Регресс

28.01.2025 (2)
                Регресс

Москва. Зимний вечер, дама в трамвае пьяная. Снега не видно и не так уж пьяна, но никогда не ездила в трамвае навеселе. В метро случалось, но очень давно. Странные нынче трамваи, странное состояние у дамы, огни за окном проплывают, рельсы уводят в прошлое; на следующий день примется шить и слушать оперные арии; сайты, семинары, коучинг и консультации свернутся сухими листьями, холодный ветер унесёт их – регресс.

Дама в стольном граде, трамвай качнулся и пропал из виду. А я перемещаюсь из посёлка в провинциальный город, там проведу пару часов в ожидании юного пассажира и вернусь с ним в тишину на краю леса.

Едем.

Оставил пассажира в «Танцетории». На улице с редким названием Московская не сразу нахожу место для парковки. Марширую в короткий переулок, до недавних пор часть улицы Ленина. Стеклянная дверь, за ней лестница ведущая вниз. Арт-кафе в подвале. Обычно в это время здесь пусто, музыка играет тихо, можно устроиться за столиком в углу, заняться чтением и письмом, посматривая на картины, на стойку, на полотно экрана с беззвучной жизнью на нём.

Сегодня всё не так, жизнь на экране озвучена и мерцают лампы на потолке. Присутствующих, впрочем, мало; смотрят кино. Вот он, регресс – «Любовь и голуби», прошлый век. Всё бы ничего, но на нескольких вращающихся дисках с потолка светят цветные прожектора, то алые, то сиреневые, то голубые.

Следующий вечер провожу в Рязани. Тема регресса развивается. Сидим в шестом ряду зала местной Филармонии, внушительная звуковая аппаратура напротив, в двух шагах; разящие с задника сцены и с потолков цветные лучи и грохот, грохот, производимый электронными гитарами и клавишами, трубой и ударниками. Тринадцать песен Окуджавы и фрагменты Хабенского о Булате Шалвовиче. Первая песня – о голубом троллейбусе. Трамвай остался в дне вчерашнем, троллейбус последний, случайный. «Ундервуд» и Хабенский мне понравились. Грохот и сияние на следующий день исчезли в памяти, а Булата, сидящего справа от меня через несколько пустых кресел, помню.

Шестьдесят девятый год прошлого века, концертный зал Физтеха в Долгопрудном, на сцене, среди прочих, Никитины, я не знал их до той поры, как не знал и Булата Шалвовича, но отчего-то он мне запомнился отчётливо. Впрочем, так же отчётливо помню худющего стильного парня в джинсовом костюме, окружённого нескольким москвичками, норовящими пристроиться у него на коленях. Парень слева, Булат справа. Слава Булату, укор сидящему между ним и парнем – тёмен был, провинциален. С той поры только волосы посветлели.

Год рождения Окуджавы 1924. В минувшем году ему было столетие, в шестьдесят девятом 45, мне 18.

После филармонического вечера в Рязани потянуло на волю, в поля, на высокие берега Оки. Воля ваша, а без монастыря не обойтись. Мужской. На крыльце сидел огромный кот, шерсть длиннющая, чёрная с рыжеватым и белым на концах. Глаза светятся. Звать его Игумен, не иначе.

Монастырь ладно устроен. В начале прошлого века оснащён был высоченной колокольней славно скроенной. Склоны опускаются к реке из монастыря не видимой. Много чего не видно, а оно есть.

Вдоль невидимой реки доехали до Константиново. Шестьдесят лет назад школьником побывал в доме Есениных, сейчас кажется, что это было на другой планете, или по ту сторону Оки, делающей здесь петлю авиационного масштаба.

По ту сторону последнее моё школьное лето.

По эту сторону дом, в котором доживает век школьный товарищ, отслуживший своё в российском посольстве в Швейцарии. И не только. Служивый он был. Попутчики к реке спустились, а я отправился на поиски дома, в котором давно не бывал. Не сразу нашёл. Как-то всё иначе выглядит, и мы с товарищем тоже. Одноклассник мой огромен и перемещается только опираясь руками на трубчатую металлическую конструкцию. Сидим за столом. Регресс в школьные времена. Поговорили. Вернулся к попутчикам, нашёл их в длинной избе: кафе, но кофе там не пили, довольно было и блинчиков отменного качества. И снова как в том, подземном, пусто в кафе, только нас несколько, да служащие беседуют за столом около стойки с самоваром.

Через пару дней, вернувшись в окрестности Звенигорода, повредил поясницу, перемещаться стало трудно. Дело обычное, но давно не было. Физиологический регресс. Акт солидарности с товарищем, оставленным на высоком берегу.

Потеряв способность двигаться непринуждённо, открыл толстый том («Волхв» Джона Фаулза). Попал по полной, четыре дня читал, не мог оторваться. Основное действие в Греции, присутствует Рим и Лондон. Горы и острова Греции для меня часть пути в райские кущи – не раз бывал, помню, грущу. В Италии единственный остров освоил, Альбареллу, повидав города на холмах и те горы, что отделяют "сапог сапогом" от континента. В Риме не был, в Лондоне тоже.

География и хроника частной жизни. На Пелопоннесе пересеклись наши с трамвайной дамой пути. Увижу ли снова те города и острова, ясности нет. На трамвае туда не добраться. Книгу хочется перечитать.

Трамвай уходит в прошлое, покачивается, звенит. Дама в регресс, и я туда же. Пока ещё трезвый. Слова зеркалом мутным, пора стекло протереть.

02.02.2025 (7)

Финал недели, в трезвом состоянии возвращаюсь к плохо различимой теме. Расположенная к диалогу нейросеть подсказывает, что в психологии регресс это «возврат к поведению, мыслям и эмоциональным состояниям, характерным для более ранней стадии развития». Рекомендует обратиться к психологу. Когда дама покинет трамвай, обращусь. Надо уточнить со стадией развития.

Рязань не Рим, Ока не Тибр, географией мест обитания можно не заморачиваться, всё рядом. А регресс стоит оснастить подробностями. Возвращаюсь, нахожу афишу.

Константин Хабенский и группа «Ундервуд», программа «Полночный троллейбус».

В год 100-летия Булата Окуджавы группа Ундервуд и Константин Хабенский представляют альбом «Проект О», в который вошли 13 песен великого поэта и музыканта в новых аранжировках.

Кавер альбом: Ундервуд и Константин Хабенский – Проект О (2024) Кавер, Музыка, Булат Окуджава

 1. Полночный троллейбус
 2. Я пишу исторический роман…
 3. Надежды маленький оркестрик
 4. Как наш двор ни обижали…
 5. Заезжий музыкант
 6. Дежурный по апрелю
 7. Песенка о голубом шарике
 8. Сентиментальный марш
 9. Я вновь повстречался с надеждой…
10. Батальное полотно
11. Всё глуше музыка души…
12. На фоне Пушкина снимается семейство…
13. Песенка о бумажном солдатике

Виниловая пластинка предлагалась в фойе филармонии, пара тысяч стоимость. Вид пластинки вызывает ностальгию. То, что спрятано в ней, диссонирует со спрятанным во мне. Окуджава присутствует без участия электроники, достаточно обернуться и посмотреть в прошлое – вижу и слышу.

Хорошо, что возможен «возврат к поведению, мыслям и эмоциональным состояниям… более ранней стадии развития».

Хорошо, что Хабенский понимает в полночных троллейбусах. Теперь это редкость.

                * * *

Географическое приложение.

                Греция, Италия и Англия Фаулза

«Волхв» Джона Фаулза в редакции 1976 года. Времена для меня значимые, география книги тоже, осваивал те края двадцать лет спустя. Делаю выписки. Прежде чем определиться с местами действия, несколько строк, смысл которых неизменен, в любых палестинах, в любую эпоху.

«Вот она, истина. Не в серпе и молоте. Не в звездах и полосах. Не в распятии. Не в солнце. Не в золоте. Не в инь и ян. В улыбке».

«Любовь – это тайна, пролегшая меж двумя людьми, а не сходство двоих».

Страница 700, финал:

«Молчит, не скажет ни слова, не протянет руки, не покинет застывшее настоящее время. Всё замерло в ожидании. Замерли дерева, небо осени, люди без лиц. В ивах у озера поет весеннюю песню дурашка дрозд. Голубиная стая над кровлями; кусочек свободы, случайности, воплощенная анаграмма. Откуда-то тянет гарью палой листвы.

   cras amet qui numquam amavit
   quique amavit сras amet

   завтра познает любовь не любивший ни разу,
   и тот, кто уже отлюбил, завтра познает любовь (лат.)»

Итак – Греция, Италия и Англия, версия Фаулза.

«Рим.
Я покинул Грецию несколько часов назад, а казалось – несколько недель. Солнце тут светило в упор, манеры были изящнее, архитектура и живопись – разнообразнее, но итальянцы, подобно их предкам, римлянам, словно бы прятались от света, правды, от собственной души за тяжелой ширмой роскоши, за маской изнеженности. Мне так недоставало греческой прекрасной наготы, человечности; низменные, расфуфыренные жители Рима отталкивали меня, как иногда отталкивает твое отражение в зеркале».

«Из Субьяко автобус отправился только вечером. Он мчался по долгим зеленым долинам, мимо горных селений, вдоль осиновых рощ, уже тронутых желтизной. Небо из нежно-синего стало янтарно-розовым. Старики отдыхали у своих хижин; попадались лица, напоминавшие о Греции – загадочные, уверенные, спокойные. Я понял – может быть, благодаря бутылке вердиччо, которую выпил, чтобы скоротать ожидание, – что мир, чья печать врезана в меня навсегда, первичнее мира Леверье. И сам он, и его вера мне неприятны. Казалось, эта неприязнь и полупьяная нежность к древнему, неизменному греко-латинскому миру – одно. Я – язычник, лучшее во мне – от стоиков, худшее – от эпикурейцев; им и останусь».

«Если Рим, город дурного тона, после Греции нагоняет одну тоску, то уж Лондон, город мертвенной желтизны, в пятьдесят раз тоскливее. На просторах Эгейского моря я забыл, как он огромен, как уродлив, как по-муравьиному суматошен. Словно вам подсунули мусор вместо бриллиантов, серую чащобу вместо солнечного мрамора; и пока автобус из аэропорта буксовал в безбрежном предместье между Нортолтом и Кенсингтоном, я гадал, как можно вернуться к этой природе, к этим людям, к этой погоде по собственной воле. По грязно-синему небу ползли вспученные белые облака; а рядом кто-то сказал: «Отличный денек выдался!» В ореоле блеклозеленого, блекло-серого, блекло-коричневого лондонцы за окнами двигались однообразно, как заводные. В Греции каждое лицо говорит о цельном, оригинальном характере; я так привык к этому, что перестал замечать. Ни один грек не похож на другого; лица же англичан в тот день сливались в одно лицо».

Субьяко – место нахождения Леверье. Тут география отступает на второй план, но персона имеет прямое отношение к Греции и Италии, да и к вопросам веры, не говоря уже о том, что промелькнул год 1951, центр прошлого века. Это был год открытия Фаулзом Греции. Что до персонажа (Леверье), он англичанин и характеристика его дополняет то, что сказано о Лондоне.

«Высокий, с короткой стрижкой, худым загорелым лицом, очки в стандартной отечественной оправе; англичанин до кончиков ногтей».

«О лете 1951 года я не выяснил ровным счетом ничего, зато кое-что узнал о самом Леверье. В Сакро Спеко он всего несколько недель, а раньше проходил послух в одном из швейцарских монастырей. Он изучал историю в Кембридже, бегло говорил по-итальянски, «совершенно незаслуженно считался» знатоком английского монашества второй половины XV века, – собственно, он и попал в Сакро Спеко, чтобы покопаться в знаменитой библиотеке; в Грецию ни разу не возвращался. Он и тут оставался английским интеллектуалом – боялся показаться смешным и делал вид, что всего лишь притворяется монахом, а на самом деле этот маскарад ему даже чуточку в тягость».

Судя по известной мне английской литературе, англичане показаться смешными не бояться, но в данном случае речь идёт о ярко выраженном интеллектуале и католике.