней юности, когда я поступал в театральный институт. Но это скорее был поиск себя. Сейчас мне понятно, что литератор и актер – не просто разные, а взаимоисключающие профессии. Актерство для писателя – это скорее плохо.

16. Об отношении к читателю

Терпеть не могу демонстративных «гениев» и расчетливых «безумцев», которые говорят: «Мне наплевать на читателя, я пишу как мне Бог велит». Даже такой, простите, сноб (в больших, конечно, кавычках), как Бродский, говорил, что занимательность – это доблесть. Доблесть – уметь рассказать историю, рассказать чистым, доступным, понятным, человеческим языком Занимательность вещи – это еще и вежливость со стороны автора. Этого сегодня не умеет почти никто. Рисоваться, становиться в нестандартную позу, из всех сил оригинальничать – это банально само по себе и каждому под силу.

И еще один момент. Автор, конечно, может переживать какие угодно трагедии, депрессии и прочее. Он может считать свои страдания драгоценными и уникальными. Но если уж он решается выйти на публику, к читателю, то он должен это делать с ясным, неискаженным лицом. Я не вправе «грузить» кого-то собственными тяжестями – у людей и своих тягот хватает.

17. Как перечитывать себя

У меня нет перед глазами какого-то реального читателя. Но, конечно, я слегка рефлексирую, пытаюсь представить, насколько это читабельно. Не могу сказать, что я глубоко этим озабочен. Просто, написав фразу, я ее перечитываю на предмет легкости восприятия, понятности, прозрачности. Наверно, я бы мог согласиться с популярной позицией: «Пишу книги, которые хочу читать сам». Но я не перечитываю себя целиком практически никогда. Поводом для перечитывания может стать, например, корректура. Или когда интересный мне человек или дорогой мне человек что-то говорит о моей вещи, и мне хочется перечитать себя его глазами. Но вообще самому себя читать – как-то немного смешно.

Мне однажды ночью довелось читать английский перевод своего романа, и я вдруг поймал себя на том, что, читая, беззвучно то смеюсь, то почти плачу. Это был какой-то совсем новый для меня текст, по-своему смешной и трогательный. Но точно не чужой.

18. О перемене мест

Наверно, это своего рода болезнь или какой-то «экстенсивный путь развития». Но я не могу охладеть к путешествиям. Причем получается так, что я как бы «подсаживаюсь» на конкретную страну и езжу туда по несколько раз. Так у меня было, например, с Великобританией, которую очень люблю. Впервые поехал за границу, в Египет, в 97-м году, а теперь для меня это просто любимая жаркая деревня у моря, где меня уже узнают. Путешествия – это такое расширение сознания, возможность почувствовать, что ты живешь в мире, ощутить себя иностранцем, не только «на людей посмотреть», но и на самого себя со стороны. После Флоренции я, кстати, совсем по-другому увидел фильм «Ганнибал»…

19. О правильно устроенной жизни

Хотелось бы самостоятельно снова поехать в Италию. Придумать свой маршрут и пожить дней 10-15, никуда не торопясь. Прекрасная, сумасшедшая страна. Правда, итальянскую кухню я не понял. Русскому человеку трудно согласиться с тем, что макароны – это не гарнир, а самостоятельное, чуть ли не главное блюдо. Зато кофе у них лучший в мире. И не только кофе.

Еще Англия, которая, можно сказать, стала частью души. Чему мы могли бы поучиться у англичан – это самодостаточности. И непринужденности, без фамильярности и панибратства. В самый первый день в Лондоне я наблюдал в пабе такую сцену. Двое пожилых людей (им суммарно было, наверно, лет 160!), абсолютно поглощенных друг другом. Они так пылко целовались, просто с ума сходили друг по другу, можно сказать, были почти на грани секса. И – самое главное – они при этом никому не мешали, и им никто не смел помешать! И когда ты это видишь, ты понимаешь: абсолютно всё вокруг – полиция, государство, армия, законы – существуют только для того, чтобы защитить и обеспечить вот эту частную жизнь, ее неприкосновенность. Потому что ничего более важного и драгоценного в мире не существует.

(Полностью текст интервью будет опубликован в журнале «Большая библиотека»)
 

Беседовал(а) Живаева Валентина