Охотничьи рассказы Лёхи Суханова ч 2

               
                                                
                В угодьях Филимоныча.

      В конце мая 1966 года стояла жаркая сухая погода и по всему Забайкалью бушевали лесные пожары. Не миновали они и Шилкинского района, пройдясь огненной волной  по сосновым гривам и зарослям эфироносного багульника, уничтожая не только растительность, но и, не успевшую  уползти, убежать и улететь, живность.  Почернели вершины и южные склоны гор. Уцелели лишь сивера, мари, да широкие с влажной почвой лога, пропитанные поточинами и мочажинами.
    В начале июня прошли дожди,  положив конец разгулу огненной стихии. Очнувшись от шока, природа ответила буйным ростом трав, перекрашивая луга и увалы в изумрудный цвет, а по берегам Шилки и её притоков  сплошной пышной белой каймой  расцвела черёмуха, источая терпкий аромат горького миндаля.
     В конце месяца мы с Лёхой решили съездить к леснику Филимонычу, чтобы в его угодьях добыть для лечебных целей корень «шармадуна», то есть барбариса сибирского. В народной медицине настойку этого корня применяли  как желчегонное,  мочегонное, противоопухолевое и понижающее кровяное давление  средство. Использовали его также при лечении  болезней желудка и туберкулёза лёгких. А самое главное - по словам бурятских знахарей,  шармадун излечивал  от всех видов рака на  ранних стадиях заболевания и предупреждал его возникновение. Правда это или нет — наука умалчивает, но я, употребляя это средство , хоть и не регулярно, но эпизодично в течение примерно десяти лет, всю жизнь находился в отличной форме и вот уже заканчиваю девятый десяток   бренной жизни. При этом не докучаю родным и близким своей немощью.
    Итак, в короткий рабочий субботний день ( тогда в субботу работали до обеда) я на  попутном резервном тепловозе  за час с небольшим добрался до Зубарево, где меня встретил Лёха.
Наскоро почаевав, мы сели на мотоцикл и  поехали  в хребты  водораздела, откуда берут начало притоки реки Урульги.
 - А где же  Филимоныч?- спросил я  Лёху, крича над его ухом.
- А он, паря, ещё вчерась  на  Гнедке подался,- поворачивая ко мне голову, кричал напарник,- Сказал, что будет нас ждать в Сулунтуе. Там у него зимовейка стоит. Переночуем, если ещё не сгорела.
 - Дай-то Бог, чтоб не сгорела!
      К вечеру мы добрались до широкого лога, поросшего, редким березником, поперёк устья которого протекала  неглубокая прозрачная речушка, несущая свои воды в Урульгу. На правом склоне лога, укрытом от ветров месте стояло старое зимовьё с единственным оконцем-амбразурой и маленькой дверью, обращёнными на юг.  Метрах в десяти от него было  кострище с таганом. По всем признакам было видно , что костром пользовались  утром, затем ушли, залив его водой.
- Ну, вот!  Филимоныч тут уже отаборился,-сказал Лёха, – показывая рукой в сторону  кучи свежего конского навоза. Потом, внимательно изучив отпечатанные на сырой почве следы , сказал,--Вон в ту сторону подался. Стало быть оттуда его  и надо ожидать . Там на ряже с конём удобнее по редколесью и по той стрелке пробираться. А теперь посмотрим: чё тут у него в зимовье.
     Осмотрев  зимовьё, Лёха вышел и сказал, что тут провианта у  лесника аж на целую неделю, в том числе и более ведра картошки. Да и с постелью всё в порядке : расстеленного на полатях потника хватит на троих.
       В ожидании Филимоныча мы  время даром не теряли. Развели костёр и стали готовить ужин, повесив над пламенем котелок с водой. Когда она закипела, то я забросил туда две пачки концентрированной гречневой каши. Картошку загребли под горячие угли на краю костра.
     Насколько я помню, в лесу и на рыбалке мы картошку никогда не варили в котелке. Только запекали в горячей золе и под углями. В таком виде она была вкуснее и полезнее. Так было всегда: и в далёком детстве, и в преклонном возрасте.
Как только солнце зацепилось за вершину хребта, со стрелки донеслось фырканье лошади. Мы  резко повернулись в ту сторону и увидели  спускающегося по склону Филимоныча, осторожно обходящего пни и крупные камни.  Следом за ним в поводу шел Гнедой. Повод лошади был привязан за пояс хозяина, чтобы дать свободу его рукам. Через несколько минут  они подошли к зимовью.
-Здоровы будете!  Вы уже здеся обретаетесь,--проговорил Филимоныч, пожимая нам руки,-- Как добралися? Моя старуха ничё  с вами не передавала?   
 - Добрались без происшествий,-- за двоих ответил Лёха,-- А что касаемо твоей хозяйки, то передала, чтоб ты  поберёгся в тайге-то.
 - Ну и ладно. Стало быть дома всё в порядке. А я смотрю: вы уже и ужин заварганили?
 - Да, малость подсуетились.
- Ну, тажно чаевать будем. Я за день-то чуток отощал, паря. Сейчас Гнедка  пристрою и посидим, покалякаем о том - о сём.

    Наш хозяин отвёл коня на место с высокой травой и  пустил пастись, привязав длинной верёвкой к одинокой берёзе. Затем сходил к речке, с кряканьем  смыл с себя пот и из-под одного из камней достал свёрток .
 - Кабанье сало пробовать будем. Правда, немного жестковато, но ничё - на костре поджарим заместо шашлыка.
    Мы расположились у костра, опустошили котелок с кашей, съели запечёную картошку вместе с хрустящей корочкой и поджаренным на костре кабаньим  салом.
   Филимоныч тем временем не забывал о своём коне. Убедившись, что тот окончательно остыл, он сводил его на водопой и вернулся к костру.
 - Хороший конь у тебя, Филимоныч, - сказал я, разглядывая коня. - По всем признакам: монгольских кровей.
 - Да, паря, монгол. Ну, а монголки, как известно, для охоты в тайге самые потребные лошадки. У них, паря, много достоинств, каких нет у других лошадей. Как только она ознакомится со своим хозяином, то  сразу становится спокойной, дружелюбной и надёжной. Ты не смотри, что  монголки низкорослы и неказисты. Они, паря, всю  войну на себе вытянули и наравне с танками до Берлина дошли. Будь моя воля, приказал бы поставить на площади в Чите памятник  лошади-монголке. А что? Стоят же памятники не только солдатам, но и пушкам, танкам, самолётам. А почему бы и лошади не поставить.  Считаю несправедливым, что нет такого памятника. Вот так-то!
 - Придёт время и поставят, - ответил я. - Не могут не поставить. Надо только подать мысль нашим бюрократам, которые  вершат власть от имени народа. В том числе и от нашего имени. Да подшевеливать их почаще   запросами и не давать покоя. А то совсем мышей ловить перестанут. Это ведь такое сословие, что больше о себе печётся, а народ его заботит во вторую очередь. Бюрократия - это историческое проклятие России еще со времён Ивана Грозного.
 - Э-эх, любезный. Твои б слова, да Богу в уши: тогда, глядишь и поставят.
- Ну, ладно, Филимоныч,  давай садись, -  обратился к нему Лёха. - Хватит хлопотать. Будет твоей монголке памятник. Будет!
        -Сёдни  волчуху видел,- сказал Филимоныч, усаживаясь у костра, - Здоровая, но облезлая. Старая-то шерсть так клочьями и висит. Видать, волчата засосали. С добычей ныне им совсем беда : всё, как есть, кругом погорело. Только, где ещё до войны под хребтом лесосека была, так там в березнике, да по осинникам ушканы  водятся. Видать, туда она и направлялась. На старой дороге, где Киршихина развилка, мы в аккурат и повстречались. Значит, еду я верхом помаленьку, да посматриваю по сторонам.  Вдруг Гнедой стал шарашиться то вправо, то влево. Ну, думаю, раз конь начал шарашиться, то дело неладное, значит зверя почуял. Я карабин из-за плеча ещё не успел достать, как она через дорогу бросилась и быстро в чаще скрылась. Даже выстрелить не успел. Духом-то от неё  тянуло, потому она  нас и не учухала. Логово у неё, видать, где-то под россыпью, а то и в самой россыпи. Еслив ево искать, то без собак никак не обойтись.
-   Да тут не только добрые собаки нужны,- вставил я,-Тут ещё и люди должны быть опытные и хладнокровные.
-  Во-во, паря! И я о том же. В  прошлом годе  братан с рудника приехал со своим начальником и попросил меня сводить его на солонец. Дескать, хочет он на живого гурана посмотреть в его естественных условиях, да ещё и сфотографировать. Да предупредил, что тот , хоть шибко грамотный и умный, но для леса совсем бестолковый и беззащитный, как дитя малое . Даже со спичками костра не разведёт еслив один в тайге окажется.  Будет их чиркать да к полену подносить, покуль все не изведёт. Вот так-то.
   Мы познакомились, тот назвался Сан Санычем и я стал называть его просто Саней. Только вот для ходьбы по лесу  он был мало пригоден. Брюхо-то через ремень так и перевешивалось.  В общем, желомудный*, да и только.  Ну, да ладно.
    Приехали мы втроём на телеге в вершину Калтачи. Братан остался с конём и собакой на таборе, а мы с Саней попёрли через чащу на изюбринный солонец. Туды и козы захаживали. В котомки взяли с собой по телогрейке, чтобы ночью от холода не трястись. Солонец-то на самой пади был; по ночам живарь*  с вершины как в трубу тянет, да так, что зуб на зуб не попадат. При мне двустволка шестнадцатого калибра и патроны с картечью, а  два с круглой пулей. А у Сани вместо ружья фотоаппарат. Значит идём, тропа узкая, будто прорубленная через густой  молодой листвяк. Идти рядом ну совсем невозможно: только гуськом. Я впереди, а он  видно боится, озирается и мне на пятки  так и наступает, да пыхтит прямо в мой затылок. Я ему, значит и говорю: «Ты пашто мне на пятки-то наступаешь?  Иди впереди!». А он говорит, что боится и впереди не пойдёт. 
     Прошли ещё немного и тут ронжа совсем рядом сбоку возьми, да крикни: «Кя-кя-ка!». Бог ты мой! Он так бросился вперёд, что чуть не запрыгнул мне на плечи. До того спужался от внезапности. Аж с лица сменился и за сердце схватился. Я ему говорю, дескать это всего-навсего птичка, а он отвечает, что это у него получилось от внезапности. Все-таки я его уговорил идти впереди и иногда подталкивал в спину если он замедлял ход.
    Заросли закончились и мы вышли на большую голую поляну. Ни одного дерева. Сплошь визиль, да медвежья дудка. По-научному - борщевик. Прошли ещё с полкилометра и началось редколесье и в нём наш солонец.  Возле его  лабаз на  берёзе с тройной вершиной и под ней сидьба. А время уже  подходит ходовое.  Я  Саню спрашиваю, где он будет сидеть : на берёзе, али в сидьбе. А он засмеялся и говорит, что с его животом на берёзу не взобраться, да и упасть с неё может, если ночью уснёт,  а  на земле будет надёжнее. На том и порешили.  Он уселся в сидьбе, надел телогрейку и намазался мазью «Тайга» от мошкары. Я залез на лабаз, уселся половчее, телогрейку надевать не стал, а просто накинул на спину.
   К слову сказать, что это  была просто площадка, а не настоящий лабаз.  Три ствола дерева соединены тремя прибитыми поперечинами и на них прибиты несколько дощечек. Да ещё  вокруг вместо перил натянута проволока. Вот и всё.
     Сижу, значит, я и посматриваю по сторонам: не идёт ли на соль гуран али  коза. Изюбрь-то, знамо дело, приходит только в самую темень. Нет, нет, да гляну вниз  на Саню. Он сидит и головой вертит туды-сюды, как филин. Стемнело и меня стало клонить ко сну. Не заметил, как уснул. Проснулся в самую темень, когда почувствовал, что затекли ноги и давай шевелиться. Тут с меня телогрейка соскользнула и полетела вниз, да прямо на Саню.
   Мать честная! Как он заорал благим матом, аж у меня от неожиданности волосы шишом встали. Кричу ему, что сейчас слезу, а он молчит. Ну, думаю: всё, помер Саня от разрыва сердца. Не помню, как с берёзы слетел. Говорю : Саня! Саня, а сам в темноте руками шарю. И только дотронулся до него, как он снова заорал под моей телогрейкой и ничё потом не говорит а только икает. Кое-как отошел от испуга. Я быстро отодрал от дерева кусок торчащей бересты и зажег её. Набросал сухих веток и развёл костёр. И в то же время говорю, что это на него упала моя телогрейка. Саня сидел с выпученными глазами и клацал зубами. Потом перестал клацать и говорит: «А я подумал, что это медведь.».
     В межень ночи короткие и, пока я с ним возился, на северо-востоке заалела заря и стало светать. Ждать утреннего прихода гурана было бесполезно. Саня своим рёвом опугал всю округу. А когда совсем рассвело, то подались мы на табор и  без приключений опять не обошлось.
      Не успели мы пройти по  поляне чуть больше половины, как Саня остановился и  сказал, что у него разболелся живот и ему срочно надо справить нужду. Я , конечно, его оставил, а сам прошел вперёд метров так на двадцать, остановился и закурил. Дальше, думаю, не пойду, а то Саня умрёт от страха. Покурил и глянул влево, а там медведь идёт по закрайке в сторону стрелки. От нас метров триста, не более. Тут и Саня из травы поднялся и идёт такой довольный а сам  на ходу рубаху в   штаны заправляет. Я ему сажанками махнул и показал в сторону медведя. Он голову повернул, а потом как бросится ко мне.  В два ускока оказался рядом. а пока бежал, так брюхо тряслось будто студень в наклонённой кастрюле. Тут и «мишка»,  как поймал запах саниного дерьма, так всплыл на задние лапы и давай пялиться в нашу сторону, А потом ускоками помчался на стрелку и вскоре скрылся. Саня попробовал было его заснять, да без толку. От волнения забыл крышку с объектива снять и шёлкал впустую. Вот ведь как быват. Мишка убёг,  а мы с Саней быстро пришли на табор. На этот раз он шел  через чащу по тропе впереди  меня и не оглядывался. Да так быстро, что я едва за ним поспевал.
Боле он  к нам не приезжал. Понял, что тайга: это тебе не шуточки.
   Филимоныч умолк и стал подкидывать в костёр толстые сосновые сучья. Лёха, находясь под впечатлением от услышанного, заулыбался и добавил:
  - А мне тоже приходилось с одним чисто городским  жителем бродить по тайге на Севере за Олеканом. Тоже, как малое дитя был. Правда, костёр развести мог, но от каждого шороха вздрагивал. Оправдывался, что это у него с непривычки. Хвастал, что в тире стрелял лучше всех, а сам в пень , толщиной в полметра, со ста метров из моего карабина попасть не мог. А мой карабин пристрелян, что надо. Я тогда ему кое-как в голову втолмил, что тайга это не тир и в ней действуют свои правила во время стрельбы. Что главная ошибка заключается в определении расстояния. Оно всегда кажется меньшим. В конце  концов он это усвоил и стал стрелять точнее.
   Так вот, мы с ним  в начале сентября на неделю забрались верхами на зверосовхозовских лошадях в Кулумун и оставили их на стоянке у местных зверовщиков, а сами  пёхом двинули в дебри. Дошли до панги* ну значит, поляна голая, а кругом тайга. По самой закрайке течёт речка Оля, которая в Нерчу впадает. На ней ниже километрах в тридцати деревня Олекан стоит. Так вот, паря, подходим к речке, перекат бурлит, каменья торчат, а подле них лежит огромный дохлый таймень.  Метра полтора-не менее длиной. А на ём уже ворон сидит  и голову долбит. Как увидел нас, так сразу взлетел, круг описал и уселся на листвень метрах этак в ста за речкой-то; ну и давай каркать и курлюкать с каким-то бульканьем, да с переливами. У меня ичиги были дёгтем пропитаны, воды не боялись. Я, стало  быть, побрёл к этим каменьям, набросил на тайменя петлю и кое как его к берегу притаранил, а  там  напарник помог на сушу вытянуть.
     Перво-наперво ему распороли брюхо, а там оказалось  восемь белок. Это он, по всей видимости на Нерче их заглотил. Тогда белка ходом шла не только по лесу, но и через деревни, и по рекам плыла. А тайменю чё? Его же не зря речной акулой называют. Жадности нет предела. Хватает и хватает своей зубастой пастью.
-Во, во, паря!- вставил своё слово Филимоныч,- Сколь белок надыбал, столь и заглотил, а они ему брюхо-то и запрессовали. Но сдох, конечно, не сразу.  Ещё хватило времени  в Олю заплыть. Видать, в вершину на холодные ключи метил. Судя по размеру, ему не менее ста лет было. Ухи-то хоть попробовали?
Да какая там уха, Филимоныч?!  Он уже припахивать стал. Напарник всё удивлялся, глаза пучил, охал и ахал и предлагал отрезать кусок. Я ему говорю, дескать попустись, паря. Мы не медведи, чтоб пропастину жрать. Кое-как его отговорил.
     После отошли на самое высокое и сухое место, развели костёр. Сварили чай, почаевали и видим : к речке медведь выходит. У моего напарника аж челюсть от удивления  отвисла. Шепчет мне: «Стреляй, Алексей Иваныч!». А зачем его стрелять-то? Пусть живёт, еслив на нас не нападёт. Кое-как его успокоил. А до мишки метров сто, не более. Глядим, он давай рвать, да уплетать этого тайменя, а мы этим временем  боком-боком и нас словно ветром сдуло с поляны. Я напоследок-то поверх мишки выстрелил. Он аж подпрыгнул и в три ускока в чаще скрылся.  А этот читинский гость после медведя совсем боятся стал.

    К вечеру мы дошли до зимовья, заночевали и я решил вернуться. Что толку ходить по лесу с боязливым напарником. Тебя же ненароком в чаще и подстрелит с перепугу-то.
    На обратном пути я подстрелил гурашка. Наложил гостю мяса полом рюкзак и проводил его до автобуса. Шибко он меня благодарил, а на праздник 7-го Ноября прислал открытку. Для таких, как он , тайга в диковину, а для нас : обычное дело.
   -  Но ты его хоть путём стрелять научил, али как?--спросил Филимоныч.
   - А больше мне с ним в лесу бывать не приходилось. В тире может и хорошо стреляет, а для нашего дела, сам знаешь, надо годами навыки  приобретать.
 - У нас тут до войны тоже один чудик жил. Всё придумывал всякие там уловки, чтобы к козам поближе подкрасться, когда пасутся на открытых местах. С барловины сшил себе абсердак* и  шапку сообразил из  шкурок с козьей головы, да прямо с ушами. Вышла настоящая арогда*. А самое смешное, мужики, так это то, что  он на её рога от  гурана-саёна* пристроил. Рожки-то, сами знаете, небольшие, как у домашней козы и без отростков. Вот он в энтом-то машкераде и ходил по ряжам, да высматривал коз по логам и распадкам. То из-за скалы, то из-за дерева голову высунет и высматриват. Иной раз эта хитрость ему удавалась, да и козы тогды было поболе чем в нонешные времена..
  И тут как-то один наш пожарник, который ране-то в одиночку  на коз не охотился, пошел в лес и выпросил у брата берданку. Стрелял он плохо. Со ста метров не мог даже  в амбар попасть. А когды стрелял, то глаза у него сами собой закрывались. Стало быть от боязни, али там от болезни  нервов .
   Так вот я и говорю. Пошел   пожарник на охоту ещё до солновосхода. Ходил, ходил : ничего не выходил. Перевалил в Силинскую падь. А там увалы высокие, метров по двести, а то и по триста. Идёт он, значит, по дну пади подле колка по замёрзшему ручью и временами на увал посматриват. В одном месте приопнулся, чтоб передохнуть и глянул на вершину увала. И показалось ему, что из-за скалы гуран голову высунул и тут же спрятал. Он, долго не думая,  расправил сошки, положил на них берданку и взял на прицел то место, откудова гуран только что  выглядывал. И только гуран по-новой выглянул из-за скалы-то, как он, особливо и не целясь, нажал на спуск и закрыл глаза. Бабахнуло с голком и ни кого не видно.   «Наверно за скалой лежит мой гуран»,- так подумал охотник и стал взбираться по увалу. Кое-как с передыхом поднялся и вместо гурана увидел чудика с простреляной башкой. Пуля вошла точно промеж глаз в самую переносицу, а на выходе пол-черепушки вынесла вместе с таракином.
   Прибежал он на станцию, заикается, ничё толком сказать не может, Кое -как сообразили в чём дело. Наутро поехали на конях и привезли того чудика. Отохотился бедолага. Схоронили с пышными поминками. А пожарника того апосля осудили условно. Вся родня  погибшего   просила суд не заключать его в тюрьму. Дескать,  чудик  сам во всём виноват. Потом началася война, Ушел на фронт наш Ворошиловский стрелок, да так посля и не вернулся. Пропал где-то без вести. Сгинул с голком. Вот уж действительно пуля-дура.
- Да,- подтвердил Лёха,-- Пуля, действительно, дура. Свою цель всегда найдёт. Причём в самый неподходящий  для человека  момент.
   Тут и я вспомнил и рассказал, как во времена моего детства в Усть-Каре, старик Плотников, отец соседки, Кати Беленькой, стал жертвой несчастного случая на охоте. Пошел он со сватом в падь Берикан по первому снегу козулятничать. На устье сваты разошлись: Плотников пошел низом вдоль ручья, а сват поднялся на ряж. Договорились встретиться в вершине и низом вернуться назад. У обоих берданки калибра 10, 75 мм. Пока сват поднимался в гору, старик Плотников ушел далеко вперёд и, в нарушение договоренности, стал подниматься по логотинке на увал. По-видимому, ему было тяжело идти в низине по глубокому снегу. Поднявшись до середины увала, он почувствовал потребность «справить нужду по большому счёту» и уселся посреди редкой поросли таволожки. Одет был в ергашные штаны и куртку из козьей барловинки. А на голове меховая шапка из рыси. В общем, весь лохматый. Сидит, головой вертит. Чтоб время не терять — думу думает про охоту, как и все охотники в таких  случаях. Бердану перед собой положил на снег. А сват поднялся на ряж, отдышался, покурил и идёт, поглядывая то в сивер, то в увал. Дошел до лога и видит какую-то лохматину в таволожке, метрах так в полтораста. Приопнулся, присматривается. Снег на солнце глаза режет. Бинокли тогда были редкостью и он такового не имел. «Вроде бы какой-то зверь шевелится. Не иначе, как волк? А, можеть, рысь козу дербанит?» - подумал он и, пристроив бердану на сажанки, выстрелил. «Зверь» уткнулся в снег. Стрелок обрадовавшись добыче, быстро спустился и вместо волка обнаружил безжизненное тело своего свата. Вот и поохотились! Тоже был суд и какое-то там минимальное наказание. Вот вам ещё один пример преступной небрежности, сопряженной со случайным стечением обстоятельств. Тайга промахов не прощает. Ни начинающему юнцу, ни умудрённому опытом старцу.
    Костер уже догорал и Филимоныч предложил укладываться спать. В зимовье было тепло и я устроился на  потнике*, сняв обувь и носки, чтобы отдохнули ноги. Давно подмечено, что если в лесу спать не разуваясь, то усталость ног не проходит. А как разуешься, то усталость с ног  словно рукой снимает.  Об этом мне  ещё в отрочестве говорили бывалые охотники, наставляя на путь истинный. Их полезные советы и наставления помогали мне преодолевать трудности и невзгоды в таёжных скитаниях.   Сняв куртку, я укрыл ею от докучливых комаров свои обнаженные ступни и стал  засыпать, но компаньоны продолжали тихо переговариваться, одновременно прислушиваясь к звукам за стенами зимовья. Тайга шелестела в кустах багульника и гудела в вершинах сухостоя в глубине распадка.
  Истомлённые походом по хребтам, мы вскоре заснули.
     Где-то через час я проснулся от неожиданно наступившей духоты. Удивило, что исчезли и не зудели над ухом комары. Внезапно багровым светом полыхнуло небо. Всё вокруг стало ярко-зелёным. А через несколько секунд загрохотало так, будто раскололись небеса. Почувствовалось, как  по земле прошла дрожь.  Сплошной стеной обрушился ливень. Несколько минут в тайге стояли стон, скрип  и треск. Филимоныч и Лёха тоже проснулись и  каждый удар грома сопровождали довольно едкими но непечатными восклицаниями. Подобной грозы мне не приходилось переживать ни до , ни после. Но всё  закончилось быстро. Гроза ушла за хребты и сигналила оттуда прощальными салютами-зарницами.
  —Ну вот! Теперича в лесу всё заблагоухает, - сказал Филимоныч,- глядишь и грибочки попрут.
   —Да уж. Может и попрут, да и козы на солонцы охотнее пойдут. Поеди-то , поди, рязмякнут. - добавил Лёха.

   —Помню, в далёкой юности в двадцатые годы я с дедом забрался в тайгу, - продолжил Филимоныч, -  в самый засушливый период. Принесённые продукты заканчивались: сколько в рюкзаках принести можно? Думали-то мясо девать будет некуда, накоптим мол, насушим про запас, ан-нет. Пробовали наловить хайрюзов в речке — и тут не повезло. Пошли дожди, вода запенилась и помутнела. Одним словом, отощали мы скоро совсем. Пошел я на природный солонец, когда разъяснело  Надеюсь, что гураны теперича валом повалят после дождей-то.    Еле ноги волоку. Только вышел на кромку поляны, глянул, а гуран уж тут как тут. Здоровенный такой, рыжий, поедь лижет и даже голову для опаски  не поднимает. У меня руки затряслися, боюсь промазать, ловлю его на мушку — не получается. Ружьё в руках ходуном так и ходит. Хорошо, что пенёк рядом оказался. Приложился я на мягкую гнилушку, перевёл дух, прошептал: «Господи, благослови!» и нажал курок. Ружьё тут и лунуло. Гуран всплыл на дыбы и с голком брык кверх ногами, малость имя посучил и всех делов. Присел я на него, дыханье успокаиваю и поглаживаю от головы до хвоста. Радость переполняла душу.  Вроде успокоился. Выпотрошил  его, накинул бечёвку на рога и приволок к табору. Тамака разделали и перво-наперво попробовали печёнку и по пол-кружке крови. Но не сырой, а подержали над костром покуль не запеклась. Получилась шекша: её и уплели. Дед и говорит, что нельзя сразу с голодухи-то много есть, можем заболеть животами и помереть. Дескать, сейчас закончим и сварим, тажно и поедим с шулёй. Так и поступили.

   На другой день накоптили мяса, развесили его под потолком, чтоб забыгало самую малость и на сытые животы разошлись в поисках новой дичи. А когда вернулись, то увидели, что дверь в зимовье сорвана и следы медвежьи вокруг натоптаны. Нас так холодом и обдало, жутко сделалось. Внутри полный разгром. Поел мишка все наши припасы и эвона был.

  Вдругорядь мы туда же забрались в рёв после Семёнова дня, взяв двух надёжных лаек :  Верного и Барсика. У деда была старая казачья берданка тульского завода, с расколотой ложей, для крепости обтянутой сыромятной лентой из бычьей кожи. Отаборились в старом зимовье. В утре пошли на ряж осмотреться. Натакались на медвежий след и  отпустили с шунок кобелей.
   Почуяв медведя, собаки занервничали. Хвосты опустились, шерсть на загривках вздыбилась.
   Идем далее, стараясь держаться в редколесье. Собаки мечутся: то убегут за деревья вперёд, то несутся с поджатыми хвостами назад, прямо под наши ноги, скуля и путаясь под ними. На развилке  мы разделились и пошли по соседним  отрогам, чтобы видеть друг друга. Дед взял Верного, а я  - Барсика.  Пройдя метров триста, услышал треск в чаще отпустил его с поводка. Он тут же  убежал в чащу. Продолжаю идти по рёлке и тут раздался громкий, с перерывами, злобный лай Барсика. Так он лаял только на медведя. Слышу, как он  с воем мчится ко мне. Схватив ружьё, встал на изготовку рядом с сосной. Из кустов выскочил Барсик и прямо мне под ноги. А следом и он : здоровенный, лохматущий и голова размером с ведро.
   Приложился я, прицелился в голову : тэрсь! — а вот он уже вот  — рядом. Второй-то раз стрелять нет времени, — я за сосну, за другую, а эта чёрная немочь  —  за мной. Барсик вцепился ему в гачи , а он отбросил его и тот с визгом ударился о валежину. Тут и Верный подоспел и давай хватать мишку тоже за гачи. Осмелел и Барсик,  вцепился чёрной немочи в загривок. Во время этой возни  собачья шерсть летела, как  перо из подушек. Наконец я изловчился и влепил мишке пулю под ухо. Тут всё и закончилось. Наверняка, это был тот самый медведь, что летом сожрал наши запасы.
   Однако, спать надо. Скоро утренник наступит.
   Мы ещё малость поговорили и заснули.
               
Проснулся я, когда Филимоныч и Лёха уже сидели и обувались. В лесу рассвело, но солнце ещё не взошло. Умытая грозой тайга источала запахи разнотравья. Филимоныч вышел и стал возиться с Гнедым, Лёха принялся разводить костёр, принеся сухую растопку из зимовья, а я  сходил к речушке, где умылся прозрачной и холодной водой; набрал полные котелки и, вернувшись, повесил их над пламенем на таган.
   Время летело незаметно. Мы наспех позавтракали и обсудили  предстоящие действия. У Филимоныча были свои дела, а у нас - заготовка корня шармадуна. Условились, что к полудню все соберёмся у зимовья.
    Первым табор покинул Филимоныч, сев на Гнедого и направив его на пологий склон редколесной стрелки. Мы залили костёр, закрыли и подпёрли колом дверь зимовья, а затем направились к едва виднеющемуся отрогу, на котором, по словам Филимоныча, была заветная тропа, ведущая к скалам у подножья коих в изобилии рос шармадун, тот самый   барбарис сибирский.
 
    Эта тропа то исчезала в зарослях высокотравья, то появлялась на несколько шагов и снова исчезала. Иногда под ногами  хлюпала вода и качалась почва. Наконец пошла сухая твердь. Вокруг зацветали желтые «волчьи лилии» и киноварно-красные саранки. Сквозь обильно цветущее буйное крупнотравье пробиваться было трудно. К тому же сильно докучал гнус, тучей висевший над головами, а глаза залепляла паутина.
  В берёзовом редколесье гнус исчез по необъяснимой причине и мы вздохнули с облегчением, продолжая путь к отрогу.  Впереди стояла разбитая молнией лиственница. Ствол её от вершины до середины  словно гигантским ножом был   расщеплён на две половины, свисающие до земли. Вокруг из почвы как зубы дракона торчали большие щепы.    
Если во время грозы раскалывается дерево, то оно, по мнению тунгусов, обладает целебной силой. Сто'ит тебе постоять, прижавшись к нему и твоё тело почувствует прилив сил.  Помня об этом, мы прижались к стволу с двух сторон, отдышались и через четверть часа   пошли дальше, ощутив лёгкость в теле.
     Солнце уже золотило вершины деревьев, когда мы вышли на широкую поляну с  высокой сочной травой, голубыми и желтыми цветами и мягкой, податливой под ногами, увлажнённой почвой. Наше внимание привлёк лежащий посреди поляны серый предмет, напоминающий небольшой валун. Подойдя ближе, мы увидели одно из печальных последствий таёжного пожара и наши,  в общем-то, мужественные сердца сжались от сострадания. Перед нами лежал крупный хребтовый самец косули - гуран с мощными рогами, по пять отростков на каждом из них. Из-за недоедания зимняя шерсть на нём еще не вылиняла и висела клочьями и  из-под неё едва проглядывала красная  летняя обнова. Тело было истощено. Трава вокруг него объедена. По-видимому он находился здесь длительное время и не мог ходить.
      Почувствовав наше приближение, он поднял голову, ловя носом запах и... Какое ужасное зрелище!  На нас уставились пустые вытекшие глазницы, в которых копошились белые личинки мух. Повинуясь природному инстинкту, он попытался вскочить, поднялся на передние ноги, но тут же рухнул и из его груди вырвался тяжкий  не то вздох, не то стон. А может  то и другое, только вместе взятое.
  -  Бедная животина!- выдохнул Лёха.-Видно его где-то крепко припёрло, что бросился через пламя и ему выжгло глаза.  Как же он ещё жил столько времени?  Что делать-то будем, Григорьич?
   -  Выход один, Алексей Иваныч, чтобы прекратить его страдания. Ему уже не помочь и поэтому придётся пристрелить.
 -   Ну, тажно стреляй, а то у меня каждый патрон на счету.
     Особенно не раздумывая и желая поскорей положить конец страданиям несчастного животного, я вынул из кобуры  пистолет  и выстрелил в упор между пустых глазниц. Голова с последним хриплым вздохом поникла на траву, а по телу пробежала мелкая  дрожь. Из раны едва выступала густая  тёмная  кровь. Её сразу облепили крупные зелёные мухи.
      С высокой сосны на краю поляны поднялись потревоженные выстрелом две вороны и стали с карканьем кружить над опушкой. Видимо, они давно следили за больным животным и терпеливо ожидали его кончины. Мой выстрел  прозвучал для  них, как прелюдия к предстоящему пиршеству.
    Мы продолжили путь, обсуждая версии происшествия с несчастным гураном и пришли к одному выводу, что он остался  без глаз, вырываясь из огненного кольца.
   Вскоре достигли отрога и, немного поднявшись, остановились передохнуть. Посмотрев в бинокль на поляну увидели, как над трупом козла уже  кружили стервятники.
    Через час мы достигли плантации  целебного дерева и вдоволь заготовили чудодейственных корней. Постепенно продвигаясь по хребту вдоль скал, достигли вершины широкого берёзового лога и по нему спустились в долину. Пройдя ещё минут двадцать,  вышли к зимовью, где у костра уже хлопотал неугомонный                                                                Филимоныч.
   -  Ну, что. Затарились?- спросил он, выгребая из-под углей печёные картофелины.
  -  Затарились, паря, да ещё с избытком.-ответил Лёха.-Теперя года на два хватит. Ещё и родне достанется.
   Ну и ладненько. Сейчас отобедаем, малость отдохнём и я махну  в вершину Захарихи; глянуть надо , чё там сохранилось. А вы чё: до вечера, али как?
    Да вон Григорьичу  к вечеру ещё на  « Спутника» надо успеть, чтоб в Шилку уехать.
    Ну, тажно обедать будем.
    Расположившись у костра, мы  поели печёную картошку с салом, запивая ароматным  горячим чаем. Лёха рассказал Филимонычу про слепого гурана и о том, как мы положили конец его мучениям.
-  Ну и правильно сделали,- одобрительно ответил Филимоныч,- всё равно бы не выжил. Нонче из-за этих пожаров много живности в лесу погибло. Я встречал  обгоревших и коз, и ушканов, и даже кабана. Видать,  в огненный вихрь попадали, из которого выходу нету.  А одного гурана живым в яме застал.   Как раз на третий день после пожара. В Поперечном  Ключике. Как его туды угораздило? Старый шурф был , малость пообвалился. Вот он в его  во время прыжка и угодил в дыму , да в копоти. А пламя сверху прошло и его не прихватило. А я, значит, тогды без коня был. Иду и думаю, дескать: дай-ка я к той яме подойду.  Быдто меня к ней кто в спину подтолкнул. Подошел поближе и слышу какую-то возню. Подкрался к самому краю и заглянул. А там гуран на дыбах ходит. Ну, паря, совсем, как в цирке. Все борта у ямы-то поскрёб, аж коренья виднеются. До его рогов  от края ямы было метра полтора или чуть поболее. Как увидел меня, так стал сильнее прискакивать и глаза пучить.
   Чё тут делать? Снял я ремень с ружья и со штанов тоже вытащил, сделав петлю. Связал их вместе и давай эту петлю ему на рога набрасывать. Промучился с ним около часа. Потом  хорошую палку сломил и давай  петлю-то ею направлять. Кое-как набросил. А сам думаю: чё же дале-то делать?  Не дай бог если вырвется и убежит вместе с ремнями, когда вытащу. А может его пристрелить, а потом уж и вытянуть?  Опять же рука не подымается убивать животину, когда она в беде. Да и истощал он сильно. Не мясо, а одна болонь. Какое тут  с него будет варево? Одна пена да и только.
  Отдышался я малость, вытащил нож и яму  с одного краю окромил и содрал кусок дернины. Потом давай землю рыхлить и сталкивать вниз. Получилось что-то вроде желоба. Вот по ему-то я и давай гурана тянуть. Тяну, а сам думаю: успеть бы его за рога схватить , да на землю повалить, чтоб ремень снять с рогов-то.
Дело пошло. Подтянул я его , перебираю руками по ремню  и за рога схватил. Когда тянул, то стоял на коленях, а тут выдернул и свалился на спину. Рога не отпускаю. Он тоже лежит и дышит, как кузнечный мех. Видать, тоже из сил выбился. Перевалился я на него, оседлал, снял петлю с рогов и тут же свалился. А он этого будто и  ожидал. Как подхватится! Вскочил и несколько ускоков сделал. А потом остановился, повернулся ко мне, малость посмотрел и подался  в вершину.  Ну а я пошел далее по своим делам.
    - Надо бы  ему на рог ленточку привязать. Глядишь, где-нибудь и встретились бы, как старые друзья-товарищи,- пошутил я.
     - Да какая там ленточка?- ответил  рассказчик,- Хорошо, что он  меня ещё на рога не поднял.
Мы  весело рассмеялись. А затем снова разговорились о пожарах и их рукотворности по причине глупости. Припомнили, что до войны такого бедствия тайга почти не знала за редким исключением.
- Охо-хо!, - вздохнул Филимоныч, - До войны народ берёг тайгу. Кажный житель села знал, что ему делать в случае пожара, с каким инструментом приходить — кому с топором и пилой, а кому с лопатой али с багром, всё было в готовности. Костров в лесу не оставляли. А после войны пошли по лесам всякие партии да экспедиции. А народ в них пришлый, вербованный. Чё им наша тайга. Не своё, оно и есть не своё. Запылала и застонала тайга матушка. Поспилили, пожгли. Всё поизрыли. Изнахратили. Проложили "дороги жизни", превратив их в дороги "смерти", оставив по обочинам завалы спиленных и сваленных бурей деревьев. Заодно и  разбитые машины побросали, не удосужившись вывезти их на металлолом. Так и ржавеют возле утёсов и у болот, отравляя тайгу.  Как после Мамаева побоища: иначе  и не назовешь! А теперь довольны. Дескать, победили дикую природу, принеся прогресс в глухомань. Так и писали на лозунгах в клубе. Кому он теперя нужен, этот прогресс-то! Чё же побеждать-то её? Природу-то! Мать она наша и кормилица. Эх-ма, нелюди! Сколько бы народу жить здесь богато могло? Тех же рыбаков-охотников, сборщиков лекарственного сырья, лесорубов, грибников-ягодников, пчеловодов, еслив с умом! Те же лесхозы совместно с заготконторами могли забросить вертолётами в вершины рек промысловиков и заготовителей на сезонные работы, срубить там зимовья и засаливать в бочки грузди. Да  и брусники можно набрать не одну тысячу фляг.  Ею навой год устлана вся тайга.  Целые моря. А посля по замёрзшим рекам вывезти всё на машинах-вездеходах для продажи в городах.
    Ты вот что скажи мне, мил человек, - повернувшись  ко мне, продолжил Филимоныч, - почему в такой большой стране так мало толковых людей, которые смогли бы устроить народу достойную и сытую жизнь, не разоряя при этом природу, а обходясь с нею как с любимой женщиной. А ? Только не говори о призрачном « светлом будущем и трудностях роста». Я в эти ваши партийные заклинания не слишком-то и верю. И ещё помню, как жили люди до раскулачивания.  По колено в навозе, зато по локоть в масле.
- А для этого, уважаемый, надо создать такие условия, чтобы тот же толковый человек, да и все его сторонники, имели материальной интерес.  То есть, чтобы трудились не за копейки, а за достойную зарплату. Тогда и к природе будет другое отношение. Надеюсь, что «там наверху» учтут этот фактор в планах по развитию экономики и улучшению жизни народа. А от нас пока  требуется честно исполнять свой трудовой и служебный долг. Тем более, я, как офицер, давал присягу на верность Отечеству.
- Да! В целом, государство и общество ратуют за сохранность природы и вместе с тем каждый в отдельности её разрушает, - добавил Лёха.
   Побеседовав еще на эту больную тему, мы залили костёр и стали собираться. Через несколько минут Филимоныч на своем Гнедке подался в Захариху, а мы на мотоцикле, преодолев значительное расстояние, через два часа были на станции Зубарево. Там я сел на пригородный поезд Карымская- Чернышевск названный «Спутником» и через два часа уже был дома.

   
                                                                                                                                                                                                                                                
                                                
   Малоупотребительные и диалектные слова, выделенные в тексте.

Абсердак - короткополое охотничье пальто из грубого серого сукна на вате.
Арогда - охотничья шапка из шкуры с головы косули.
Бухулёр - густой мясной бульон, образовавшийся при вываривании большого куска мяса. От бурятского бухулеэр шана - варить мясо целым куском, не разрезая.
Желомудный - толстопузый. Муд -  на старославянском означало: мешок.
Живарь - свежий, холодный  ночной ветерок, дующий с вершин гор по долинам и распадкам.
Кырэн - крупный черный таёжный ворон. 
Летьё - летняя пора.
Мочажина - перенасыщенный влагой растительный слой почвы в лесу.
Панга - голое, безлесное место среди тайги.
Паскаружничать- зубоскалить, просмеивать.
Поготу -  совсем, во;все.
Понимушливый - умный, догадливый, смышлённый.
Потник - стёганый войлок.
Потух - вечерние сумерки. Время после того, как солнце "потухло".
Саён -  самец косули с острыми короткими рожками без  развилок. Встречался очень редко.
Сельпо -  сельское потребительское общество. Организация пайщиков для торговли на селе. Магазины Сельпо были единственными торговыми точками в деревне.
Таракин - серое мозговое вещество.
Халан -  друг, товарищ, брат.
Чёрная немочь - болезнь чёрная оспа и бранная характеристика медведя.
Шайдочный чай -  крепко заваренный чай с добавленным молоком и вновь вскипячёный на костре.
Шунка- собачий поводок.
                2014 г.