Охотничьи рассказы Лёхи Суханова ч 1

      
 Леонид Суханов, капитан милиции, начальник линейного поста МВД на станции Зубарево Заб.ж.д. С 1966 года оперуполномоченный  БХСС Линейного отделения милиции на ст. Шилка. Потомственный  охотник, коренной забайкальский гуран.  Среди его предков по материнской линии были тунгусы из рода хамниганов. Да и он своим смуглым продолговатым лицом был больше похож на тунгуса, нежели на русского. Жил в северных районах Читинской области и охотился с детства. В 17 лет в 1944 году был призван в армию и направлен в школу снайперов. Служил на «Манчжурке» и принял участие в войне с Японией. Чудом уцелел в поединке с японским снайпером и перехитрил его, используя  весь охотничий опыт и сноровку, снеся разрывной пулей противнику половину черепа. Было тогда ему 18 лет. А пуля японского снайпера  угодила в висящий на  груди бинокль и ушла рикошетом в сторону. Этим и последующими  поединками Лёха обеспечил  своей роте переход через Хинган с наименьшими потерями, за что и  был награждён орденом Красной Звезды.  А медалей - целый комплект  и среди них  «За боевые заслуги». И это всего-то за  каких-то там три недели войны! Я с ним провёл много дней и ночей в тайге , выслушав у вечернего костра множество   интересных историй . Да и ни один охотничий и рыбацкий костёр не бывает без забавных историй. Уверяю вас! Всегда найдётся какой-нибудь «чудик» и непременно выложит рассказ об удивительном случае, свидетелем которого был он сам или его друзья и родственники.

       Итак, байки Лёхи Суханова, услышанные  мною  в 60-е годы и включённые в свои рассказы.

                Часть 1

                БУТИХИНСКИЕ   КОНИ.
      Прекрасная забайкальская осень 1962 года.  Окрашенная багрянцем тайга. После очередного напряженного  трудового дня по расследованию преступления на станции Зубарево я ещё раз пересмотрел все собранные материалы и положил дело в сейф. Завтра воскресенье и надо возвратиться в Шилку к семье, а в понедельник с утра доложить начальству о результатах расследования.   Помогавший мне во всём , начальник  линейного поста милиции, тогда ещё младший лейтенант,  Лёха Суханов, говорит:
     « А не махнуть ли нам, Григорьич, в лес по бруснику?! Завтре ведь выходной. Наберём и после обеда вернёмся. Заодно и голову на природе проветришь ото всех этих дел.  А то на тебе уже лица нет. Вымотался за неделю-то!  Сядешь на любой проходящий товарняк и через два часа дома. Брусника-то ой как на зиму нужна! Для здоровья шибко пользительна, особливо ребятишкам.  Как ни крути, а всё равно тебе на неё время тратить придётся : не сейчас, так  посля. А в Калтаче её навалом.  Возле зимовья Филимоныча хоть лопатой греби!  Наберём доле того.»
    Я мигом перебрал в голове все варианты и согласился. Быстренько почаевали  с лепёшками, испечёнными молодой и расторопной  Лёхиной женой, тоже гуранкой .
   У Лёхи, как у заядлого  таёжника всегда всё наготове. Рюкзак с харчами, горбовик  под ягоду; один на двоих, два скребка ( комбайна) для удобного и быстрого сбора  брусники, трофейный цейсовский бинокль, старинная «тулка» Зауэр-три кольца, пистолет ТТ с запасной обоймой и его  надёжный  «конь»- мотоцикл ИЖ-49, заслуживший в своё время славу у всех своих пользователей простотой , удобством в обслуживании и запредельной  технической выносливостью.
      Люди мы полувоенные и потому  к порядку приучены. Да, что там — приучены. Он у нас  словно в крови. Всегда и всюду.
     Я быстро переоделся в  рабочую одежду из  хозяйских запасов, оставив при себе служебное удостоверение оперуполномоченного дознания и табельный пистолет ПМ  с дополнительной обоймой.  Надел видавшую виды фуражку железнодорожника. Мы сели на мерно работающий мотоцикл и через час, перед самыми сумерками наша лесная дорога упёрлась   в стоявшее под горой  в сосняке зимовьё. Рядом журчал ручей, переливаясь по камням прозрачными струями. В кустах раздавались крики потревоженных нашим прибытием соек.
  - Ишь, как ронжи-то всполошились,-- сказал Лёха, разминая ноги,--Сейчас, паря, по всей  пади разнесут новость о нашем появлении.
  - На то они и ронжи, сорочье отродье, чтобы новости разносить. Да Бог с ними. Давай костёр разводить, да к ночи готовиться, а не то отемнеем быстро .
   - Тажно вот тебе  нож, нарежь поболе пырея и настели на полати, а не то все бока ночью отлежим на жердях-то. Старая-то подстилка вся, поди, изопрела. Да печку сразу там затопи: пусть  зимовейка малость освежится, а там посмотрим, ближе к ночи , подкидывать дровишек, али их  хватит и так. Дров-то эвон сколько! Ещё с зимы пол-поленницы осталось.
С этими словами он дал мне свой охотничий, острый, как бритва нож, а сам занялся костром.               
    Я сначала растопил печь, представляющую собой обыкновенную железную бочку с трубой, выведенной через крышу, наносил запас дров на ночь, а затем занялся заготовкой травы.  Вскоре постель была готова.
     Лёха тем временем высыпал  горсть истолченного сухого сохатинного мяса в бурлящий на таганке котелок с крупой и картошкой. Получился отличный походный охотничий бухулёр, как его обычно называют буряты и тунгусы из рода хамниганов.
  Рядом в другом котелке закипела  вода и  шеф-повар натрусил туда треть пачки  байхового грузинского чая и вылил пол-бутылки молока.
     --Вот сейчас, паря, шайдочный* чай пить будем, однако. Мой покойный дед, когда зёрбал такой чай, то кряхтел и приговаривал  «О, шай шебартуй , однахо!» Шебартуй по-бурятски означает грязь, но он имел ввиду слишком тёмный цвет и всё чёрное называл шебартуем. Царствие ему небесное! В своё время пол-тайги на Севере истоптал. Проводником был то у геодезистов, то у геологов, то у изыскателей ещё при царе, когда БАМ задумали строить. С шибко умными и образованными людьми из Питера, как он говаривал, ему пришлось общаться. Много полезного от них узнал. Да и они от его кое-что узнали и благодарили. Одним словом, был карнаком, как в старину звали следопытов и проводников. Так и говорил мне, дескать  «карнак землю чует, знает, что в ней творится. Он  с лесом баить может, зверей понимает, каждую травку бережет. А чтобы карнаком быть, то надо много вёрст исходить, надо, чтобы душа твоя к этому расположена была». Вот так-то, Григорьич!
   - А я ведь, Иваныч, тоже в изыскательской партии поработал, когда в семнадцатилетнем возрасте не поступил в Благовещенское речное училище по состоянию здоровья. Приехал парень с деревни в город и сдуру-то наелся мороженого, которого раньше и в глаза не видел. Вот и воспалились гланды, а приём начинался с прохождения медкомиссии, где меня забраковали и до экзаменов не допустили. Так год и пропал. Решил штурмовать с тыла, с намерением попасть в училище по направлению от производства. Через два месяца устроился в эту самую партию рядовым рабочим и принял участие в измерении глубины перекатов на Шилке от Кокуя до самого Амура и в обновлении карты судоходства. Рассчитывал, что меня направят на учёбу в это училище  от производства на гидротехническое отделение. За два сезона исходил все берега Шилки и верхнего Амура. Вдоволь налюбовался красотами местной природы. Особенно в низовьях Шилки. А зверья сколько  пришлось перевидеть!  Особенно переплывающих Шилку медведей,  сохатых и косуль. Один раз под Часовинкой шли мы с техником-гидрографом  Иваном Васильевичем Светиком по еле заметной тропе в густолесье: я впереди с топориком в правой руке , а левой придерживаю на плече штатив  от теодолита . Техник идёт  позади меня с теодолитом в футляре. А за спиной у него висел карабин на случай нападения хищного зверя. Он малость натёр ногу и сел на пень переобуться, а мне махнул рукой, дескать, иди помаленьку. Ну я и  пошел, не дожидаясь его. 
     И только тропа круто повернула в сторону, как я чуть не столкнулся с громадной волчицей, держащей в пасти не то бурундука, не то крысу. Она стояла на этой же тропе, метрах  в десяти, не более, и как бы сверлила меня своими карими глазами. Шерсть на спине у неё была темно-коричневого цвета, а по бокам  - серая с подпалинами. Я словно оцепенел и не мог ни крикнуть, ни пошевелить ни рукой, ни ногой. Так мы и стояли , как вкопанные, глядя друг другу в глаза. Я чувствовал, как мои  и без того большие  глаза, ещё больше увеличились от  вполне естественного страха. А  внутри всё будто похолодело и между лопаток будто кто лёд приложил.  Я уж мысленно стал прощаться с жизнью, как  позади за поворотом раздался голос техника  и волчица, изогнувшись, бросилась в сторону и мигом исчезла в зарослях. Я успел заметить, что на животе её отвисли голые сосцы. По всем видам это была кормящая самка. Интересно, почему же она не напала на меня?
   - А зачем ей было нападать, коль у ней в зубах уже была пища для  волчат, - ответил Лёха. - Волк, паря, умный и осторожный зверь. В летьё* зазря на человека не нападёт. У него таракин* соображает намного  больше, чем мы о нём считаем иной раз. Вот ты говоришь, что у неё спина была  с черна, а не серая. Стало быть , эта волчуха не местная, а северная. Ну, а те волки: на-а-много умнее наших тутошних. Как рассказывал мой дед, они в поисках добычи зимой большими стаями делали переходы от Станового хребта аж до самой тундры. А это дело шибко трудное,  полное опасностей и требует большого звериного опыта и чутья.  Один раз он видел такую стаю на Николу-зимнего. И что его удивило, так это то, что у них саморганизация напоминала воинские порядки. Уж больно чётко всё отлажено с применением векового опыта. Вся стая шла не кучей и не скопом, а была вытянута, как верёвка. Впереди, протаптывая  по снегу дорогу, след в след медленно шли четыре измождённых самца. Вожак туда назначает больных и подранков. В случае опасности или засады они должны погибнуть, но  дать стае возможность  спастись.  За ними, на расстоянии примерно пяти-шести  саженей, шли пять матёрых волков, навроде как боевой  взвод специального назначения и надёжный заслон, готовый немедленно вступить в схватку. Далее, на таком же расстоянии, шло полтора десятка прибылых, лончаков и самок всех возрастов - это были  ядро и главная ценность стаи. А за ними, в таком же промежутке, как и спереди, шли тоже пять матёрых самцов, то есть  задний боевой заслон. И уж потом,  позадь их, в пятнадцати саженях шел вожак, издали  проглядывая всю стаю и подавая необходимые команды.
    Во как у них всё организовано! Навроде, как в войске у Александра Македонского. Ни дать - ни взять! Знакомые мне тунгусы и якуты тоже рассказывали о таком порядке в стае.
     - Да уж, Леонид Иваныч. Видать и у животных, особенно хищных, есть свои Цезари и Ганнибалы и многое, удивительное для  человека, для них лишь результат опыта многих поколений. Полагаю, что некоторые из них способны абстрактно мыслить как и мы.  Благодаря опыту, одни виды животных живут и процветают, а другие, в отсутствие его - прозябают и даже исчезают.
    -  С этим, Григорьич, не поспоришь. Ну, да ладно. Пора котелок с бухулёром с огня сымать.       
   С этими словами он снял с тагана котелок с варевом, сходил в зимовьё и принес две, видавшие виды, алюминиевые миски. Глядя на них, создавалось впечатление, что они несколько раз попадали под колёса  трактора, но их каждый раз  кто-то настойчиво выправлял киянкой. Так уж они были измяты. Зато без единой трещины  и дырочки. Отменное  качество изделия приснопамятных  советских времён!
  Немного подержав их в руках, Лёха пошёл к ручью и тщательно  промыл с песком и пучком травы до  блеска. Расстелил кусок брезента, как коврик. Достал из горбовика и разложил  на этом коврике  кусок сала ,  полковриги домашнего хлеба, две головки репчатого лука, две разрисованные деревянные ложки и две алюминиевые кружки.  Разложив по мискам варево и окинув всё внимательным хозяйским глазом, он потёр ладони и загадочно посмотрел мне в глаза, возбудив  моё любопытство.
  «Что-то он замышляет?»--только и успел подумать я, как он тут же произнёс:
-А сейчас, друзья-товарищи, сюрприз от деда Филимоныча!
С этими словами он встал и направился к ручью, приподнял за край прямоугольный камень и в вытащил из-под его приямка   бутылку «московской особой» с жидкостью вишнёвого цвета, объёмом более половины.
   -- Настойка на жимолости от сорока болезней! Не возражаете, товарищ начальник, пропустить самую малость так называемой "огненной воды" по случаю  успешного выполнения  особо важного задания Родины!
   -- Не возражаю. Но только по грамульке и всего один тост. Не будем уподобляться алкашам. Да и для следующих охотников оставить не мешало бы, а то Филимоныч осерчает.
  -- Принято, товарищ лейтенант! Филимоныч действительно может осерчать и обидеться. Ну, с Богом!
Алексей  осмотрел бутылку на фоне пламени костра, спокойно и не торопясь налил в кружки,  примерно по сто грамм, снова закупорил и бережно положил в тайник под камень.
           --.А теперь выпьем за то, чтобы нам жить и ходить по этой земле  аж до самого конца  Двадцатого века.!
      -- Это, Леонид Иваныч, по скольку же лет нам тогда будет? Уж песок с нас, пожалуй,  будет сыпаться, да и женщины уже не будут награждать своим вопросительно-умоляющим взглядом. Им в любом возрасте подавай молодых да темпераментных.
     -- Да ты что такое, Григорьич, несёшь? Какой песок? Мне будет семьдесят три, а тебе всего-то шестьдесят с хвостиком. Для настоящих таёжников самый зрелый возраст. Да мы ещё тряхнём стариной, молодых женщин соблазнять продолжим! Ну, а те, кому за сорок, так, вообще, совсем без ума от нас будут. Шучу, конечно. Эх-ма! Ну, давай! 
   Мы слегка чокнулись кружками и выпили. Настойка оказалась приятной и я даже пожалел, что её так мало и у нас всего один тост.  Но что поделаешь? Договорённости надо соблюдать всегда и во всём.
     Лёха слегка крякнул и, проведя несколько раз рукой от горла до живота, произнёс:
    - Эх! Хорошо же  пошла, родимая! Дай Бог,  чтобы была не последняя в нашей  непредсказуемой, полной опасностей, шебутной и неуёмной жизни!
     Выпив, мы с волчьим аппетитом  стали уплетать  приготовленную снедь , незаметно опустошив половину  котелка  бухулёра и приступили пить чай «шебартуй». На небе к этому времени проступили звёзды, а с вершины пади потянуло холодным ветерком. На деревьях зашевелились бронзовые и золотые листья. Наиболее слабые отрывались от родительских ветвей и, слегка покачиваясь, медленно опускались на травяной ковёр.
   Спать ещё не хотелось. Мы снова вскипятили и заварили чай и стали беседовать о служебных делах, о том, что сделано по расследуемому мною делу, и что ещё предстоит сделать.
     Костёр догорал и мы собрались было укладываться на ночлег, как в вершине пади  раздался  призывной брачный рёв изюбря. Пролетая по хребту, скалам и утёсам и многократно отражаясь от них, он постепенно затих, растворившись в поглощающей лесной глуши. Стало опять  тихо и всё вокруг замерло в трепетном ожидании. Затем рёв  раздался  снова, возбуждая в нас охотничий азарт и заставляя учащённо биться сердца.
    Лицо моего напарника преобразилось. Глаза  сузились, а ноздри расширились. Охотничий инстинкт, унаследованный от предков, овладел им полностью и он зачарованно слушал эту лесную симфонию. А самец изюбрь всё трубил и трубил, стараясь обнаружить и вызвать на бой соперника, незримо угрожающего его гарему. В этом рёве чувствовалась уверенность в себе, злоба и превосходство над соперником. Постепенно каждый последующий его призыв становился менее слышен и нам было понятно , что он быстро идёт по хребту водораздела, находящемся от нас в трёх километрах.
      Рёв изюбря прекратился, но мы всё ещё стояли, как зачарованные.
  -- Да, паря! Семёнов день минул и зверь заревел. Самое время охотится на него, да вот лицензию нонче не добыл. Всего две на район было.. Придётся одними гурашками пробавляться. А поохотиться на него не помешало бы. Это тебе не то, чтобы на солонце сидеть. Там сразу и не определишь: кто предъявился —зверь или домашняя скотина? Можешь завалить совсем не того. А здеся сядешь под дерево на хребте и подманишь  в трубу. Али в ствол ружья. Тут он если молодой, да прыткий, то сразу на тебя из чащи так и выскочит. Можешь стрелять, а можешь и пропустить, если не понравится. Главное, что видно с кем  ты дело имеешь.               
   Вон в Бутихе  с десяток лет тому назад мои земляки учудили на солонцах. Как говорит поговорка: «Пошли по шерсть, а пришли стрижеными.».  И всё, паря, по торопливости.
  -- Что. Не того завалили?
  -- Да не то, чтобы не  того. А не тех, паря.
  -- А если поподробней?
  -- Можно и подробней. Только , однако, в костёр надо сучьев подбросить, да чай по-новой варить, а то без чаю-то и разговор не так уж  интересен.
   С этими словами он  стал подкладывать сухие сосновые сучья, а я взял котелок, сходил на ручей и зачерпнул воды.      Закончив эти приготовления, мы уселись на чурки, лежавшие по обе стороны костра. Пламя заплясало с новой силой, облизывая котелок и устремляясь в высь, заканчиваясь искрами, уносящимися в бездонное тёмное  небо.  В такт колебаниям пламени оно то приближалось, то удалялось. Да и увядающая листва на деревьях то  блестела, как золото, то тускнела, словно бронза.
   Лёха достал из нагрудного кармана толстые  старинные часы фирмы «Пауль Буре» на серебряной цепочке, щёлкнул крышкой и поднёс к уху, с улыбкой прислушиваясь к их мелодичному звону. Затем глянул на циферблат, закрыл крышку и, сунув в карман произнёс:
  -   Одиннадцать часов, паря! Как бы нам заутро не проспать?! Ну да ладно . Слушай, как иной раз  на охоте с людьми приключается.  Да на ус мотай.
   Значит так. В Бутихе жили два старика Ивана с одинаковой фамилией. Оба воевали ещё в первую мировую и были ранены в ноги. Один в левую. А другой в правую . Так и кондыбали, то есть прихрамывали: один на левую , а другой -на правую. Ну а народ-то в деревне, чтобы их различать, дал прозвища : Ванька Левый и Ванька Правый. А потом уж и совсем имена-то отбросили и  стали звать просто : Левым и Правым. Вот так-то, паря. И где-то в начале пятидесятых они поехали в тайгу добывать  изюбря- пантача для заготконторы, а заодно и мясо для Сельпо*. Такой с ними был заключен договор . Охотники они были  бывалые , знали в окрестной тайге все ходы и выходы, а главное: в зверях понимали толк.  Поскольку они были колхозники, то  им там дали двух верховых лошадей. Тоже по какому-то договору меж заготконторой и колхозом. Снарядили они свои берданки, собрали котомки и подались в  глухомань, аж в самое убиенное место, километров так  за  тридцать, где ни дорог, ни заимок. Сплошная чаща, да ещё россыпи, будь они неладны. Зато для изюбрей эти места самые удобные, безопасные  и кормистые .
   Значит, в обыдёнок добрались они  до места  ближе к вечеру. Солонцы там были природные, гужирные и в двух местах на устье широченной пади, метров на триста один от другого. По;еди большие . Глубже колена, да широкие. Кто там только ни кормился! Изюбри, сохачи, козы, кабарожки, словом все, кто испытывал недостаток соли.  Тут Лёха поднялся с чурбака и отодвинул котелок в сторону. Затем заварил богородской травой и от котелка повеяло ароматом,
          —Пусть напреет, после попьём на сон грядущий для   успокоения нервов и души. Так вот я и говорю. До солонцов-то они не доехали  километра так с три, не более. Остановились у самой речки. Соорудили небольшой балагашек. Решили там переночевать, а наутро осмотреться и проверить солонцы. Привязали на кормежку лошадей  и решили спать по очереди. Сам знаешь- в таком месте без собаки опасно сразу всем-то спать. Медведь может коня задрать. Да мало ли  что. А собак-то не взяли, чтоб те своим лаем лес не опугали.
   В пантовый  сезон  ночи короткие. Заря с зарёй сходится, утро наступило быстро, а старики, стало быть, не выспались, как следовало бы. Сварили чай и отправились верхами солонцы смотреть. Посмотрели. Всё вроде бы путём. По;еди свежие, следов натоптано всяких разных. И изюбрей, и сохачей, а уж козьих-то вовсе с избытком. Будто  целыми сурупами ходют. Посмотрели так по закрайкам оба солонца,  а с коней не слазили, чтобы духа-то своего не оставить и не спугнуть пантача.  Вернулись на табор , покемарили опять по очереди, а вечером подались на солонцы. Коней привязали на таборе . На устье пади разделились и пошли каждый в свою сидьбу в надежде, что на один из двух солонцов зверь всё равно придёт. Ну и условились, что если кто услышет, что напарник отстрелялся,  то  с зарёю пусть идёт к нему свежевать пантача.
     Наступила полночь , самое время хода зверя на солонец. Старик по прозвищу Левый совсем  было задремал, да услышал как сбоку затрещала чаща. Изюбрь всегда подходит осторожно и тихо, а этот с таким шумом и треском «Не иначе, как сохатый, а может и поготу*  медведь», только и успел подумать Ванька Левый , как тёмная тень застила росшую за поедью берёзу. «Ну, господи, благослови!»,--подумал он и нажал спуск. Сначала голкнуло эхо и тут же зверь пёрнул и бросился вперёд. Затрещала чаща.  Слышно было, что зверь упал и сучит ногами. Через минуту наступила гробовая тишина. Старик, как было принято в таких случаях, перекрестился и прошептал: «Слава тебе, господи! Ещё не последний!»
      Едва только в воздухе растаяло его последнее слово, как снова в той же стороне, что и   в первый раз, раздались шум и треск. Кто-то почти бежал тем же путём, что и первый зверь. У старика заколотилось сердечко. « Неужели Господь второго послал?»,- подумал он -  «Наверняка сохатый»,- и стал выжидать, когда берёзу накроет тень. В кромешной темноте слегка сбелёсило и загремели зубы, как у коня. Это животное грызло солёную землю. « Ты смотри-ка,- подумал старик,- совсем как конь. Зубы гремят, как у коня и белёсый, как мой Савраска. Значит сохатый. Как пить дать, сохатый!»,- подумал старик и, увидев как тень накрыла берёзу , поддавшись азарту, нажал на спуск своей берданы. Голкнул выстрел и тут же сохатый  точно так же пёрнул и бросился вперёд, ломая чащу и сразу же затих, издав протяжный стонущий выдох.            
    Такое старик услышал впервые в жизни и ничего не мог сообразить. На этот раз он не стал креститься и произносить хвалу Господу. В душу закралось сомнение.
   Снова наступила тишина. Лишь какая-то пичужка защебетала в кустах, предвещая утро. В небе стало сереть и на тропе, ведущей к сидьбе, послышался голос напарника- Ваньки Правого:
— Каво стрелял, паря? И пашто два раза. Неужели двух завалил?
  — Двух и есть ,паря. Только вот не пойму — кого?  После выстрела пёрнет и падает. Не то медведь, не то сохатый.
--  Да какой тебе медведь? Ты наверно коней завалил, ведь только они пердят, когда пуля в брюхо попадат! Не дай, Господи, если они. Ой, не дай, Господи!
   При этих словах Ваньку Левого как пружиной выбросило из сидьбы. Стали различимы отдельные деревья и наши охотнички бросились в чащу. А там, оскалив зубы, лежали их кони. Каким-то образом отвязались и пришли на солонец .
    Что тут делать? Туши оснимали, шкуры повесили на перекладины промеж берёз.  На таборе взяли седла и спрятали в чаще. И подались пешком в Бутиху.   Еле добрались, усталые и голодные. Потом  привели к правлению своих двухгодовалых  нетелей, чтоб рассчитаться с колхозом за погубленных лошадей. Сёдла впоследствии лесники привезли,  а  шкуры червяк источил. А мужики над ними ещё долго зубоскалили. Вот тебе и поохотились. Ну ладно. Попьём чаю , да спать ляжем. Завтре вставать рано придётся. Да и глаза уже сплющиваются.»
    На том и порешили. Почаевали на сон грядущий и улеглись на свежем пырее. А утром встали до солнцевосхода, позавтракали у костра и подались в пологий лог, где  быстро набрали брусники полный горбовик. Прикатили на мотоцикле на станцию, где Лёха  насыпал  мне из горбовика полное ведро ягоды и я успел к пассажирскому поезду, а к пяти часам вечера уже был дома и обнимал соскучившихся по мне детей. Затем насыпал им по тарелке кисло-сладкой брусники, которую они уплетали с великим удовольствием, при этом морщась, причмокивая и передразнивая друг друга.               
    А что же Лёха? До Двадцать первого века он так и не дожил, несмотря на высказанное им пожелание во время тоста у таёжного костра. Его горячее и доброе сердце, надорванное  ещё в юные годы во время войны, не выдержало той тяжёлой и сумасшедшей нагрузки во время добросовестной и честной работы в советской транспортной милиции и остановилось, не дотянув  самую малость до пятидесяти пяти лет. 
         Вечная ему память!