Военное лихолетье и судьбы пантыльчан

В деревне Пантылка, ввиду ее удаленности, от других населенных пунктов, узнали о начале войны где-то на третий-четвертый день, потому что в деревне не было ни радио, ни электричества, да и районная газета доставлялась приблизительно через неделю после ее выхода. Поэтому узнали, когда из сельсовета принесли первые повестки о явке некоторых мужчин Пантылки в военкомат. В частности, первые повестки получили Иван, Андрей, Николай, Виталий Сухановы, Степан и Гавриил Мельниковы.

В эти черные дни для страны и для каждой семьи рыдали почти все бабы, мужики мужественно крепились, не подавая вида расставания с женами, с детьми, с отцами и матерями. Иван Суханов, избранный первым председателем  колхоза имени Кирова еще в 1938 году, собрал собрание и поставил вопрос о его переизбрании. То же самое сделал и Степан, как его заместитель.. И хотя все бабы плакали навзрыд, но понимали, что этот вопрос надо решать и брать всю ответственность за колхоз и за воспитание детей на себя. Правда, пока оставались еще из старших - Михаил Суханов, из младших - Николай Мельников, Владимир и Василий Сухановы, но все понимали, что вот- вот придут повестки и им.

Председатель колхоза предложил избрать председателем вместо себя жену Николая Александру Суханову. Она ни в какую не хотела надевать этот тяжелый «хомут» на себя. Но одновременно и понимала, что кроме ее больше некому возглавлять колхоз, хотя очень и не хотелось этого делать. 
- Мужики, пока же не пришла повестка Мишке? Может, его изберем председателем? – предложила Анна – жена Ивана.
- Ты что с ума сошла? Хочешь, чтобы он проиграл в карты весь наш колхоз? – горячился Иван. И продолжал: «Я не снимаю свое предложение и предлагаю еще раз Саньку». Сама она на предложение Ивана ответила витиевато:
- Пока соглашусь на временное руководство. Вдруг кого-нибудь из мужиков вернут обратно в колхоз. Может, по состоянию здоровья или еще что найдут. Не забывайте, что у меня уходит на войну муж Николай, а при мне остаются здесь еще четверо сыновей, свое хозяйство и дом – продолжала Санька.

С ее пожеланием на временное исполнение обязанностей председателя почти все согласились, кроме ее мужа Николая. Он предложил в председатели мать Андрея Аграфену. Та стала сердито отказываться, мотивируя это тем, что она может руководить только в своем доме да и то, не всегда. Особенно теперь, когда бразды правления домом плотно взяла в свои руки Алевтина - Между Алевтиной и Аграфеной к тому времени началась очень серьезная вражда.. К тому же ей вспомнят, что она из так называемых середняков, хотя сама она не любила это слово и никогда не считала себя середняком.

Собрание при одном воздержавшемся постановило избрать временно председателем Суханову Александру Ивановну. Ее заместителем пока рекомендовали жену Степана Ариадну Мельникову. Что касается остальных должностей, то это оставили на усмотрение председателя и его заместителя.

Буквально через день все вызванные повестками мужики поехали в город Слободской в военкомат. Егорке запомнились и въелись в голову лишь слезы баб, жен и детей. Но он почему-то не плакал, как будто бы предвидел, что его тятька вернется обратно домой.
         Мужиков сопровождали на двух лошадях Санька и Адка (Ариадна). В помощники они себе взяли Николая Мельникова, это на случай, если вдруг на обратной дороге что-нибудь случится с лошадьми или с их сбруей, тут нужен, понятно, мужчина, хотя он еще пока что парень.

В Слободском ждали все трое до вечера, когда пантыльские мужики пройдут медицинское освидетельствование. Наконец, объявили решение и сказали где с утра завтра собираться. Оказалось, что все прошли комиссию и признаны годными, за исключением Андрея и Гавриила. Андрея пока оставили в колхозе сроком на два-три месяца. Медкомиссия признала у него якобы косоглазие и через два-три месяца проверят его годность еще раз для служения в Красной армии. У Гавриила признали дистрофию и тоже пока оставили для работы в колхозе.

От радости Андрей всех пригласил в гости к своей тетке Анне, проживавшей в поселке Первомайском под Слободским. Это решение он объяснил просто:
- Завтра, мужики, вам надо рано утром собраться возле райвоенкомата, съездить обратно домой уже не удастся, поэтому приглашаю всех в гости. Выпьем с горя, может быть, последние часы видимся, жены Саня и Ада попрощаются со своими мужьями, ну а мне, видимо, судьбой отмерено еще два или три месяца свободной от армии и войны жизни.

Правда, Иван не поехал в гости, а решил отправиться к двум своим сестрам, которые проживали в городе. Остальные приехали в Первомайское, купили по пути водки и Андрей объяснил тетке Анне, что они подъехали для того, чтобы завтра проводить в армию Виталия, Николая и Степана. Она посочувствовала им и сказала, что на этой неделе получили повестки явиться в военкомат и два зятя ее дочерей. На днях тоже пойдут в военкомат на комиссию. Андрей посочувствовал ей и пожелал, чтобы они вернулись обязательно домой после войны.

Проводы со слезами на глазах прошли, как говорили в армии, штатно. Осушили все закупленные бутылки водки, жены поплакали, давали советы, как вести себя на поле боя, как уберечься от первой пули, не забывать своих детей и жен. Андрею и Гавриилу все завидовали, но понимали, что очередь скоро дойдет и до них. Спать легли поздно. Анна постелила отдельно на сеновале постели Николаю с Санькой и Степану с Адкой. Остальных она устроила на ночлег в сенях. Что было на сеновале у подвыпивших серьезно Сухановых и Мельниковых, никому неизвестно, но думается, что в эту ночь, может быть, сказано было друг другу все самое важное, чего они не успели сказать в те мирные годы их совместной жизни. На другой день проводили мужиков на войну от военкомата вплоть до автомобилей полуторок, которые стояли напротив райисполкома города.  Санька и Адка плакали навзрыд, у некоторых мужиков также выступили слезы. Увезли мужиков в сторону областного центра, в город Киров. А там - на железнодорожный вокзал, который тогда назывался еще в народе железнодорожной станцией.

Возвращались домой, в Пантылку впятером молча. Александра и Ариадна почти не проронили ни одного слова за четыре часа с остановками в Понизовье и в Ильинском. Приехав в Пантылку, Андрей взял под руку Александру, Гавриил – Ариадну, и проводили их каждую до своих домов. Николай распряг обе лошади, отвел их в поскотину на кормление, и вернулся домой. Мария Мельникова была очень довольна, что ее муж и сын вернулись назад. Считала, что это награда от бога за их полубедное существование. Теперь вся семья из пяти человек осталась пока нетронутой. Речь идет не только о самой Марии, Гаврииле, Николае, Валентине, но и о Галине – их младшей дочери, которая закончила в 1941 году уже семь классов. 

В деревне долго ждали первых писем с фронта. Наконец первые треугольники военных писем появились в Пантылке. Александра и Мария Сухановы радовались хотя бы тому, что два брата Николай и Виталий пока оказались в одном батальоне. Думали, что им легче будет от этого воевать против фашистов. Иван попал куда-то в пехотную часть, находящуюся пока где-то под Москвой.
От Степана писем долго не было. Ариадна не знала, что и думать. Наконец, где-то месяца через два пришло письмо и от него. Он написал, что ранен и находится в госпитале где-то на Украине. Ариадна расплакалась, читая его письмо:
- Вечно не везет моему Степе. У всех мужья живы и здоровы, а тут в первом же бою получил ранение. За что нам такое наказание? Что мы живем лучше других или работаем хуже? Да и куда же его занесло, на какую-то Украину?

Однако война не отвечает на такие вопросы. Как принято справедливо говорить, что на войне наоборот погибают самые хорошие и ответственные люди. Заканчивался первый месяц войны. Он был для многих людей печальным месяцем, так как наши войска отступали почти по всем направлениям. Многие части оказались за линией фронта, почти без оружия, без еды, без надежды выбраться к своим. В частности, в начале августа Марии пришла почти, что похоронная бумага, в которой говорилось, что ваш муж пропал без вести. Александра стала беспокоиться и о судьбе Николая. Написала ему срочно письмо на номер воинской части, и где-то через три недели, получила ответ, что он сам в госпитале, но рана несерьезная. Но где-то через месяц получила официальную похоронную. Что качается Витьки, то во время отступления он исчез: то ли погиб, то ли где-то ранен, то ли попал в плен. Пошла она к Марии, проплакали с ней весь вечер, но у обоих теплилась надежда: раз пропал без вести, то может быть, еще найдется.

Андрея вызывали в райвоенкомат в середине сентября, вместе с дядей Михаилом. Оба вернулись назад. Якобы косоглазие у Андрея сохранялось, а у Михаила признали признаки сахарного диабета. Поэтому на другой день они вернулись вместе домой.

После возвращения мужиков бабы надеялись, что, хотя бы два мужика будут работать в колхозе, а это уже что-то. Поэтому председатель решила оставить Андрея счетоводом и одновременно бригадиром. Правда, Ариадна начала поговаривать председательше, что неплохо бы передать пост заместителя председателя от нее также Андрею. Но две женщины, поговорив друг с другом, решили, что им легче договориться между собой, чем с Андреем. 
Бабы вместе с Андреем, Михаилом и Гавриилом начали сенокос. У многих женщин, проводивших на войну мужей, производительность труда резко упала, особенно у Марии Сухановой. Она больше плакала, чем работала, особенно тогда, когда получила, почти что похоронную. В доме воспитанием четырехлетнего сына Димки и новорожденной Раи занималась Катя, которой к тому времени исполнилось пока что шесть лет. Поэтому она таскала Райку на кормление грудью два раза до обеда и столько же или больше раз после обеда. К Ариадне носила на кормление Сашку свекровь Евфросиния. В таком же положении оказались и только что рожденные дети у Алевтины и Анны. Обеим им разрешалось уходить с покоса домой кормить детей грудью, если некому было их нести или тащить их на покос. 

Понятно, что с уменьшением трудоспособных лиц мужского пола с сенокосом не управились к моменту поспевания ржи. Хорошо, что до ухода на фронт, председатель колхоза Иван откуда-то привез жнейку для уборки озимых и яровых культур. Правда он утверждал, что она больше подходит для жатвы ржи, чем ячменя, пшеницы и овца. Как известно, у ячменя, пшеницы и овса стебель был намного ниже (меньше), чем у ржи. Жнейка фактически выручила колхозников, потому что исчез ручной труд, который был переложен на лошадей и жнейку. В жнейку запрягали трех лошадей, сажали слева сильного мужика, который сгребал на ходу большие охапки ржи, справа садился ямщик для управления двумя лошадьми, идущими рядом, а на ведущую лошадь верхом сажали подростка, и дело уборки ржи шло довольно быстро. В это лето всей бригадой жнецов руководил Андрей, его помощниками были Аркашка,  и один из десятилетних «мальцов» Генка Суханов (третий по старшинству сын Николая). Так как жнейка требовала трех лошадей, то ведущей или направляющей называлась лошадь, идущая впереди. На ней и сидел верхом Генка.

Сжатую рожь дальше бабы связывали в снопы, а из них формировали суслоны. После жатвы, как всегда, был обмолот ржи. Пока что было кому из мужиков стоговать солому, подносили женщины, они же веяли и обмолоченную рожь. Молотилкой руководил Андрей, лошадьми молотилки управляли Генка и Витька (младший сын Михаила). Все работали где-то с восьми часов утра и девяти часов вечера. Причем, никто не роптал потому, что убирали свежий урожай, часть которого достанется и им. Заработанные трудодни несовершеннолетними начислялись взрослым членам семьи. На собрании решили поддержать работающих людей раздачей части зерна ржи колхозникам. Так как уполномоченного от райисполкома никого в деревне не было, то решили это сделать пока что тайно. Андрей прикинул, сколько им надо сдать по плану зерна государству и определил примерную урожайность ржи. Получалось, что урожайность этого года вполне позволит выполнить план заготовок, и будет определенный остаток для поощрения колхозников. Вот почему первую раздачу ржи решили провести тайно с тем, чтобы не забрали у них и все остатки в распоряжение государства. Причем, чтобы никто не возмущался и не написал доносов, решили раздать рожь поровну на каждую душу работающего населения. Конечно, если бы кто-нибудь проболтался или написал донос, то дело закончилось бы для руководителей колхоза уголовным делом, а в условиях войны, возможно, и уголовным сроком. Но, к счастью, таких людей не нашлось, чем очень гордились председатель и счетовод. Оправданием для них было то, что людям деревни надо же было чем-то питаться, что-то есть, для того, чтобы производительно работать и дальше. И понятно, что без хлеба в деревне жить невозможно. К тому же руководство колхоза поступило очень правильно в том, что раздать колхозникам решили самую, что ни на есть малую долю ржи, так сказать, поощрить их на хорошую работу.   

Август в сорок первом году выдался знойным и без дождей, что радовало колхозников, так как работ предстояло выполнить еще достаточно много. Несмотря на труднейшее начало войны, когда советские войска отступали повсеместно, люди нашли в себе силы не только работать за себя, но и за тех, кто был уже на фронте. Не оставили голодными и те семьи, у кого не хватило зерна и муки на выпечку хлеба. Еще до ухода на фронт председатель попросил многодетным семьям Николая и Виталия оказать сельчанам помощь пока как бы на возмездных началах. Это означало, что семьи, получившие помощь зерном или мукой, должны были вернуть осенью после сбора свежего урожая столько же, сколько они заняли у соседей. К тому же в июне, июле появились ягоды земляника, черника, в августе малина и черемуха, первые грибы. Поэтому выжить первое лето сорок первого года было нелегко, но по сравнению с последующими военными годами, это были еще семечки, как потом говорили люди друг другу, вспоминая лето сорок первого года. 

В конце августа колхоз приступил к жатве яровых культур. Бригадир Андрей определил, где высота стеблей ячменя позволяет пустить жнейку, там жатва будет с использованием жнейки, а где не позволяет, там придется жать вручную. Поэтому две женщины, а точнее еще девушки – это Верка и Валька, присоединяются к мужской бригаде жнейки, а все остальные – с серпами направляются на ручную, традиционную уборку ячменя.   

Через месяц после похоронной на отца Николая Суханова, пришла повестка и его сыну Владимиру. Володю направили на Дальний Восток куда-то на заставу на советско-китайской границе. Все в деревне были очень обрадованы тем, что молодой парень, почти на отлично окончивший семилетнюю школу, будет пока что охранять границу, а не воевать. Хотя советско-китайская граница в те годы не была спокойной, тем более что Япония была союзником Германии. Но все в деревне надеялись, что Володьке повезет больше, чем другим мужикам и парням. И действительно, как будет показано ниже, судьба обошлась с ним очень благосклонно, так как службу в 80-е годы он закончил в звании полковника пограничных войск СССР. Но граница оказалась ненадежным тылом, а тоже местом постоянных стычек. Об этом свидетельствует уже первая награда Владимира, полученная им в начале сорок второго года – медаль «За отвагу».

 В середине сорок второго года колхозников постигло еще одно разочарование. В колхоз приехал председатель сельского совета с каким-то военным майором «для призыва» двух самых лучших лошадей на нужды фронта. Они зашли сначала к председателю и вскоре вместе с ней начали прямо на улице осматривать всех лошадей колхоза. Выбор пал на жеребца красавца гнедого Мальчика и на молодую не менее красивую саврасую Муравку.

Дальше Мальчика и Муравку Андрей подвел ближе к членам комиссии. Муравка стояла перед ними спокойно, как бы ожидая своей участи. Мальчик играл то ли своей молодостью, то ли возмущался отправкой на фронт. Возмущение это выражалось в том, что он пытался рыть копытом впереди себя землю, ржанием, скрежетом удил узды, и попытками вырваться из рук Андрея. Понятно, что ничего из этого у него не получалось. Муравка внешне была спокойной, хотя скрежет удил узды тоже был отчетливо слышен.

На проводы лошадей собралась вся деревня, начиная от старших и средних по возрасту до самых маленьких детей. Этот случай запомнил на всю жизнь уже и Егор, которому было тогда всего-то около три с половиной года. Ему было до слез обидно, что вот таких красивых лошадей забирают на фронт.
Дальше, осмотрев лошадей, уполномоченный остался доволен их видом и здоровьем. Сказал, что они вполне пригодны для строевой армии. Председатель угрюмо молчала и только кивала головой, в знак согласия с уполномоченным. Дальше пообедав у председателя, последовала команда майора: «Запрячь одну лошадь, и назначить председателю сопровождающего лошадей до Ивакино». Выбор председателя пал на Андрея. Он начал отказываться, понимая, что его могут с этими же лошадями забрать и на фронт. Обстановку разрядил все тот же майор.
- Бригадир, стыдно рядиться с женщинами. Если уж вы почему-то не призваны на войну, то имейте, хотя бы мужество довести лошадей до Ивакинского сельсовета.

После этих слов майора, Андрей без всяких возражений отправился на скотный двор, запряг в телегу свою бывшую любимицу Стрелку, подъехал к дому председателя и распорядился, чтобы Мальчика и Муравку привязали к кошевке. При прощании с лошадьми, так нужными колхозу, все бабы и дети, включая Егорку плакали, понимая, что если уж мужики погибают и никогда не вернутся, то уж лошади и подавно больше не возвратятся в деревню. И вот майор с председателем сельсовета тронули в путь свою лошадь, и следом за ними последовал Андрей с двумя лошадьми. Приехали к вечеру в Ивакино. Перед деревней стоял тогда большой колхозный двор, поэтому повернули ко двору, где уже стояло примерно более пятидесяти коней из других колхозов сельсовета, готовых к отправке. Майор показал место Андрею, куда следует привязать пантыльских лошадей. Андрей последний раз погладил Мальчика и Муравку, дал им немного хлеба, который он захватил с собой, взял каждую лошадь за шею, поцеловал их и отправился обратно домой. Тем более, что майор с председателем сельсовета никуда его не приглашали и не заставляли подписывать какие-либо бумаги. К тому же, пока он прощался с лошадьми, председатель с майором уже ушли в Ивакино в сельсовет. А Андрей вернулся благополучно домой, чему Алевтина была безмерно рада. А вот у Егорки этот счастливый для семьи вечер почему-то не отложился в памяти.