Е. П. Фадеева яркий образ русской дворянки

Образ старой дворянки ярко передан в русской классике, в романах Достоевского, Гончарова, Тургенева и других писателей. Так Иван Гончаров в романе «Обрыв» так пишет о своей героине: «В лице бабушки, конечно, мне прежде всего рисовался идеал женщины вообще, сложившийся при известных условиях русской жизни в тот портрет, который написало мое перо», «в бабушке отразилась вся старая русская жизнь...», «нравственная сила, энергия характера и простой, но глубокий ум бабушки».
Несомненно, ярким образом русской дворянки является личность Елены Павловны Фадеевой, бабушки Елены Петровны Блаватской и Веры Петровны Желиховской.
Вот что писали о ней в своих воспоминаниях близкие ей люди:
«Высокая, очень полная барыня, с добрым и ласковым лицом, в которой я не сразу признала свою дорогую бабушку, крепко обняла мою маму…
Бабушка моя, очень умная, ученая женщина, между прочими многими своими занятиями любила собирать коллекции бабочек, знала все их названия и нас учила ловить их…
И бабушка, которая сама всегда бывала занята и умела найти всем дело — и большим, и маленьким, с особенным искусством, придвинула мне ящик с игрой, называемой casse-t;te …
Наша бабушка и ее кабинет»: «...я мало знаю наук, которых бы она [Е. П. Фадеева] не изучила основательно. История, география, ботаника, археология, нумизматика — во всем она была специалист! Все эти знания она приобрела не с помощью дорогих учителей, а лишь благодаря собственному неустанному труду, любознательности и настойчивому рвению к познаниям. Хотя она принадлежала к одному из первых княжеских домов России, но отец ее, князь Павел Васильевич Долгорукий, был человек небогатый; бабушка детство и юность свою провела почти безвыездно в деревне и всеми необычными своими знаниями исключительно обязана себе одной».
Желиховская В.П. Мое отрочество. Из детских воспоминаний. СПб., 1893.

«Бабушка по обыкновению все объясняла мне терпеливо …
Бог у всех народов – Один!.. Калмыки – выходцы из Азии; там многие народы монгольского племени, все китайцы, японцы, жители Кореи и острова Цейлона – буддисты, почитают пророком Будду, своего учителя, который жил гораздо ранее, чем Иисус Христос родился на земле. Он был очень умный и добродетельный человек и проповедовал очень чистое, нравственное учение...
– Так зачем же калмыки поклоняются каким-то куклам из глины? – прервала я.
– И даже очень уродливым куклам: с несколькими руками, с синими, красными и золотыми лицами! – засмеялась Леля. – Я ведь помню, у вас в Саратове в кабинете стоят бурханчики.
– Да, но не надо думать, что они им только поклоняются. Буддисты, как и мы, признают невидимого, всемогущего Бога, Создателя и Творца всего. А пророку своему – Будде выдумали очень некрасивую наружность, как и другим еще своим вымышленным божкам. Им молятся, кланяясь их изображениям и принося им дары, как мы молимся иконам.
– Какие дары?.. Подарки?.. Зачем им?
– А вот имей терпение... Вот нам дают чай, и ты сама сейчас увидишь! – отвечала бабушка, хорошо знавшая обыкновения калмыков.
В ожидании она указала мне на какой-то бочонок, окрашенный красной краской и узорами, точно надписями; он стоял возле шкафчика с их глиняным божком, на плоской стороне, а с другого конца у него торчала железная ручка, точно у кофейной мельницы.
– Это у них замечательный молитвенный аппарат, – засмеялась бабушка. – Внутри этого бочонка длинный-предлинный лист бумаги, на котором написаны молитвы, наверчен на деревянный стержень, к которому приделана эта ручка. Если ручку вертеть вправо – лист разворачивается, а если влево – наворачивается опять на скалку... Так, по их мнению, что проговорить молитвы, что развернуть их – все равно!.. Вот, когда им лень в определенное время молиться или некогда, они подойдут и скоро-скоро завертят ручку: развернут и снова навернут молитвенный лист. И считают, что помолились!...
Она (бабушка тоже была очень занята устройством своего удивительного кабинета, о котором можно было бы написать целые тома, – столько было там редкостей…
Надя, кто этот господин в мундире? Он так похож на бабушку.
– Немудрено! – засмеялась Надя. – Это ее отец! Дедушка наш – князь Павел Васильевич Долгорукий. [1] А вот это – бабушка моя, княгиня Елена Ивановна… [2]
– Если ты хочешь о них все знать, спроси бабушку! – посоветовала мне сестра. – Она мне рассказывала!.. Так интересно!.. Особенно про этого, – который указ царя Петра Великого разорвал, – князя Якова Долгорукого! [3]
Она указала на небольшой портрет масляными красками…»
[1] Долгоруков Павел Васильевич (1755–1837) – генерал-майор, прадед Е.П.Блаватской и В.П.Желиховской, его жена – Генриетта Бандре дю Плесси (ок. 1767–1812).
[2] Бандре дю Плесси Елена Ивановна (урожд. Бриземан фон Неттиг) – жена генерал-поручика Адольфа Францевича Бандре дю Плесси (1729–1793), прапрабабушка Е.П.Блаватской и В.П.Желиховской.
[3] Долгоруков Яков Федорович (1639–1720) – боярин, сподвижник Петра I, приказной судья, генерал-пленипотенциар-кригс-комиссар (1711–1716), с 1717 г. председательствовал в Ревизион-коллегии, являясь строгим и неподкупным контролером доходов и расходов казны. Как гласит предание, Долгорукий, заседая в Сенате, не пожелал подчиниться императорскому указу, отягчающему жизнь народа, разорвав его.

   «Её кабинет был полон замечательных коллекций не только бабочек, но разных зверей и птиц, древностей, монет, окаменелостей и всевозможных редкостей. Многие учёные люди были в переписке с бабушкой и нарочно приезжали издалека, чтоб с нею познакомиться и посмотреть её кабинет... Но я расскажу вам о нём подробнее позже, хотя в то время я ещё была слишком мала, чтоб замечать то, о чём придётся мне говорить с вами, когда я дойду до описания её кабинета.
   Я тогда только знала, что бабушка накалывает бабочек и жуков рядами в стеклянных ящиках с надписями над каждым из них; но зачем ей были они нужны, -- меня совсем не занимало…
Бабушка моя, Елена Павловна Фадеева, была такая замечательная женщина, каких на свете мало.
   Она очень любила серьёзные занятия и такая была учёная, что все изумлялись её глубоким знаниям. Но ещё больше наук и всего на свете она любила свою семью, в особенности нас, своих внуков.
   Она и учила нас, и умела нас забавлять, как никто другой не мог. Я ничего так не любила как её чудесные рассказы и могла их слушать по цельным часам...
Кроме всяких вышиваний, вязаний, плетений, бабушка умела делать множество интересных работ. Она делала цветы из атласа, бархата и разных материй; она клеила из картона, раковин, цветной и золотой бумаги, из битых зеркальных стёкол, из бус и пёстрых семечек такие чудные вещи, что чудо! Она переплетала книги. Сама, бывало, напишет что-нибудь, сама разрисует, сама и в книгу переплётёт... Но всего лучше она рисовала особенно цветы. Мы, дети, были уверены, что не было на свете такой работы, которой бы бабушка не знала!
   Но все эти занятия считались ею пустяками, только отдыхом от серьёзного дела... "Серьёзно" занималась бабушка у себя в кабинете. Там она читала и писала на нескольких известных ей языках; разбирала свои собрания редкостей: камней, раковин, растений; разных насекомых, зверей и птиц; разных древних вещей, -- окаменелостей, монет (старинных денег), рукописей. Всё это она сама распределяла, надписывала и красиво устраивала в шкафах и ящиках под стеклом, на полках и по стенам своего кабинета…
В бабушкином кабинете было на что поглядеть и о чём призадуматься!.. Стены, пол, потолок, всё было покрыто диковинками…
Прислонённое к стене кабинета стояло изогнутое бревно, -- как я прежде думала: круглый, толстый ствол окаменелого дерева. Вот я раз и спросила: что это такое?.. Бабушка объяснила мне, что вовсе это не дерево, а громадный клык животного, жившего на свете несколько тысяч лет тому назад... Этот зверь назывался мамонтом…
Заметив, что такие рассказы меня пугают, бабочка чаще стала мне рассказывать о нынешних зверях, а больше о птицах, бабочках и жуках, которых у неё было множество и в рисунках, и настоящих, только не живых, а за стеклом. Она удивительно искусно и красиво умела устраивать их на веточках, на цветах; будто птицы на воле сидят, летают и плавают; а бабочки и мотыльки порхают по цветочкам. Вода у неё была сделана из осколков стёкол, разбитых зеркал и разрисованной бумаги. Выходили целые картины.
Бабушка всегда говорила, что "плохо то барское веселье, которого с барами заодно не делит вся прислуга". За то же и любили её люди, как, я думаю, мало господ на свете бывали любимы…
Я вприпрыжку побежала в её кабинет; а Лёля тихо последовала за мной. Бабушка ласково, но очень серьёзно взяла её за руку и сказала:
   -- Сколько раз я просила тебя, Лёля, не рассуждать о том, чего ты не понимаешь. Не рассуждать и никогда ничем не важничать, потому что это стыдно и очень глупо!.. Ну, что ты сейчас сказала? Что это значит: простой купец? Горов -- простой купец, а папа большой -- простой губернатор! Какая же тут разница? Оба люди. Вот если б Горов был дурной купец, или папа -- дурной губернатор, тогда было бы нехорошо, потому что дурными людьми быть грешно и стыдно! А если оба хорошие, честные люди, так это совершенно всё равно, кем бы их Бог ни сотворил: барином ли, купцом или мужиком. Родиться тем или другим от людей не зависит, но быть умным и добрым зависит от каждого из нас. И гораздо лучше быть хорошим мужиком, чем дурным господином... Чего бы, например, было тебе гордиться пред Машей, что ты родилась барышней, а она -- горничной девушкой?.. А между тем ты гордишься!.. Я сама слышала, что ты ей вчера говорила, что она должна уважать тебя, потому, что ты -- барышня. Подумай: умно ли это? Разве это твоя заслуга?.. Ей за это тебя ещё уважать не приходится, а скорей ты должна уважать её за то, что она такая хорошая, исполнительная девушка, так о тебе заботится, так хорошо тебе служит и, наконец, потому, что она гораздо старше и умнее тебя. Прежде вырасти и поумней, тогда требуй уважения; а пока будь благодарна за то, что тебя любят и прощают твои глупости и недостатки... А ты знай вперёд, Лёля, что нет на свете, для людей умных и честных, ни важных, ни простых людей; а есть только люди полезные, добрые, умные или дурные да глупые. Первые всегда будут главными, и все их будут уважать. А вторых никто не будет ни уважать, ни любить, как они ни важничай и ни чванься без всякого на то права…
Мы делали ёлку для вашего удовольствия, -- это правда; но наша ёлка стоила недорого. Немножко можно истратить для удовольствия; но много тратить на пустяки -- глупо и даже грешно!.. Когда вырастешь, ты сама поймёшь это.
Ты знаешь, что Христос жил на земле очень давно, когда ещё никто не говорил по-русски, -- сказала она. -- Те люди, которые первые писали о Нём, как Он родился, страдал и умер распятый на кресте, писали на тех языках, на которых тогда говорили: по-гречески, по-еврейски, по-латински. Потом, все другие народы начали переводить священные книги и молитвы на свои языки, и мы, русские, тоже. Только русские перевели нехорошо: наделали много ошибок, которые пришлось после поправлять. Один умный, очень учёный человек, патриарх Никон, -- это всё равно, что архиерей, -- поправил все ошибки и велел напечатать другие книги, уже совсем верно переведённые с греческих молитвенников. Мы ведь переняли свою веру у греков; когда больше будешь, то будешь об этом учиться. Мы все стали читать молитвы и служить в церквах так, как было напечатано в книгах патриарха Никона; а некоторые необразованные, бедные люди не поверили, что он исправил только ошибочный перевод, а вообразили, что Никон совсем переделал их! Свои молитвы сочинил, новую веру выдумал. Ну и стали они говорить, что молиться по этим новым книгам грешно, а что надо держаться книг старой печати. Поэтому они назвали себя староверами, в знак того, что они по старому, по настоящему будто бы верят и в отличие от нас, православных, которые, по их мнению, выдумали себе новую веру... Это совсем не правда! В сущности и мы, и они верим тому же Богу, Иисусу Христу и святым, а староверы совершенно ошибаются, считая нас неверными старой, истинной вере. Надо надеяться, что эти бедные, простые люди поймут свою ошибку, когда больше будут учиться, и все мы, русские, будем одинаково веровать, одинаково молиться и славить Бога в наших православных церквах».
Желиховская В. П. Как я была маленькой. -- СПб.: Издание А. Ф. Девриена, 1898.

«Е. П. Фадеева при всех своих глубоких знаниях и ученых занятиях была так непритязательна в обращении, так искренна и обходительна со всеми, что многие простые смертные, знавшие ее по годам за ласковую, веселую собеседницу, — иные за прекрасную хозяйку, другие — за хорошую рукодельницу, — все за добрую помощницу, всегда готовую услужить и советом, и делом, часто и не подозревали ее глубоких знаний и ученой деятельности. И наоборот: не раз люди науки, хорошо знакомые с ее кабинетом и разнообразными коллекциями, открывали в изумлении рты, когда нянька вызывала ее покормить ребенка или являлась ключница за наставлениями... Потому-то и сказала я, что мало кто знал ее вполне».
Желиховская В. П. // Русская старина. 1887. Март. С. 765.

Фадеевым пришлось бросить хорошо налаженную жизнь в Екатеринославе, в котором они провели около 16 лет, и переехать в Одессу. Вот как описывает это А. М. Фадеев: «Множество забот и хлопот, неизбежных при переезде целым домом с одного места на другое и при новом обзаведении полного хозяйства, не миновало и нас; и после прежних долговременных домашних порядков, трудно было вступить в непривычную колею. <...> Однако... Елена Павловна принялась с неутомимою деятельностью и разумным знанием дела за устройство нашей деревеньки. В самый короткий срок она сделала все, что было возможно, и при очень ограниченных затратах достигла удивительно успешных результатов. Она развела прекрасный сад, большие огороды, насадила виноградники, рощу, построила мельницу, все необходимые постройки и службы и в течение нескольких месяцев превратила дикую запущенную деревушку в образцовое хозяйственное учреждение и приятное летнее местопребывание».
Фадеев A. M. Мои воспоминания // Русский архив. 1891. № 4. С. 465.