Мрамор

Контекст: в атмосферно-андеграундовой обстановке состоялсь премьера спектакля по пьесе Иосифа Бродского «Мрамор». Как сообщают создатели, «трансляция спектакля ведётся непосредственно из Полутора комнат, где Иосиф Бродский жил с 1955 по 1972 годы. Действие происходит во втором веке «после нашей эры» в тюремной камере — «идеальном помещении на двоих» — где пожизненно сидят главные герои: Туллий и Публий. За ними безостановочно наблюдают скрытые камеры».

Я посмотрел спектакль по платной ссылке и поделюсь небольшим откликом.


******


Хемингуэй рассуждал о том, что бедность несёт благодать делать человека зорким. Разумеется, он сформулировал это, разбогатев. О том же – во внешнем благополучии бытия после эмиграции – рассуждал и Бродский: «Свобода перемещения, слова, импровизации – и всё же… И всё же тюрьма. Ибо границы этой свободы определены неподвижной звездой, и всё наше перемещение – лишь небольшое изменение угла по отношению к ней».

Изящно и столь же оторвано от реальности. (Я тоже, в определённом настроении, люблю пошутить, что хожу на работу на Восток, возвращаясь домой на культурно созвучный Запад, если смотреть на компас. С интересом поглядывая на Юг).

Вот эта ловушка «благодати прошлого» захватывает и лучшие умы. Бродский пишет пьесу «Мрамор» в 1982 году. Живя в скромном, но комфорте Нью-Йорка и имея возможность перемещаться во все стороны относительно той самой звезды – Рим, Венеция, Стокгольм, Сауд-Хадли. Если словами поэта, это бытие, которое «переносимо», «поскольку я живу».

И уж точно несравнимо с ленинградской клетушкой многоэтажки с наблюдением за тобой (примерно с начала 60-х годов) ревнивцев всех мастей, от органов власти до официальных литераторов, критиков и цензоров.

Дело в том, что все эти «записки выжившего» или «Не выходи из комнаты» обретают смыслы и видятся ценным свидетельством лишь в одном случае: он выжил, не спился, не сошёл с ума, не наложил на себя руки и не сгинул в безвестности. То есть, всегда постфактум, а не в процессе. Потому что советское бытие Бродского «онлайн» – страдание без знаний о его возможной продолжительности и финале. Но выигравший эту партию у линии собственной жизни воспринимает всё былое спокойно, снисходительно и с долей романтизации, свойственной поэту любого дара. Как Бродский в пьесе «Мрамор», где он даже умно троллит внешнюю свободу, упражняясь в уколах всем – и варварам, и технократичным римлянам; при этом «варвар», по пьесе – человек чувственный, деятельный, но недостаточно образованный и не воспринимающий философии пресыщенной римской империи, обращающей пространства в одинаковый ландшафт под властью единственного императора – времени.

Смею, однако, заметить, что это опять-таки философии победивших и затем прошедших множество кругов земных наслаждений. Или болезнь уставшей от собственного величия цивилизации. Римлянин Туллий и «варвар» Публий общаются с печатью изначальной невозможности понять друг друга, что спасает их от пытки временем, я бы сказал даже – растворения в прах однообразием пожизненного заключения.

Бродский создал интеллектуальную провокацию, при этом (не исключено!) посмеиваясь над критиками, которые отыщут в «Мраморе» влияние Шекспира и Стоппарда. В одном я согласен с ним полностью: с мраморными классиками следует обращаться без языческого пиетета: 14 бюстов в камере Туллия и Публия однажды полетят в колодец башни, и не по причине того, что надоели, неактуальны или разонравились в тюрьме. Если пьеса что-то формулирует в финале (для меня лично, оговорюсь), то одно: нет ничего более пагубного, чем замыкаться в раз и навсегда очерченном (и далеко не всегда осознанном опытно) пространстве, опираясь на тех самых классиков. Катулл, Вергилий, Сенека и Гораций, возведённые до высших смыслов бытия (чем грешат до 90% поэтов) ни от чего вас не спасут и в итоге вызовут отторжение. Эта тюрьма привязанности (к личности, империи, идее) пострашней «полутора комнат» Туллия и Публия в пьесе Бродского.

Но Туллий, приняв снотворное, просит сокамерника дать ему бюсты Горация и Овидия. Он засыпает с ними, и не факт, что проснётся – доза чрезмерная, сердце может не выдержать.*

Как не выдерживает и философия тет-а-тет, пусть даже в самом умном диалоге, но вне действий.

Я хочу поблагодарить Евгения Цыганова, Дениса Самойлова и Василия Михайлова за достойный спектакль по пьесе Иосифа Бродского.


*Финал пьесы:

Публий.
Как же так.  Я же не буду знать, сколько времени прошло. Ведь песочные часы тоже отменили.

Туллий.
Не волнуйся. Я сам проснусь.  Когда семнадцать часов пройдёт. ([Зевает.]) Это и будет означать, что семнадцать часов прошло...  когда проснусь...

Публий.
Как же так...
     [Пауза.]
    
Туллий.
Публий!
    
Публий.
А?
    
Туллий.
Сделай мне одолжение.
    
Публий.
Чего?
    
Туллий.
Пододвинь ко мне поближе Горация.
    
[Публий передвигает бюст.]
    
Ага. Спасибо. И О- ([зевает]) -видия.
    
Публий
([ворочая бюст Овидия]). Так?
    
Туллий.
Ага... чуть поближе...
    
Публий.
Так?
    
Туллий.
Ещё ближе...
    
Публий.
Классики... Классик тебе ближе, чем простой человек...
    
Туллий ([зевая]).
Чем кто?
    
Публий.
Чем простой человек...
    
Туллий. 
А?.. Человек?.. Человек, Публий... ([Зевает.]) Человек одинок... ([зевает опять]) ...как мысль, которая забывается.

          [Занавес.]