Моя работа в Радицкой школе

Радицкая школа

1. Первый год работы

Я приехал в радицкую школу вовремя и принял участие в торжественной линейке. Я помню как смотрели на меня учащиеся: мужчина в средней школе в ту пору воспринимался как «белая ворона».
Как обычно, директор, завуч и представитель местной власти прочитали краткие лекции учащимся о том, что они учатся и обязаны соблюдать требования законов России, «ради блага народа». У нас очень ценятся фразы такого типа, хотя о «благе» народа на деле не печётся никто.
После митинга я прошёл через строй учащихся, слыша, как они отпускают по моему адресу едкие реплики. Как потом я узнал, директор школы, престарелый Иван Георгиевич Урвачёв, для того, чтобы сохранить свою директорскую власть, сделал всё возможное, чтобы поставить учителей в полную зависимость от воли учеников и их родителей. Его девизом был опус, провозглашённый некогда К.У.Черненко, бывшим недолго  главой Политбюро ЦК КПСС: «Во всех проблемах в школах виноваты только учителя!»
Конечно, если бы я раньше об этом знал, я бы никогда не пошёл туда работать…
Но первый день ничего не проявил. Я провёл какой-то малозначительный урок в одном из младших классов, потом объявили об «уроке мужества», и директор, поблагодарив меня за первое добросовестное занятие, отпустил домой.
К тому времени у меня восстановились близкие отношения с бывшей женой и я, вопреки советам знающих людей, отказал себе в дальнейшей нормальной семейной жизни. Вместе с тем, я больше никогда не приводил Любу к себе домой и, стараясь не травмировать своих родителей, встречался с ней на квартире её отца и матери. Саша в это время отводился ко мне домой, и я общался с Любой в её отдельной комнате.
Так продолжалось довольно долго.
  Наконец, я включился в обычный ритм педагогической жизни. Рано вставал и приезжал в школу, порой, за час до начала занятий. Я приходил на железнодорожную станцию «Сельцо», садился на электричку и ехал до станции «Самара Радица», где сходил и шёл до школы пешком пятнадцать-двадцать минут.
Как преподаватель, я, в основном, проводил занятия по английскому языку в начальных классах (от пятого до седьмого), по мировой художественной культуре (в восьмом и девятом классах), а по истории мне давали только часы для замещения. Там главным историком была некая Сенющенкова Галина Дмитриевна, и почти все часы доставались ей.
Иногда я замещал занятия в старших классах, когда болел кто-либо из учителей, и испытывал самое настоящее профессиональное удовольствие: учащиеся 9 – 10 классов были профильными для меня, я всегда находил с ними общий язык, поскольку они были развиты и интересовались многими вопросами, на которые я мог им ответить, и у меня были интересные уроки с ними.
Я помню, как «проверял» меня на качество преподавания директор школы Урвачёв. Накануне одного из моих уроков по английскому языку в пятом классе он прошёл в свою лабораторию, которая располагалась за стенкой, и сидел там до конца моего занятия. Для пятиклассников это был первый в жизни урок английского языка, и я был вынужден в напряжении так провести его, что учащиеся активно работали. После такого урока я сел, едва сохраняя силы, за стол, и, проводя записи в журнал, услышал, как господин Урвачёв, как бы невзначай, вышел из своей лаборатории «подслушивания».
Больше он так не поступал, поскольку убедился в моей профессиональной компетенции.
Впоследствии я узнал, что господин Урвачёв очень давно работал в этой радицкой школе. Он был преподавателем физики. Его коллегой была преподавательница немецкого языка Любовь Викторовна (если не ошибаюсь, ибо фамилию её я забыл). У них были общие темы для сближения: и у того, и у другой единственные сыновья покончили с собой!
Завучем школы была красивая, энергичная женщина Елена Анатольевна (я не помню её фамилию), которая устроила в эту же школу двух своих дочерей, выпускников пединститутов.
В целом, педагогический коллектив был невелик, и состоял примерно из 25 человек. Я хорошо запомнил молодую учительницу рисования Ольгу Викторовну Грачёву, которая была очень обаятельной женщиной и нравилась мне.
Работала здесь и моя землячка из Сельцо – Любовь Фациановна (я также не помню её фамилию). Она проявляла активную позицию по борьбе за справедливость и смертельно ненавидела директора школы. Её справедливость заключалась в том, что она беспощадно боролась со всеми нарушениями, не уважала мнения детей, считая их потенциальными лодырями и бездельниками. Так, однажды, по просьбе двоих парней из девятого класса, я отпустил их со своего урока домой в связи с личными проблемами. Однако Людмила Фациановна, не имея никаких на то полномочий, задержала отпущенных мной, привела в школу и устроила скандал. В результате родители тех ребят были вынуждены придти в школу, подтвердить возникшие тогда проблемы, но у них было потеряно очень существенное время!
За такие вещи дети смертельно ненавидели Любовь Фациановну, назвав её «Фаца».   
До сего времени я знать не знал, что существуют реальные документы на право идиотизма. В своё время органы КПСС делали всё возможное, чтобы учащиеся получили если не среднее, так хотя бы восьмилетнее образование!
Это, как я потом узнал, опять же входило в международную пропаганду.
Теперь учителям вменялось в обязанность «исправлять» психически больных детей, внедряя их в обычные классы (вернее, оставляя там больных).
Эта лже-программа, внедрённая антироссийской администрацией, вполне устраивала пенсионера Урвачёва, который не смог уберечь от самоубийства собственного сына. Я до сих пор считаю, что он своим поведением, разрушавшим педагогику школы, мстил за своего сына…
Я, тем временем, спокойно (если так можно выразиться), отнёсся к происходившему.
Работа там была непростой, но, как я понял, дети легко отличили качество моего преподавания от конъюнктуры прочих учителей.
Это обеспокоило господина Урвачёва, который понимал, что случайно стал директором школы.
Особенно это понимали старшие учащиеся. Как-то заболела учительница английского языка. Урвачёв немедленно поставил меня преподавать за неё, без моего согласия. Об этом мне сообщила Елена Анатольевна, завуч.
У меня не было выбора. Конечно, я мог их «послать», но решил посмотреть на детей, чтобы узнать степень их подготовки.
Вот я пришёл в класс 7-й «А». Дети были очень довольны моим появлением, но когда я стал выявлять их уровень знания английского, оказалось, что они не знают ничего!
По жизни я неоднократно работал с «нулевиками», поэтому решил помочь несчастным детям. Я быстро научил их понимать команды, отвечать на общие вопросы, произносить относительно правильно.
Но тут вышла из бюллетеня Наталья Николаевна, и мой курс исправления знаний детей, был прерван.
Поскольку мне не хватало часов для полного заработка, господин Урвачёв дал мне преподавать мировую художественную культуру, внедрённую в систему образования ельцинскими дурачками. Как я уже к тому времени понял, все ельцинские законы были основаны на внедрение в Россию процесса полного уничтожения русской культуры!
В той жизни, которую я терпел, директор школы становился не просто начальником, но ответственным за собственную зарплату! Эта «мыслительная деятельность» агентов ЦРУ потом стала повседневной реальностью.
Я не стал проводником идей ЦРУ, которые внедрял активный член КПРФ Урвачёв, но продолжал преподавать так, как считал нужным, поскольку не считал себя верным приверженцем Лодкина.
А тут вдруг – проверка!
Как раз у меня было занятие по истории восточной литературы по курсу мировой художественной культуры. К своей информации я всегда относился серьёзно. Когда я понял, сколь значимый курс мне поручили, я хорошо подготовился. И очень старательно, с приведением фактов, излагал содержание темы. Ученики меня хорошо понимали, и работа продвигалась успешно.
А тут – комиссия!
Мне же никто ничего о приходе комиссии не объявлял. Но, когда в небольшую аудиторию вошли шестеро незнакомых человек, объявивших себя «президентской проверкой», я не испугался, а даже, наоборот, решил поиздеваться над ними.
Как раз мы говорили о китайской литературе. Я спросил у класса, какие литературные общества они знают. Ученики подняли руки.
– Тунмэнхуй! – ответил один из учеников.
– «Пять!» - сказал я и поставил оценку в журнал.
– А теперь назовите самых видных мыслителей того времени! – задал я вопрос.
Вскочил пытливый ученик. – Сунь ***бао! – выкрикнул он.
– «Пять»! – произнёс я.
– А теперь назовите мне одну из немногих женщин, которые отказались от семейного благополучия для развития китайской литературы? – спросил я.
Лес рук возник после моего вопроса.
Я поднял наиболее активного ученика. – Так как её имя?
–  *** Ня! – последовал ответ.
– Пять! – сказал я и поставил «галочку» в журнале.
– А теперь, – сказал я, – пора ответить на чёткий вопрос: кто курировал в то время всю литературную деятельность? Можете сказать своими словами?
– Я могу сказать об этом! –  подскочил с места доселе молчавший ученик.
– Пожалуйста, Саша, – ответил я.
– Я могу сказать только одно, – ответил парень после молчания, – Ни ***!
– Прекрасный ответ! – сказал я, ставя ученику «пять» и видя как «комиссия» демонстративно покидала кабинет.
Через некоторое время я встретился в учительской с директором Урвачёвым.
– Что произошло у вас на уроке? – поинтересовался он. – Комиссия буквально измордовала все лучшие школы, а после вашего урока они уехали, ничего не сказав?!
…Так и шла спокойно работа в школе № 15. Периодически, в выходные дни, я оставался в Сельцо, где либо занимался со своим сыном, либо возлежал с Любой, когда Саша пребывал у моих родителей.
Поскольку Люба постоянно выезжала на Бежицкий рынок, она посоветовала съездить с ней в один из выходных, чтобы купить мне новую куртку, потому как моя, двадцатилетней давности, не выдерживала критики. Я не любил тратить на себя деньги, но после долгих нотаций согласился. Вот мы приехали на рынок. Но цена мужских курток на меня была очень высокой. Неожиданно перед нами объявилась женщина цыганской национальности. – У меня есть любой товар! – заявила она. – Куртка – пожалуйста! На ваш размер, это… тысяч двести!
– Давай, бери! – сказала Люба. – Меряй!
Однако цыганка не спешила. –  Я сейчас схожу на склад, – сказала она, – и принесу нужный вам размер!
Словом, я последовал советам Любы, купил у цыганки товар по цене в десять раз дороже, и пять лет проходил в позорном рубище.
В школе приходилось терпеть педагогический идиотизм, поскольку я хотел иметь хоть какие-то средства на содержание ребёнка.
Для меня было дико узнавать о том, что создавались отдельные классы для одарённых детей и отдельные – для дурачков!
Однажды, когда заболела учительница основных классов, Наталья Николаевна, меня поставили преподавателем в шестой класс «В». Когда я вошёл, передо мной оказались полностью лишённые рассудка дети. Они шумели, ползали по полу, кричали. С большим трудом я унял их, обеспечив простейшими, примитивными занятиями. Таковым же был и седьмой «В». Дождавшись звонка об окончании уроков в этих классах павианов, я устремился к директору школы и высказал своё возмущение в том, что психически ненормальные учатся в обычной школе.
Урвачёва это не удивило. Он сказал: – Сверху требуют, чтобы мы учили всех, поэтому – учите! Недовольны – уходите!
Но тут вернулась с «бюллетеня» Наталья Николаевна, и дело забылось.
Так мы дотянули до конца учебного года, и всё, казалось, складывалось благоприятно.

2. Уход
   
Первого сентября 1996 года – это было время, когда мой горячо любимый сын Саша пошёл в первый класс. Я тогда отпросился у Урвачёва, и он любезно разрешил мне не присутствовать на торжественном собрании, поскольку я там не был нужен.
Я помню, как одетый в опрятный костюмчик, купленный нами на  Бежицком базаре, мой сын, маленький и щуплый, вступил в семью учащихся России. У меня тогда даже навернулись слёзы на глаза. Люба же хранила спокойствие и вела себя как равнодушный человек.
Так начался учебный срок у моего сына, а я всячески старался обеспечить ему нормальную жизнь, учёбу и защиту…
Когда же вернулся на работу, я узнал, что Наталья Николаевна, учитель английского языка, ушла работать в школу № 52 Брянска, а я должен был работать вместо неё по 6 часов в день или 36 часов в неделю на две полные ставки!
Это было не просто тяжело. Потом, когда я узнал, как работала моя предшественница, у меня встали волосы дыбом. Ученики абсолютно ничего не знали!
К тому же мне достались пресловутые 6-ой и 7-ой «В», упомянутые ранее.
Потом я узнал, что они были выявлены, как дурачки или неспособные учиться в нормальной школе, ещё пять-шесть лет тому назад. Но, поскольку руководство народным образованием решило учить их дальше, дурачки продолжали занимать учебные места в школе.
Я это обнаружил довольно легко, потому как стало невыносимо входить в классы с «павианами». Странно было преподавать в школе, где были классы с нормальными детьми и классы с дибилами. Вместе с тем, наследием Натальи Николаевны были и очень хорошие дети. Не забуду, как я впервые вошёл в класс шестой «В». Дети охотно занимались, логически мыслили… А седьмой «В» меня просто очаровал! Там были такие замечательные дети, что я подумал – это элита Брянщины!
Вот с этими классами я «отдыхал всей душой», выдавая им лучшие знания, которые я только мог дать!
А вот в классы «павианов» я шёл, как на каторгу, поскольку вся работа там сводилась к усмирению их пробежек и попыток устроить беспорядки.
Однажды в школе состоялся педагогический совет, на котором я открыто потребовал изменения в статусе школьников.
– Зачем вы держите в школе по 2-3 срока откровенных дурачков? – возмутился я. – Они же совершенно не меняются! Я, конечно, понимаю, что «сверху» от вас требуют высокий процент успеваемости. Но, если так, и власти не понимают происходящего, то мы на местах не должны быть дурачками! Неужели нельзя этим слабакам поставить тройки, перевести в другой класс, а после восьми классов – спокойно отправить в ПТУ? Зачем держать их по три года в каждом классе, разлагая учеников и нервируя учителей совершенно без пользы? Ставьте им «тройки», переводите в другой класс, и вскоре избавитесь от них! А они, уйдя в ПТУ, вместо того, чтобы разлагаться от безделья в школе, станут квалифицированными рабочими, принося пользу обществу!
Моя речь была резко пресечена Урвачёвым.
– Товарищ Сычев, – сказал он, – совершенно забыл о равенстве людей! Он говорит так, как буржуазный деятель! Поэтому его слова – совершенно ошибочны!
Ту подскочили педагоги. – Как это, переводить из класса в класс бездельников?! Пусть сначала научатся учиться!
Удивила Людмила Фациановна. Она открыто выступила против моего предложения! – Пусть учатся, невзирая ни на что! – сказала она. – Пусть заслужат обучения в ПТУ! А Константин Владимирович совершенно оторван от жизни!
Вот тогда я из этих слов и понял, что не я, а они оторваны от жизни!
Вместе с тем стало ясно, что в России нет реальной интеллигенции, а учителя – просто деревенские дурачки, зависящие от мизерной зарплаты и готовые на всё по указанию властей! Здесь уже интеллигенцией и не пахло!
После этого заседания я потерял интерес к педагогической работе, и стал думать, как уйти из школы навсегда. Тут вскоре состоялись выборы губернатора области. «Победил» Ю. Лодкин. Это было ясно и без выборов, поскольку местную колхозно-партийную номенклатуру никто не потревожил. Вспоминая историю, я думал об аналогии и пришёл к выводу, что мы повторили чанкайшистский Китай, ибо именно так и вёл себя в отношении народного образования Цзян Цзишен (Чан Кайши).
В апреле 1997 года я принял решение уйти из школы и стал искать работу. А уходить я был вынужден по причине того, что престарелый директор школы Иван Георгиевич Урвачёв стал предъявлять ко мне невыполнимые требования и создавать, фактически, нетерпимые условия для работы. Это был человек хитрый, коварный, злой и мстительный, но малограмотный и «тупой» (как почти все российские руководители).
Так бывает довольно часто, что житейски хитрые люди, опытные приспособленцы и интриганы являются не всегда умными и знающими специалистами. Свою тупость они с лихвой компенсируют грубыми интригами в коллективе, натравливанием одних людей на других, собиранием и распространением сплетен, выступая, в случае возникновения по их же вине очередного скандала, в роли «справедливого арбитра». Одновременно с этим такие «горе-руководители» обладают невероятными способностями в восхвалении своих вышестоящих начальников и всевозможных проверяющих комиссий. Эти хамелеоны, «волки в овечьей шкуре», не гнушаются одарять своих начальников подарками, взятками, словом, готовы на всё, чтобы удержать свою власть и солидную зарплату. Уже в начале «правления» Ельцина чиновники предоставили возможность директорам бюджетных учреждений устанавливать самим себе астрономические зарплаты и получать всевозможные льготы (видимо, чтобы было чем давать взятки чиновникам!), за счёт рядовых работников, в том числе и учителей.
Иван Георгиевич в это время процветал. Имея большой педагогический стаж и связи в районном отделе народного образования, он получал зарплату, более чем в два раза превышавшую жалование высококвалифицированного учителя. Он слабо преподавал предметы, объяснял материал нудно и скучно, больше сюсюкался с учениками, чем работал. Но, будучи человеком исключительно хитрым, он занял позицию «заигрывания» с учениками по принципу: «ученик всегда прав». У него всегда находили защиту хулиганы и злостные прогульщики. Я же занимал принципиальную позицию справедливого отношения к ученикам. Те, кто старательно учились, вели себя достойно, мной поощрялись и поддерживались, а с нарушителями я поступал строго: требовал от них соблюдения учебной дисциплины и полноценной работы на уроке, никогда никого не карал за неподготовленность к уроку и незнание, а заставлял восполнять пробелы в знаниях на уроках, вовлекая всех в активную работу. Это находило понимание у подавляющего большинства детей, и результаты работы сказались уже через пару месяцев после того, как я пришёл в Радицкую школу: дети заинтересовались моими предметами и стали хорошо учиться. Конечно, это не касалось уже названных классов с литерами «В» (6-го и 7-го).
В этих классах учились очень слабые в интеллектуальном плане дети из необеспеченных семей, родители которых либо постоянно пьянствовали, либо сидели в тюрьме. С этими детьми было очень трудно работать, особенно при том, что директор поощрял безобразия.  Дети очень плохо усваивали русский язык, а я ведь преподавал английский. К тому же, многие «трудные» ученики уже были второгодниками и третьегодниками и совершенно не интересовались учёбой, зная, что успехов не будет.
Это внушили им совершенно неподготовленные к работе с такими детьми педагоги. С одной стороны, конечно, были виноваты чиновники от образования, навязывавшие нормальной школе умственно отсталых детей, но с другой – нельзя было снимать ответственность и с учителей, видевших, что слабые ученики не справляются с элементарными заданиями и продолжавших предъявлять к ним требования, как к нормальным детям.
У меня же был свой подход к ним. Я старался занять их чем-то интересным, доставал иллюстрации, включая учебные фильмы, переходил на упрощённое преподавание. В конечном счёте, даже слабые дети у меня успевали и, в худшем случае, имели «тройки». Неудовлетворительные оценки я не ставил.
Поскольку в своё время я высказал свои соображения о формальном обучении этих детей на педагогическом совете и не был поддержан директором, да и «коллективом», я, будучи убеждённым в своей правоте, преподавал так, как считал нужным.
Директор же увидел в моих предложениях попытку подорвать его авторитет! В страхе, что я, молодой и перспективный, займу его должность, он создал вокруг меня довольно непростую обстановку и вовлёк в неё, как это делают уголовники, учеников.
Однажды на одном моём занятии ученик 7-го класса «В» Гафыкин, третьегодник и хулиган, до сего времени соблюдавший определённые требования, совершил неожиданный, дерзкий и циничный поступок. Во время объяснения мной урока он вдруг, без всяких на то причин, подскочил и выкрикнул: «Мы ходили по воду – по воду, там послали нас все на фуй и в бизду!»
Ученики оцепенели. Нецензурной брани ещё на моих уроках не было!
Я встал из-за стола и с недоумением посмотрел на хулигана: некоторое время я пребывал в замешательстве. Но поскольку ученики уже начали посмеиваться, глядя на меня, остолбеневшего от услышанного, нужно было что-то делать… Зная Гафыкина, как психически неуравновешенного подростка, я решил не обострять отношения и громко сказал: «Витя, что с тобой? Почему ты так ведёшь себя?»
Гафыкин, видя мою спокойную реакцию, сначала растерялся, покраснел, но вдруг зло рассмеялся и бросил: – Ты меня не испугаешь! Я тута что хочу, то и делаю! Видал я тебя на фую!
– А вот зря ты так думаешь, Гафыкин, – сказал я, постепенно приходя в ярость. – Я заставлю тебя вести, как надо! А если нет, удалю тебя из класса и поставлю вопрос перед директором об исключении из школы!
– Да видал я тебя на фую! – захохотал осмелевший негодяй. – Накося! Выкуси!
И он, встав между рядами ученических столов, стал медленно спускать штаны, обнажая свой срам. Класс пришёл в неистовство: одни хохотали, другие пищали, кудахтали, лаяли. Словом, класс стал выходить из-под контроля.
Пришлось применить силу. Спасая урок, я подбежал к низкорослому, но крепкому Гафыкину, схватил его за шиворот, выволок кричавшего и упиравшегося хулигана в коридор, и мощным пинком в зад отбросил его на 5 – 6 шагов от классной двери.
– Вон, негодяй! – крикнул я. – Чтобы больше ноги твоей не было на моих уроках!
– Ах, так вы драться! – завопил напуганный не столько от боли, сколько от моей решимости и бесстрашия, Гафыкин. – Ну, это вам не сойдёт с рук!
И он устремился вглубь коридора.
– Перешёл на «вы», – подумал я, стараясь успокоиться, – значит, если не зауважал, то хоть станет бояться! А это уже «плюс»!
После уроков ко мне в учительской подошла секретарь директора и пригласила меня на беседу в его кабинет.
Иван Георгиевич был крайне разгневан. – Как вы осмелились поднять руку на ученика?! – вопросил он, сдвинув свои густые брови.
– А что мне было делать, если он снял прилюдно штаны, показав всем непотребное место и обложил меня матом?!
– Но он же вас не бил?!
– А я тоже его не бил, но вывел из класса и дал ему пинка под зад!
– Но это же насилие!
– Это не насилие, а самооборона! Потому как этот негодяй пытался сорвать мой урок и был готов напасть на меня!
– Это ещё надо доказать! – усмехнулся Иван Георгиевич. – А вот ваше рукоприкладство – налицо! Можно заводить уголовное дело!
– Уголовное дело?! – вскричал я, вскочив. – Как вам не стыдно! У вас, кстати сказать, тоже нет доказательств, что я дал Гафыкину пинка! Кроме его слов – ничего!  Всё происходило в коридоре, и никого там больше не было. Поэтому не спешите с выводами!
– Вы слишком хитры! – покраснел от гнева директор. – Мне не нужны такие педагоги!
– Ах так! – возмутился я. – В таком случае, давайте мне чистый лист. Я сейчас же ухожу из вашей грёбаной школы! Ни дня не хочу быть с этими гандонами! Давайте бумагу, я напишу заявление! А грозить мне судами, милицией – бесполезно! Я не такой лох, как вы думаете!
Услышав сказанные мной слова, директор был несколько озадачен. Он вероятно считал свою школу истинным раем для учителей. – Не спешите, Константин Владимирович, – промолвил он спустя некоторое время, – если вы... хотите уволиться из школы, то лучше это сделать по окончании учёбы, перед летними каникулами…
– Ни дня не желаю с вами работать! – вскричал я. – Вы – плохой руководитель, «тряпка», распустившая учеников! Мне здесь нечего делать!
– Ну, я прошу не за себя… Мы, в самом деле, не сработались… Но вы должны подумать о детях. Кто их сейчас будет учить? Где я найду вам так скоро замену?
– Ладно, – вздохнул я, – коли так, то я согласен доработать до конца учебного года, но предупреждаю: если вы будете вмешиваться в мою педагогическую деятельность, как сегодня, я поступлю с вами, так, как с Гафыкиным!
Директор школы на некоторое время «затих», но, потом я понял, что эта сволочь просто так со мной не расстанется!
Неожиданно в школу нагрянула комиссия из контрольно-ревизионного управления города (КРУ), которая, как я понял, была инспирирована Урвачёвым и ставила целью проверку моих личных данных. По результатам этой горе-проверки последовало следующее письменное заключение:
«Справка по проверке смет расходов, тарификации педработников по учреждениям народгного образования пос. Радица-Крыловка Бежицкого РОНО»
 «…Учитель Сычев К.В. имеет стаж педработы на 01.09.95 г. 3 г 6 дней. С 01.09.95 г. данному работнику установили 11 разряд – по тарифно-квалификац. характеристикам положен 9 разряд…»
«Переплата за педнагрузку в месяц составляет 58 800 рублей…»
«Рекомендации:
1.с 01.02.96 привести в соответствие разряды соотв. р.в…  К.В. Сычева.
2. Произвести закрытие зарплаты.»
«Главный ревизор – инспектор бюджетного отдела администрации г. Брянска Сочнова Валентина Николаевна[тел. 74 – 99 – 79]».
Я сразу же понял, что это – месть Урвачёва и его соратников! Но они не учли одного: моей юридической грамотности!
Я немедленно выехал в городскую администрацию и направил туда следующее письмо:
«Главному ревизору-инспектору бюджетного отдела администрации Брянска Сочновой Валентине Николаевне.
ЗАЯВЛЕНИЕ
В процессе работы по проверке финансовой деятельности средней школы № 15 г. Брянска Вы вынесли решение о лишении меня 11 разряда в связи с отсутствием достаточного стажа педагогической работы и взыскании с меня на основании этого крупной суммы денег.
Однако я был принят в школу по 11 разряду на законном основании, поскольку мой трудовой стаж на Брянском химическом заводе (11 лет) считается педагогическим (прилагаю выписку из документов, сверенных в областном отделе народного образования).
Исходя из этого, прошу отменить решение о моей дисквалификации и взыскании с меня честно заработанных денег.
С уважением [Подпись] К.В.Сычев».
Но городская администрация, тесно связанная с господином Урвачёвым (я полагаю, что за это тот заплатил солидную мзду!), никак не отреагировала на моё заявление.
Тогда я обратился с письмом в прокуратуру. Вот этот текст:
Прокурору г. Брянска
от учителя средней школы № 15 г.Брянска
(пос. Радица- Крыловка)
К.В. Сычева

З А Я В Л Е Н И Е

В январе – феврале 1996 г. в ср. школе № 15 проводилась плановая проверка контрольно-ревизионного управления города под руководством главного ревизора-инспектора отдела администрации города В.Н.Сочновой.
Нарушив законность и даже не посчитав нужным поставить меня в известность, она по своему произволу лишила меня 11 разряда, снизив его до 9-го и произвела начёт на сумму свыше 300 тыс. рублей, мотивируя свои действия тем, что я в течение 11 лет (работал на Брянском химическом заводе) не выработал достаточного педагогического стажа. Однако, согласно существующего законодательства (выписку из документа прилагаю), моя работа была учебно-методической (выписку из трудовой книжки прилагаю), и педагогический стаж у меня сохраняется, превышая 14 лет.
Убедительно прошу рассмотреть возможность восстановления законности и защитить меня от произвола работников КРУ.
С уважением [Подпись] К.Сычёв
Февраль 1996 г.»

«Выписка
Перечень учебных заведений, учреждений, организаций и должностей, время работы в которых засчитывается в стаж педагогической работы работников просвещения (приложение № 5 к инструкции*)

Наименование учебных       Наименование должностей
заведений, учреждений и организаций
V
Отделы (бюро) технического обучения, Штатные преподаватели, мастера
отделы кадров предприятий, производственного обучения рабочих
объединений, организаций, подразделения на производстве, руководящие,
министерств (ведомств), занимающиеся инспекторские, инженерные,
вопросами подготовки и повышения методические должности, деятельность
квалификации кадров на производстве. которых связана с вопросами подготовки и повышения квалификации кадров.
*Взято из Инструкции о порядке исчисления заработной платы работников учебных заведений (Приказ Министерства Просвещения СССР №  94 от 16 мая 1985 г., Приложение № 5 р. V п.4)


Выписка
Из трудовой книжки
Запись   Число   Месяц    Год        Сведения о приёме на работу
14      02 07 1984 Принят на должность начальника БТО
(бюро технического обучения) кадров.
15      01 09 1995 Уволен по собственному желанию.
ст. КЗОТ РФ 31»

Вот это заявление возымело успех, поскольку юридически доказывало мою правоту. А госпожа Сочнова приехала в школу, извинилась передо мной в присутствии обезумевшего от страха Урвачёва и отменила все свои якобы ошибочные решения.
Вот после этого я и стал искать себе другую работу. Однако всё было не так просто. Куда бы я ни пошёл, где бы себя ни предлагал, всюду мне задавали вопрос: «Сколько вам лет?»
– Сорок два! – отвечал я.
– А нам надо не старше сорока! – следовала неизменная стандартная реплика.
И не важно, что я имел солидный опыт административной, педагогической и журналистской работы, весьма сносно владел английским языком, мне везде отвечали отказом. В конечном счёте, я понял, что в нашей стране найти хорошую работу можно только, имея либо родственные связи с властными чиновниками, либо большие деньги, чтобы подкупать чиновников и «приобретать» себе должность. Ни того, ни другого у меня не было и я уже подумывал, а не пойти ли на завод в качестве обычного рабочего, поскольку я имел удостоверения на целый ряд рабочих специальностей, как вдруг мне в голову пришла неожиданная (пагубная, как я потом осознаю!) идея.
– А почему бы мне не пойти в областной краеведческий музей, где работает каким-то начальником мой хороший знакомый – Алексеев Владимир Петрович? – подумал я.
Алексеева я знал ещё по педагогическому институту, где он какое-то время преподавал на историческом факультете, где я учился, вспомогательные исторические дисциплины. Я очень плохо помню, как он вёл занятия. В памяти остались лишь шум во время его речи, разговоры студентов, которые его не слушали и надпись, сделанная им на доске – «нуммизматика» (то есть с лишней буквой «м»). Я обычно на его занятия не ходил, а когда изредка оказывался в одной с ним аудитории, клал голову на руки и спокойно дремал до звонка.
А вот ближе я познакомился с ним случайно через своего товарища по учёбе в Брянском пединституте – Сашу Тимко. Мы с ним иногда приходили в музей к известному археологу Ф.М.Заверняеву, с которым работали на практике в археологической экспедиции. У него в отделе в то время сидел В.П.Алексеев, как научный сотрудник. Мы периодически разговаривали с ним. Он вообще был скромным, приветливым человеком большой начитанности и эрудиции в области антиквариата. Да и вообще он был хорошим собеседником, с которым можно было обсуждать любые темы – от политики до краеведения. Потом мы с Алексеевым периодически встречались, обменивались научной литературой по древней истории и Китаю. И этот обмен был довольно плодотворный. А однажды, в 1981 году, я помог устроить в музей свою коллегу по педагогической работе в школе № 38 Брянска – Зотову Ольгу Даниловну. Алексеев уже тогда был учёным секретарём и по моей просьбе взял эту женщину, не желавшую работать учителем истории. Я всегда отзывчиво относился к людским проблемам и помогал всем нуждавшимся, в чём мог. Впоследствии я получу «полное вознаграждение» за свою доброту в соответствии с советской пословицей: «Не сделаешь добра, не наживёшь врага!».
Так что у меня с Алексеевым была чуть ли не дружба. Однако к тому времени как я уволился с завода и поступил в Радицкую школу, я уже почти два года не поддерживал связей ни с Алексеевым, ни с музеем. Но почему бы не попробывать? Итак, я сделал тот роковой шаг…
Алексеев встретил меня довольно приветливо уже в кабинете директора. К тому времени, как он весело сказал мне, его избрал коллектив на высшую музейную должность. Потом я узнал, что в начале правления пьяницы Ельцина, когда страна осталась без настоящего руководителя, было объявлено о создании системы избрания народом начальников бюджетных учреждений. Это, правда, продлилось недолго, ибо «демократы» (как называли борцов с коммунизмом), немедленно, получив социальные блага, сдали страну чиновникам и отменили систему выборов начальников. Россия вернулась к тоталитарному режиму.
Алексеев теперь сидел в большом кабинете, среди красных ковровых дорожек, в чёрном кресле за укрытым зелёным сукном столом, к которому примыкал, образуя букву «Т», другой длинный стол, тоже с зелёной тканью.
Напротив Алексеева, вдоль другой стены, стояли в ряд – от двери до окна – большие книжные шкафы, битком набитые разнообразными книгами. Алексеев очень любил книги; говорили, что вся его однокомнатная квартира была набита до потолка книгами, а те, что не уместились в ней, оказались в его директорском кабинете.
– Ну, как дела? – спросил меня Алексеев, когда я уселся по его указанию рукой на один из стульев длинного ряда, стоявших вдоль стены.
– Да так себе, – сказал тихо я, – вот работаю сейчас в школе, но увольняюсь: «не пришёлся ко двору».
Владимир Петрович не стал ждать моих дальнейших слов и вдруг промолвил: – Я не могу предложить тебе сейчас работу историка, хотя знаю, что ты – неплохой специалист. Все должности научных сотрудников заняты, и я могу предложить тебе чисто хозяйственную работу – моим «замом» по АХЧ. У меня тут есть одна баба на этой должности, но она сильно пьёт, все дела запустила… Я собираюсь её уволить… Так это, если ты не против, на эту должность я возьму тебя…
– На хозяйственную? – пробормотал я, вспомнив свою службу в армии и работу на химзаводе, где приходилось часто выполнять хозяйственные функции. – Однако я же – историк, хотелось бы работать по специальности…
– Соглашайся, – улыбнулся Алексеев. – Ты недолго побудешь на этой работе. А там – освободится место научного сотрудника, и я тебя переведу…Каких-нибудь полгода…
– Целых полгода? – заколебался я, но тут перед моими глазами встало злое лицо господина Урвачёва, и я кивнул головой. – Пусть на полгода. Но я смогу придти сюда после окончания учебного года. Где-то в июле-августе!
– Это меня вполне устраивает! – бросил весело Алексеев. – Тогда я тебе позвоню в июле-августе.
Школьные экзамены прошли не без эксцессов. Урвачёв делал всё возможное, чтобы «нагадить» мне хотя бы немножко. Он хотел перестраховаться, чтобы я наверняка ушёл из школы и не составлял ему, безграмотному человеку, конкуренции.
Так, на экзаменах он поручил своей верной подруге, учительнице немецкого, следить за мной, чтобы я не допустил подсказки своим ученикам.
Но я принял классы, которые не обучал долгие годы, и подтянул на довольно высокий уровень. Но один год коллективного обучения был явно недостаточен, чтобы восполнить те пробелы, которые остались от прежней учительницы. Поэтому я был вынужден подготовить шесть тем по-английскому с предложением ученикам выучить хотя бы азы. Вместе с тем я научил их основам разговорного английского и надеялся, что всё будет хорошо.
Когда начались экзамены, я расположил билеты по порядку: первый – шестой, потом вновь первый – шестой и т.д.
Но учительница немецкого, по-моему Любовь Викторовна, вдруг стала перетасовывать билеты перед экзаменом.
Это привело к тому, что дети запутались, поскольку надеялись именно на обычный порядок расположения билетов и выучили совсем немного.
Председателем комиссии, как обычно, был директор школы, который внимательно следил за происходившим. Когда дети выбирали не тот билет, на который надеялись, его лицо прояснялось торжествующей улыбкой.
Однако он недооценил уровень моего преподавания, и даже в этом случае дети отвечали хорошо. В довершении всего, сам господин Урвачёв не знал ни слова по-английски, и я спокойно разговаривал с детьми, выставляя им высокие баллы.
А вот на другой день я оказался в комиссии по экзамену немецкого языка и обнаружил, что учительница немецкого ровно также, как и я, расположила билеты. Но я не стал повторять её подлость, тем более, что господин Урвачёв на экзамен не явился, и спокойно отсидел, не сказав ни слова…
Вместе с тем, он сделал ещё одну мерзость: поручил бухгалтерии при расчёте не выплачивать мне компенсацию за педагогическую литературу.