Божий дар

  В одной книжке написано «Бытиё определяет сознание». Мы с этим согласиться не можем. Нет, господин философ! Ты, хоть и головастый, но тут не прав. Всё, дорогой товарищ, очень даже наоборот - сознание определяет бытиё! Может возникнуть ехидное любопытство. Что есть «сознание»? И чьё, с вашего позволения, бытиё? Отвечаем. Сознание – это то, что сейчас читает. А бытиё принадлежит Глафире Данилевской. Глашина невесёлая жизнь, становящаяся с каждым днём всё грустнее.
Красивая женщина, как и её фамилия. Да, звучная, благородная.  Не то, что Чуркина, Золотухина, Хомутова или Бабенко. Потому как, вышла Глаша замуж за сына земского доктора. Влюбился Ваня, поражённый её лицом, телесным строением, не знающей лукавства душой. И голосом. А после совершил отважный поступок, вопреки папашиной заносчивости перейдя в разряд крестьян. «Ну, как знаешь! Свобода воли!» -  сказал Ване доктор и от «позора», как ему казалось, наши края оставил. Блестя пенсне, потным носом и замочками саквояжа – дело было перед Медовым Спасом.
Добавим о голосе. Поёт Глафира на клиросе. Да так, что заслушаешься, восхищаясь высотой звука и силой веры, в звуке содержащейся.   
Но красота от горя не избавляет. А чистота души (совесть, значит) порой только добавляет мучений.  Потому, что Глафира, считай, вдова. Как ушёл на фронт её Иван, так до сих про ни слуху, ни духу. А идёт восемнадцатый год, уже который месяц, как большевики с немцами мировую подписали. Но Вани всё нет. Убили? Другую женщину сыскал? Одному Богу известно. Хотя с новой женщиной сильное берёт сомнение. Не для того он с папашей рассорился, чтобы после прелюбодействовать. При том, что в Збруевке (нашей деревне, значит) кроме Глаши у Вани дитё растёт. Малец Евгений. Женечка. Так выпало по Святцам – крестить ребёнка в честь священномученика епископа Хер… Херсонесского Евгения. Язык вывернешь, произнося.   
А раз нет у молодой, на загляденье красивой бабы поблизости супруга, то можно Ваню и заменить. Так у нас кое-кто считает. Ну и пристаёт, пользуясь любым свободным случаем: когда Глаша вечерним часом из церкви возвращается, когда сено в сарай ложит, когда в бане находится. Даже там.
Только Глаша воды горячей в кадку нальёт себя и мальчонку обмыть, дверь распахивается и лезет Смирнов:
- А не потереть ли тебе спинку?
- Иди к лешему, Ирод! А то кричать буду.
Смирнов теперь у нас главное начальство. Теперь ему всё можно – хоть в баню чужую, хоть в амбар, хоть в лавку бесплатно.  Был последней дрянью ленивой, а после того, как большевики власть присвоили, превратился в «зампредгубисполкома». Язык сломаешь, говоря. Живёт, наглец, в барском доме, на коляске разъезжает, да водку пьёт, придумывая, кого бы к ногтю прижать. 
Ещё мельник с Глаши жадных глазёнок не сводит. Старый боров, а туда же, под юбку норовит.
- Будешь у меня, как царевна, - говорит, - если отдашься. Леденцы каждый день сосать, пряники грызть, бусы разноцветные носить.  Мукой с ног до головы осыплю, коли на любовь мою ответишь соответственно.
А как ответить, если венчаная? Если клятву верности пред алтарём давала?  Тем более, что Ваню ждёт и любит с прежней силой. Одно спасение – красоту свою таить. Вот и ходит Глаша чёрным платком обмотанная, да в старой кацавейке, стройность тела прячущей. 
Дальше.
Праздник Вознесения выпал в этом году на двадцать четвёртое мая. Конец весны, а будто середина лета: черёмуха, забыли, когда отцвела, берёзы и клёны в полной листве, крапива чуть не по пояс, лопухи размером с блюдо. Солнце жарит так, что тепла на всю ночь хватает. И вода в Волохонке (реке, значит) тёплая, успокоившаяся, точно и не бушевала половодьем, заливая талой мутью берега.
Тут новая у Глаши беда. Заболел сынишка. Пока она полоскала белье, пока половики вальком колошматила, чуть дальше резво бегал по водице, мальков пугая, и простудился. Да так, что горит жаром, хрипит, из носика ленты зелёные лезут, и всё время просит:
- Пить, маманя!
А сам встать не может, третий день лежит на постеле.
Надёжных средств от простуды известно два - водки с перцем стаканчик или евхаристия с дальнейшим молебном «О здравии». Но как ребёнку водки, да ещё перчёной? Никак, если не хочешь, чтобы дураком безмозглым вырос, как тот же Смирнов. Тогда милости просим в храм на таинства.  А как в храм, если он на замке? Если отец Митрофан уже неделю, как пропал? Уехал в город, в Епархию за лампадным маслом и свечами, и нету батюшки! То есть, ещё одна скорбь.
От подобного стали залезать в сознание бедняги чёрные мысли – камень на шею и бултых в Волохонку! Понимает Глаша, что грех, а отстать от помыслов не может, присосался к мозгу лукавый, точно пиявка. Она и псалом пятидесятый, и макушку вначале святой водой, а после крестным знаменем, и образ ко лбу. Не помогает. Помогает, но не то, чтобы надолго. Ну не ходить же с иконой вместо козырька? Люди засмеют.
Чтоб отбиться от идеи навязчиво-пагубной решила Глафира изнурить себя движением, тем более, повод: чистоту в избе навести, образа от копоти избавить, а перед сном ум, дьяволом помрачённый, акафистом на «Вознесение» занять. Читать Глафиру отец Митрофан выучил, когда она на клирос заступила. Ещё до замужества. И книжку акафистов подарил. 
Ну и… Поскоблила полы, половики свежие расстелила, стёкла протёрла и остальное. Затем, к вечеру уже, переоделась в праздничное, платок чёрный сменив на белый, и за акафист принялась со свечкою в руке.
Читает Глаша текст, а сама думает. О том, что на небо улетая, Господь «радость сотворивый учеником», а простому народу дать радости не сподобился. А ей бы капельку. Самую малость -чтоб сил доставало надеяться и терпеть. Надеяться на возвращение Ивана, терпеть бытиё своё горемычное. Терпеть и отбиваться от приставаний Смирнова и пузатого мельника. Смирнов мало того, что кобель, так и чувства Глашины обижает. «Ты, - говорит, жуя цигарку, - дура! Нету Бога! А в церквы мы потом картошку хранить будем. Или собрания устроим, митинги разные!»
Вот чтобы это переносить. Иначе камень на шею и в Волохонку! Прежде, конечно, Женечку отвезя к старшей сестре в соседнюю Малаховку. С моста… Ночью лунной, под комариный вой. Бултых, и в черноту на дно глубокое водоросли глотать и задыхаться… А после в ад. И пусть!
Читает Глаша акафист, слёзы глаза заливают, Женечка в забытьи вскрикивает. Дочитала, дала сынку водицы. А потом и сама прилегла к нему, жар его болезненный ощущая. И уснула…
А на рассвете, уже когда свет оконный стал в избу робко поступать, очнулась Глафира от говора мужского и аромата. Вначале, конечно, говор услыхала, а после аромат. Такой же, каким ладан малиновый в церкви пахнет. Но тоньше, слаще, благодатней тот небесный аромат был.
Привстав на постеле, видит Глафира сидящих за столом людей, беседой занятых. Четверых. Стол, на котором Глаша книжку акафистов и недогоревший свечной кусочек оставила, находится в углу под образами.  И в те мгновения окутан голубым самосветящимся туманом, угол озаряющим. Трое сидят на лавках вокруг одного. Слушают, сами голоса подают. А о чём беседа, Глаша понять не может, от того что речь этих людей чуждая. И ещё не понять ей, как они в избе оказались? Потому как перед акафистом заперла она сени на засов и крюк наброшенный, чтобы Смирнов или мельник к ней не проникли. Это уже давно – запираться.
Так же смогла она увидеть, что трое одеты обычно, а тот, которому они внимают по-городскому. Ровно, как доктор одевался – костюм и тоже с галстуком.
Глаша села, платок оправила и…
- Проснулась, Глашенька? – ласково спросил человек в городском костюме. – А мы уж заждались.
И уразумела Глаша (дрожь пошла по телу, сердце восторгом заколотилось), что это Спаситель её посетил!
- Иди к нам, не бойся. Иди, милая…
Он! Господь в воскресшем теле! Но не такой, как на образах: старше, волосы короткие, плешь посередине. Но бородка и усики иконописные. И глаза, полные любви и понимания.
- Удивляешься костюму? Это, чтобы меня не узнали. Рано мне в истинном облике являться, - ответил Спаситель на мысли подошедшей к столу Глаши. – Знакомься! Это Пётр (один, самый седой, склонил голову, это Иаков (второй, самый из них кудрявый, тоже нагнулся), а это брат его Иоанн. Иоанн вскочил (и сразу сел). Был он самый молодой и безбородый.
Ноги Глаши дрогнули и захотела она пасть перед Спасителем и апостолами на колени. Но и здесь Господь упредил:
- Не надо. И касаться нас не надо, Глаша, а то не понесёшь. Так вот. Перед тем, как улететь, хочу сказать тебе несколько слов. Первое. Я терплю и тебе велю.
И ощутила в себе Глафира силу и крепость в нервах необыкновенную.
- Второе. Нет большей любви, как принести себя в жертву. Жив твой Иван, и завтра же ты его увидишь. И третье. Запомни – Я всё, слышу, всё вижу и всё знаю.  И в молитвах книжных не нуждаюсь, так как слушаю, гляжу и разумею сердце. Приведи ко мне Евгения. Приведи, он не спит.
И точно, обернулась Глафира, а сынок сидит на постеле и улыбается.
Бросилась Глаша к нему, схватила за ручонку и к Спасителю обратно. А тот уже стоит возле стола, его насквозь преодолев, будто и стол тоже из воздушного тумана, а не из дерева.
- На! – Господь сунул руку в пиджак и вынул из кармана карандашик. – Художником будешь.
Отдал и положил руку свою на голову мальчонке.
- Не болей. Ни сейчас, ни в будущем. И, как огня, бойся лжи.
И тут Глафира не удержалась. Схватила Спасителя за руку и припала благодарными губами к его кисти.
- Эх, женщина… - вздохнул Господь. – Ты как Ева неразумная. Предупреждал же тебя – не понесёшь. Ну мне пора. Нам пора. И помни, что я тебе сказал. Помни…
После этих слов, серебряный туман сгустился, усилился в аромате, и Спасителя с апостолами плотно окутал. Окутав, стал таять. Когда растаял, в избе никого уже не было.
А Глаша упала без чувств.
***
Очнулась Глаша уже ясным днём. Первоначально в сомнении – а не пригрезилось ли ей ночное чудо? Нет, не пригрезилось. Первое опровержение - её Женечка. Бодрый, румяный и здоровый! С красным карандашиком в руке. Откуда у него карандашик? И не хворает почему?
Второе опровержение грустнее – не может Глафира слова сказать. От Святого Духа, хлынувшего в мозг, онемела Глафира навеки. То есть, «не понесла» запретного прикосновения к Господу. И так, и эдак молвить пыталась… Нет больше голоса. Ни ноты.
А под вечер приковылял к нам в Збруевку Иван Данилевский. Приковылял, потому как перемещался на искусственной ноге, «протэзом» называемой. С Георгиевским крестом и рассказом о том, что было. Было ранение, госпиталь и благодарность врача. Госпитального – служил и воевал Иван при полевом лазарете, как знаток медицинских основ. К тому ж, по пословице - «мир тесен». Оказалось, что госпитальный доктор по фамилии Куприянов, учился вместе с папашей Ивана в университете. Поэтому и приблизил. А потом прилетела в операционную палатку от немцев граната, и заслонил от неё Иван собой Куприянова.
Приехал Ваня к нам в деревню за женой и сыном – какой из одноногого крестьянин? Приехал забрать семью в далёкий от наших краёв Петроград. В больницу, где теперь спасённый им Куприянов лечит. Именно он добыл Ивану должность больничного сторожа. Вместе с комнаткой там же, при больнице. Хорошая комнатка, с видом на статую Боткина.
Иван с утра до вечера на больничной территории. Ночами, когда болит оторванная взрывом нога, учит латынь, чтоб узнать, как по-научному называются человеческие внутренности, которых он нагляделся досыта.
Глаша большей частью находится дома. Готовит, поливает герань, убирается и читает евангелие, разумея в нем непостижимые обычному сознанию глубины и высоты. Жаль, поделиться не может. В церквь Глаша не ходит.
Женечка вырос, поступил по слову Спасителя на художника. Никогда не болеет. Как говорится – кровь с молоком!
О том, что было в детстве, вспоминает с трудом - дети слабы на зрительные подробности. Но карандашик бережно хранит. И наказ не лгать исполняет. Что-то от встречи с Богом в нём всё же осталось. Которое талантливый, подающий большие надежды Евгений отметил картиной. Дипломная его работа.
Что он Ленина вместо Христа изобразил, можно принять за аллегорию, скрытый от атеистов намёк. А можно предположить, что Бог для него Ленин и есть. Как для миллионов его современников, исключая нас с вами, конечно.  Нас с вами…


*Данилевский Е. И. «Разговор по душам»