Моя работа на заводе

МОЯ РАБОТА НА БХЗ

1.Как я попал на завод

Ещё работая в школе, где-то в мае 1984 года, мне домой позвонили. Я взял трубку и услышал: – Это квартира Сычевых? Я – замдиректора по кадрам Брянского химического завода, Воинов.
– Ну и что? – спросил я в ответ.
– Я звоню вам потому, что у нас освободилась должность начальника бюро технического обучения кадров.  Мне рекомендовали вас. Пойдёте?
Я заколебался: – Но мне не приходилось работать в этой системе. Нужна ведь специальная подготовка?
– Достаточно вашего педагогического образования. А там вы уже сами разберётесь в особенностях работы. Если справляетесь со школой – то уж тут справитесь наверняка!
Я подумал и решительно ответил: – Я справлюсь, но только после окончания учебного сезона! И смогу начать работу на заводе с 1 июля. Если вас это устраивает, то тогда проблем нет!
–  Меня это устраивает! – последовал ответ. –  Приезжайте на Брянский химический завод за месяц до окончания экзаменов. Заполните анкету. У нас положен месяц проверки, поскольку мы – режимный завод.
Я не советовался с Алексеем Давыдовичем, понимая, что моя жизнь для него ничего не значит, и в июне явился на завод, лично поговорил с Сергеем Григорьевичем Воиновым, которого знал ещё по прежней работе на заводе после школы, заполнил анкету и стал ждать вызова на завод. Теперь я уже мог спокойно уволиться, поскольку было куда уходить.
Я дождался завершения учёбы, написал заявление Анастасии Кузьминичне Цыганковой, сдал ей все документы по вечерней школе, получил свою трудовую книжку, учётную карточку кандидата в члены КПСС и на следующий день пришёл в отдел кадров уже упомянутого завода. Там меня отправили к Воинову. Я удивился: ведь уже была достигнута договорённость и неясно, почему меня отсылают к заместителю директора?
Воинов, увидев меня, несколько растерялся. – Константин Владимирович, – сказал он, – я вынужден вам сообщить, к глубокому сожалению, что мы не можем принять вас на работу, потому что начальник бюро технического обучения Зубкова Людмила Владимировна не хочет уходить на пенсию!
Я был потрясён, но, умудрённый жизнью, скрыл эмоции.
– Ну что ж, – сказал я тогда, – если я вам не нужен, придётся искать другую работу!
– А где вы её найдёте? – спросил якобы сочувствующим голосом Воинов.
– В стране много рабочих мест! – ответил я, чувствуя полную растерянность, и быстро вышел на улицу. Сердце билось, как затравленная птица, в душе царило полное отчаяние: мне было некуда обратиться, а дома ждали только упрёки и осуждения, как после института.
Я собрался с мыслями, сдержал порыв чувств и стал думать, как решить проблему трудоустройства. Прежде всего, у меня возникла правильная мысль, что надо искать пути, как бежать из этого страшного и несправедливого государства. Я знал, что у нас закрыты границы, что за побег из концлагеря, называемого «СССР», грозит смерть, но именно мысли об этом возвратили меня из состояния полного отчаяния в состояние человека мыслящего, готового трезво рассуждать. Я успокоился, стал разрабатывать свои планы и стал готовиться к их осуществлению. Родителям я сказал, что идёт проверка моих данных, и скоро я приступлю к работе на заводе. Они, проработавшие там почти всю жизнь, обрадовались и успокоились.
Я же стал продумывать свой план. По географической карте я нашёл наиболее удобный район бегства – финская граница за Ленинградом. Я собрал в рюкзак предметы первой необходимости и накопленные мной, пусть небольшие, но достаточные для поездки деньги.
Я собрался уезжать через два дня, но вдруг неожиданно мне позвонил домой некий Загвоздин и предложил встретится в заводоуправлении химзавода. Он сказал, что мне следует пройти налево по коридору от вахтёра в кабинет уполномоченного КГБ.
– Там мы побеседуем с вами и решим вопрос о вашем трудоустройстве!
Я похолодел: опять КГБ! Значит вновь придётся заниматься пустым бумаготворчеством и трепать нервы по всякой ерунде!
Наутро я пошёл по указанному маршруту и оказался перед Александром Петровичем Загвоздиным.
Это был типичный работник КГБ. Но молодой, весёлый, симпатичный.
– Вы – наш человек! – сказал он. – К нам пришли соответствующие документы на вас! Поэтому, если вы действительно хотите работать на заводе, то на это достаточно только вашего согласия!
Я подумал и понял, что из паутины КГБ мне уже не удастся вырваться, и я никогда не смогу жить в свободном мире! Вместе с тем, я не мог игнорировать мнение своих родителей, «преданных партии», которые совершенно не понимали происходящего и могли пострадать от моего бегства в неизвестность.
Взвесив всё это, я ответил: – Да, я хотел бы работать на БХЗ!
Наутро мне позвонил уже известный Воинов и предложил написать заявление о работе с немедленным «приступлением к своим обязанностям», ибо я уже «прошёл проверку»! Так я стал начальником бюро технического обучения.

2. Моя первая командировка.

Прежде всего, следовало бы сказать о Людмиле Владимировне Зубковой, которая работала начальником отдела до меня. Она бы, возможно, и пожизненно занималась этой работой, но, как она призналась, «лучше бы я не связывалась с этой системой»… На её место просто никого не нашли, почему и подключился КГБ, который всегда умело использовал свои связи, и поэтому мне было предложено то, что никому не нужно, но в этом случае я бы стал иметь перед ними долг.
Это я сразу понял, но революционером быть не смог, потому как очень любил своих родителей, преданных системе, то есть КГБ.
Моим заместителем и единственным сотрудником была Галина Борисовна Осипова. Она считалась высокопоставленным работником завода. Во времена правления грузина Мейпариани она даже достигла должности начальника производственного отдела! По её воспоминаниям, она была вхожа в семейный дом фактического главы Сельцо. Господин Мейпариани приглашал её вместе с мужем (Осиповым Александром Анисимовичем) периодически на пирушки в его особняк, который до смерти Мейпариани был самым крупным семейным архитектурным сооружением посёлка.
Когда я пришёл на работу, Галина Борисовна восприняла меня с тревогой, понимая, что я – не такой человек, как они. Но со временем мы нашли общий язык. И поскольку я, не будучи идиотом, вмешиваться в мещанский советский быт не собирался, работа шла спокойно.
Первоначально, я стал строго соблюдать должностные требования. Вот у нас были цеховые организаторы. Как правило, заместители начальников цехов. Они отвечали за подготовку кадров и методически подчинялись мне. Все экзамены на повышение или подтверждение квалификации должны были курировать мы. Моя предшественница Зубкова полностью доверяла это цехам, поскольку была специалистом техническим. Я сразу же понял, что цеха обманывают её. Поэтому я предупредил руководство цехов, что лично сам буду проверять подготовку кадров в их подразделениях.
После этого мы с Галиной Борисовной стали периодически выезжать в цеха, участвовать в экзаменах, присвоении разрядов и очень скоро стали уважаемым отделом. Галина Борисовна, увидев возросший авторитет отдела, поддержала меня. Потом мы сработались, и она не столько советовалась со мной, сколько спрашивала, как нужно поступать.
Всё  это произошло довольно быстро. В процессе познания мной работы (а я уже тогда понял, что могу работать на любой руководящей должности лучше, чем те, что правили нами!) неожиданно пришло письмо из министерства, по которому начальники отделов подготовки кадров должны были выехать в Куйбышев на министерское совещание.
Пришлось ехать. 3 августа 1984 года я прибыл с командировочным удостоверением в Москву, купил билет в Куйбышев и сел на поезд. У меня получился вагон «СВ», то есть с одним соседом. Сосед оказался довольно «крутым мужиком». Но в процессе беседы, он, выслушав мои рассказы, честно признался, что «много сидел». Ему понравилась моя откровенность. – Тебе бы жить не здесь, – сказал он, – твой мыслительный уровень не для советской рутины! Здесь – твоя погибель!
Мы разговорились, распили бутылку водки, а потом сходили в вагон-ресторан и «добавили» коньяку.
Я узнал, что мой сосед работал ювелиром в Ереване, где открыто подделывали пробы драгоценных металлов. – Однажды какой-то мудак, рассказывал он, – приехал в Венгрию с целью купить дублёнку. Но поскольку не хватило выделенных государством лимитов, предъявил свой золотой перстень. Но там, проверив реальную, а не советскую пробу, установили, что золота почти нет!
Завязался скандал, началась серьёзная проверка ювелирного предприятия, производившего «фейки», и мой собеседник оказался в тюрьме.
Так, я понял ещё раз, в какой стране живу!
Наутро мы расстались, а я, выйдя из вагона и увидев высокие горы, помня о совете своего соседа, полез по ним по ступенькам наверх. Я быстро нашёл гостиницу «Волга» и устремился в вестибюль. Как оказалось, для меня уже был забронирован номер «Люкс» по цене два рубля в день! Видимо, остальное уплачивало министерство.
Я пришёл в свой номер и поставил чемодан в низ шифоньера. В это время открылась дверь, и в комнату вошёл симпатичный парень с седоватыми висками в возрасте около сорока лет, а с ним – рослая голубоглазая женщина приятной внешности, на вид – около тридцати лет.
– Привет! – сказал он. – Я – Кляузов Валентин Кузьмич из Донецка. А это – Елена Евич из Горловки! А ты кто и откуда?
Я сказал.
– Значит, мы из одного главка! – обрадовался он. – Надо это отметить!
Он достал из портфеля бутылку водки и кусок колбасы. Я отрицательно отнёсся к его инициативе, но тут открылась в дверь, и вошёл рослый татарин.
– Выпивайте, ребята, – сказал он спокойно. – Теперь я ваш сосед!
– Но если так, – сказал Кляузов, – тогда садись с нами!
В процессе попойки я узнал имя своего соседа – Гафуров Наиль Шайхрамович – который не просто пользовался нашими возможностями, но сам достал ещё очень дорогую водку и закуску, и мы набрались «до положения риз»! Я только помню, что Лена Евич лишь слегка пригубила рюмку и вскоре ушла.
Наутро я едва передвигал ногами, но предстояло ещё посетить какой-то завод, производивший ручные часы. Я очень плохо себя чувствовал и совсем не соображал, что значит тот визит для моей работы…
На другой день мы по предложению Наиля Шайхрамовича отправились на берег Волги. Река протекала рядом с гостиницей, в которой мы жили. Вид на могучую Волгу был великолепный! Такой огромной реки я не видел никогда! Противоположный берег был едва заметен в какой-то туманной дымке.
Мой спутник, коренной житель Поволжья, прекрасно плавал и сразу же, раздевшись, в одних плавках окунулся в воду и быстро поплыл. Я последовал за ним с чувством страха перед бездонной рекой. Течение было довольно сильным, и я не поспевал за Гафуровым. Отплыв от берега метров сто, я оглянулся и, увидев, что меня буквально уносит в даль, решил вернуться назад, стремительно рассекая прохладную жёлтую воду обеими руками. Вскоре я вышел на берег и остался наблюдателем за плаваньем и нырянием моего соседа по номеру…
На другой день, утром, поехали в Тольятти, где нам показали процесс производства тогда новых автомобилей «Жигули». Они уже давно выпускались, но вот были произведены последние модели. Мне это было неинтересно. Все эти производственные проблемы, не связанные с моей непосредственной работой, были скучны для меня. Хотелось чего-то нового, актуального. Нам предоставили хорошего гида, который провёл неплохую экскурсию и по заводу, и по городку, свозил нас на автобусе «Икарус» к знаменитому водохранилищу – Жигулёвскому морю. Действительно, водохранилище напоминало собой бескрайнее море, ибо по грандиозному проекту партийных бонз затопило миллионы гектаров пахотных степных земель.
Погода в тот день была пасмурной и воды этого «моря» казались неприветливо свинцовыми…
По возвращении из Тольятти мы с ребятами из нашего главка отправились смотреть городские достопримечательности Куйбышева. Город состоял из огромного обрывистого «верха» и низины, где располагалась большая его часть. Если бы не совсем обычный рельеф, то ничего особенного в городе я бы не увидел. В центре – типовые здания обкома и горкома компартии, огромная бронзовая статуя Ленина с протянутой вперёд рукой, видимо, указывающей на очередной «дурдом», как центр советского интеллекта, куда и завёл Россию «наш дорогой Ильич».
Посетили мы и местные магазины. В главном Универмаге я тоже ничего особенного не обнаружил. Магазин был полупустой. Одежда была такая же, как и в нашем многострадальном Брянске: прочная, многолетняя, но больше напоминавшая рабочие «спецовки».
А вот большой продовольственный магазин – «Гастроном» – в центре города меня вначале удивил. В витринах лежало мясо нескольких видов. Было много рыбы. Но когда я подошёл к прилавку и попросил продавщицу взвесить немного дорогой колбасы, моё удивление прошло. – А у вас есть талоны? –   спросила меня приятной внешности девушка. – Мы отпускаем почти все товары, кроме хлеба, по талонам!
Такого не было даже у нас, где магазины не изобиловали товарами! Стало ясно, что я приехал в «голодный край». Побродив по магазинам, как по музеям, мы отправились назад в свою гостиницу, где в буфете и ресторане можно было купить что-то съестное за советские деньги…
Вечером, во время очередной попойки с донецким коллегой Кляузовым, я услышал совет. – Тебе уже под тридцать, –  сказал он, – а ты не только не женат, но вообще, как я понял, не спишь с женщинами! Надо менять образ жизни! Без женщин мы – никто!
На это я посетовал: – Да вот не найду никак себе пару!»
Кляузов возразил: – Да здесь ты можешь найти себе женщину!»
Я внял его словам и вскоре увидел очень красивую девушку, входившую из лифта в наш этаж. Она была необыкновенно хороша. Белокурая, голубоглазая, рослая. Я не осмелился разговаривать с ней, но заметил номер, в который она вошла. Однако не решился стучаться туда.
Наутро я навёл справки. Её звали Наталья Михайловна Попова.
…Но вот мы, работники нашего пятого управления министерства, покидали Куйбышев последними. Я помню, как провожал на поезд в Донецк Кляузова, а потом и сам выехал по железной дороге в Москву.
Этот рейс был очень тяжёлым. Поезд останавливался чуть ли не через каждые четверть часа. Было жарко и тошно. Я помню, что под Рязанью мы простояли около двух часов в адской жаре!
Наконец, с превеликим трудом я прибыл в Москву. Купив на Киевском вокзале билеты, я вскоре уехал домой.

3. Поездка в Красноармейск

Дел было невпроворот, но, в основном, бумажных. Из Москвы приходили бесчисленные циркуляры, как «улучшить подготовку кадров», но на деле эти «инструктивные письма» только мешали работе.
В каждом цехе работу по подготовке кадров курировали, как правило, заместители начальников цехов. Они назывались «цехорганизаторами по подготовке кадров». Эти люди имели чёткие графики, в которых было записано, когда истекали сроки обучения того или иного рабочего. Поскольку производство было связано с взрывчатыми веществами, то есть особо опасными условиями, за этим строго следили.
Поэтому обучение кадров было регулярным. Ежегодно цехи сдавали в наш отдел списки преподавателей и членов цеховых экзаменационных комиссий, в числе которых обязательно должны были находиться представители нашего отдела – бюро технического обучения.
Мы должны были посещать занятия в цехах.  Конечно, не все, но выборочно кто-то из отдела должен был посетить хотя бы одно занятие в том или ином цехе.
Сначала мы так и делали. Но ввиду загруженности бумажной работой, едва за этим поспевали. В каждом цехе имелись свои программы подготовки и повышения квалификации рабочих, основанные на переработке присланных нам из Красноармейского НИИ программ. Эти программы перерабатывали мы, сотрудники моего отдела. В присланных программах обязательным курсом стояли политзанятия. До 20 часов. К техническому обучению эти занятия не имели никакого отношения, и я предупредил цеховых организаторов, что на эти занятия мы приезжать не будем. Это негласно означало, что занятия просто записывались в журнал и не проводились, но преподаватель получал за это деньги. Кроме того, я ввёл порядок обязательного премирования цехорганизаторов. Если в цехах было всё гладко с подготовкой кадров, то я ежеквартально выписывал им по сорок рублей премии, готовил приказ по заводу и никогда не имел отказа у директора завода.
Раньше такое не практиковалось, и премии цехоргам давались в исключительных случаях.
Для завода дополнительные расходы были незначительными, но возникла материальная заинтересованность всех, даже работавших на общественных началах.
Постепенно возникла прочная и уверенная дисциплина в работе по подготовке кадров. Иногда даже не было необходимости выезжать нам на места, чтобы контролировать занятия, которые вели преподаватели цехов (как правило, сменные мастера или представители технических служб завода), список которых составлялся нами в конце каждого года и утверждался приказом по заводу на основании представленных нам в отдел сведений от начальников цехов.
Имелись и универсальные преподаватели. Так, например, занятия по подъёмным устройствам вёл инженер отдела главного механика Потапов Алексей Емельянович, имевший на это право удостоверением ГОСГОРТЕХНАДЗОРа.
Вопросы, связанные с техникой безопасности, вели специалисты по технике безопасности цехов или представители так называемого «спецрежима», курировавшего оборонные дела. Главой этой организации была заместитель директора по спецрежиму Шилкова Тамара Николаевна, одна из самых умных и знающих специалистов на заводе.
Бок о бок с ней работала Римма Сергеевна Катунина, начальник отдела техники безопасности завода. Она была очень строгой и бескомпромиссной женщиной и всегда требовала скрупулёзного соблюдения правил техники безопасности.
Службы спецрежима и техники безопасности стремились поставить наш отдел под контроль и всегда в приказах по заводу «сваливали» на нас обучение вопросам техники безопасности.
Юридически они были неправы, ибо наш отдел проводил обучение правилам безопасности только в процессе подготовки кадров, что отражалось в программах. Но периодически присылались циркуляры из министерства, в которых сообщалось о несчастных случаях на тех или иных предприятиях страны, и заводу поручалось проводить профилактические занятия. Отдел техники безопасности издавал приказы и возлагал это обучение на нас. Моя опытная сотрудница Осипова Галина Борисовна постоянно внушала мне, что таковое незаконно. Я часто спорил с работниками техники безопасности и даже с самой Шелковой на совещаниях при директоре завода, но это ничего не давало. Как я потом понял, спор не стоил «ломаного гроша», ибо организовать обучение для нас не составляло проблем. Со временем я, грешным делом, заподозрил, а не нарочно ли Галина Борисовна сталкивала меня с влиятельными людьми завода? Меня спасало лишь то, что я был в очень хороших отношениях с Гнусиным Анатолием Терентьевичем, главным экономистом завода, и Вяжанским Геннадием Александровичем, начальником отдела организации зарплаты и труда (ООТИЗ). Они числились у меня преподавателями экономики, периодически вели неконтролируемые мной занятия в цехах и с администрацией и получали за это неплохие деньги. Вели у меня занятия и юристы завода – Москвичёв Эдуард Васильевич и Левандовский Игорь Соломонович.
Поэтому ко мне было непросто подступиться, но, я считаю, что если бы не Галина Борисовна, я бы беспрекословно исполнял приказы по заводу об обучении технике безопасности. Амбиции были чужды мне.
В свою очередь, когда я готовил приказ о поощрении внештатных работников подготовки кадров – цехорганизаторов – и Гнусин, и Вяжанский рекомендовали мне приписать к приказу на премию себя. Я переделывал текст приказа, благо у нас в отделе была печатная машинка «Ятрань», и добавлял в число премируемых себя и Галину Борисовну. И мы каждый квартал получали с ней дополнительно по сорок рублей.
Так шла работа, и наш отдел стал одним из передовых на заводе. Постепенно я набирался опыта, осваивая все проблемы, связанные с подготовкой кадров. Вместе с тем, я стал активно сотрудничать с редакцией заводской газеты «Знамя труда» под руководством Ф.В.Колоса. Так, 15 октября 1984 года за № 42 вышла моя статья «О производственном обучении», в которой я обозначил перспективу своей работы.
А 22 октября того же года там же под № 43 была опубликована моя статья «Об учебных командировках», в которой разоблачались факты формального направления заводских работников на учебные курсы: отправляли кого угодно, лишь бы выполнить министерскую разнарядку!
Периодически меня вызывал в свой кабинет уполномоченный КГБ Загвоздин Александр Петрович. Он спрашивал меня, есть ли случаи антисоветских настроений на заводе, интересовался политическими высказываниями моих собеседников, но поскольку я сообщал ему о полной лояльности всех, с кем я сталкивался, он ограничивался советами, что делать при «крайних случаях». Постепенно таких вызовов становилось всё меньше, и, наконец, «кагебист» стал вызывать меня к себе только перед революционными праздниками, инструктируя как себя вести «в случае антисоветских проявлений». Я безоговорочно соглашался с ним.
Неожиданно где-то в начале осени, я нашёл в своём почтовом ящике повестку на явку в районную прокуратуру. Такого рода «повестки» никогда и никого не радовали. Были выходные дни, и я страшно нервничал. Наконец, наступил понедельник, и я поехал на электричке в Брянск. Как я помню, районная прокуратура располагалась по улице Куйбышева (рядом с районным судом и райвоенкоматом, откуда меня призывали в армию).
Я приехал вовремя, как честный россиянин. В кабинете помощника прокурора Симкова, как оказалось, меня уже ждали.
Как опытный каратель, товарищ Симков начал сразу с «компромата».
– Вы подделывали документы, будучи ответственным за вечернее обучение?– спросил он.
– Никогда! – уверенно ответил я, чувствуя, как по коже прошёл мороз.
– Тогда почему я узнаю, что у вас в вечерней школе никто не ходил на занятия, а вы выдавали им аттестаты о среднем образовании?!
Я понял, что кляузу написали педагоги. Это было нормально для людей, искалеченных ненавистью друг к другу!
Но помощник прокурора Симков не учёл того, что я уже стал понимать наших людей и хорошо знал законодательство.
Подумав, я, несмотря на то, что был напуган до последней степени, собрав в кулак всю силу воли, сказал: – На каком основании вы, собственно, предъявляете мне требования, касающиеся нашего отдела народного образования? Где решение районо о том, что есть сомнения в качестве моей работы? Вы не вправе без РОНО рассматривать вопросы, связанные с педагогическими упущениями, если таковые имеются!
Это подействовало на товарища Симкова. Он «сбавил обороты» и перешёл к сути дела.
Как оказалось, его интересовал вопрос привлечения к уголовной ответственности моего бывшего директора Артюхова Алексея Давыдовича!
В процессе «допроса» я узнал, что Алексея Давыдовича уже уволили из глав поссовета и завели на него уголовное дело. Поэтому Симков искал все возможные «зацепки», чтобы «посадить» Артюхова.
Он почти открыто предложил мне «сотрудничать»!
Но я никогда не сдавал своих товарищей и друзей, хотя Артюхова я уже не считал своим другом. Вместе с тем, он когда-то помог мне, а я такие вещи не забываю!
– Вот что, гражданин прокурор, – сказал я, подумав, – все мои отношения с Алексеем Давыдовичем касались только педагогической работы, поэтому они никак не могут интересовать работников прокуратуры!
Тогда помощник прокурора, подумав, сказал: – А вы были у Артюхова, когда к нему приехали какие-то грузины?
Я подумал, что такие сведения мог ему дать только Артюхов и подтвердил, что действительно, я был в его доме, когда приходили какие-то люди с обликом грузинов.
– А что они говорили?
– Откуда я помню? – возмутился я. – Я же не знал о том, что значат их слова? Всё было тихо! Говорили что-то про машины!
–  Машины? – насторожился Симков. – Какие машины?
Я понял, что попал не в ту струю и стал отнекиваться.
Тогда Симков сказал: – Если вы не подпишете показания на Артюхова, тогда мы привлечём вас к уголовной ответственности. Вот, смотрите!
Он достал заявление от «группы учителей Первомайской средней школы», где мне вменялись «нарушение правил обучения и незаконная выдача аттестатов об образовании»! В числе подписавших была и Галина Ивановна Орешина, которой я дал «путёвку в жизнь»!
Я очень сильно расстроился и очень плохо себя почувствовал: к горлу подкатился тошнотворный комок. Но мысль, тем не менее, работала!
– С этими вопросами устремляйтесь в РОНО! – сказал я. – Я уже вас проинформировал на этот счёт! А если вам не нравится моё мнение, то докажите ту клевету, что вы сейчас приписываете мне!
Симков был обескуражен. – Ладно, –  сказал он, – я принимаю ваше мнение, поэтому распишитесь. Я посмотрел на бланк. Почти везде были записи «незнаю», «неслышал» с частицей «не», написанной слитно! Стало ясно, кто нами управляет и нас «защищает»!
…Прошло несколько дней, и мне пришла повестка в Брянский районный народный суд.
Я прибыл туда, и мне указали на ряд стульев в коридоре, где я должен был ждать вызова на процесс.
Я уже не помню деталей, как проходил тот суд. В памяти осталось только то, что было связано со мной.
Меня вызвали, как свидетеля, и стали задавать вопросы. Я отвечал. Помню, что я дословно подтвердил то, что я говорил помощнику прокурора Брянского района Симкову. Судьи ограничились этой информацией и отпустили меня.
Неожиданно, уже поздней осенью, на завод пришло министерское письмо, в котором я приглашался на обязательные курсы повышения квалификации нашего главка в городок Красноармейск Московской области.
20 октября 1984 года я выехал с вокзала Брянск-I в Москву и рано утром прибыл на автобусную стоянку, откуда выехал на раннем автобусе-экспрессе в Красноармейск. Автобус ехал больше полутора часа. Наконец, я вышел и увидел не город, но довольно скромный посёлок, далёкий от Сельцо. Панельные дома, вечерний мрак, серость и тоска – вот что характеризовало тогдашний Красноармейск.
Я приехал и отправился по адресу, указанному в инструктивном письме. Там оказался простой панельный дом в качестве гостиницы. Я представил документы администратору, получил ключ и отправился в свой пустовавший номер. Я улёгся прямо с ногами на пружинную кровать и стал ждать. Никого не было, и я задремал.
Вдруг заскрипела дверь, и вошли двое. Одного я узнал. Это был Кляузов Валентин Кузьмич из Донецка. Я подскочил и пожал ему руку. Второй представился как Владимир Георгиевич Терещенко, прибывший из Горловки, Донецкой области.
– Ну что, Костя, – сказал Кляузов, –  обмоем наш приезд?
– Давай, Валентин, заключим соглашение, – ответил я, – что если кто-нибудь из нас попадёт в неприятную ситуацию, я имею в виду вытрезвитель, то мы все будем помогать выкарабкаться из проблемы!
– Согласен! – сказал Кляузов, и это повторил его земляк.
Мы хорошо подвыпили, и я помню, что сразу же после попойки заснул, но, вскоре проснувшись, лежал, мучаясь от бессонницы и плохого самочувствия. Мне казалось, что не хватает воздуха, и я едва не задыхался.   
Наутро начались занятия. К своему удивлению, в числе слушателей оказалась Наташа Попова, та самая, в которую я влюбился с первого взгляда в Куйбышеве!
Я так обрадовался, увидев её на первом занятии! В перерыве я подошёл к ней, рассказал, что не мог никак написать ей… Она улыбалась, и я чувствовал себя счастливым. Мы разговорились, и я попросил у неё номер контактного телефона. Она согласилась и продиктовала мне номер, сказав, что это – её рабочий телефон, а домашнего у ней нет.
Одно из занятий у нас вела учёный-филолог. Я уже не помню, к чему её пристроили. Но уж никак не к производству. Она поучала нас жизни, а я всё смотрел на Наташу. Мне казалось, что она – моё счастье.
День за днём проходили занятия. Мы тихо отсиживали. Я только запомнил, что один незнакомый «мудрец», доктор наук, проводивший занятия по экономике, внушал нам, что «алкоголь ничего не даёт казне», а слушатели просто спали.
Тогда я показал своё первое произведение преподавательнице литературы, которая также насиловала нас. Но её не интересовал смысл моей работы. Она углубилась в редакцию рассказа, рекомендовала «правильно расставить знаки препинания»  и   ничего конкретного не предложила…
Наконец, наступило первое ноября 1984 года, так называемый «выпускной день». Перед этим мы познакомились с главой наших курсов – Елизаровым Владимиром Ивановичем. Именно он подписывал все директивные документы по обучению кадров. Оказалось, что он – невысокий, полненький, лысоватый мужичок.
На «выпускной вечер» сдавались определённые деньги. Я сдал за себя и за Наташу Попову.
Вечер был прост. Выпили. Хорошо закусили. Потанцевали.
После этого все стали расходиться по номерам. Я устремился к Наташе, но она резко убежала и скрылась в своей гостиничной комнате. Туда неожиданно ворвался Елизаров. Я разозлился и стал стучать в дверь. Прибежали остальные участники попойки. Елизаров вышел.
На следующее утро все стали разъезжаться, и мне не удалось встретиться с Наташей.
Я сразу же вошёл в метро и отправился на станцию «Добрынинская», откуда вышел в город и пешком двинулся по Большой Серпуховской улице к дому, где жила покойная Пуличка. Мы были в хороших отношениях с Екатериной Михайловной, её соседкой, и я надеялся переночевать у неё, как это было во время неудачного знакомства с её племянницей.
Но Екатерина Михайловна встретила меня холодно. Правда она пригласила меня к столу, подала мясной бульон, но была очень неразговорчива. Я подумал, что она обижается на меня из-за «нестыковки» с племянницей и стал вести разговор на отвлечённые темы, надеясь, что старуха всё-таки выскажет либо своё недовольство мной, либо раскроет мне глаза на те недавние события, связанные с моим поведением во время злополучного знакомства.
И она рассказала, что недавно к ней приезжал сын тёти Раи, Борис Новицкий. Я знал о его поездке в Москву и ночёвке у  Екатерины Михайловны. Он хвалился тогда, что был принят наилучшим образом и восторженно отзывался о гостеприимстве старухи.
Как оказалось, он рассказал только о «вершине айсберга». А вот Екатерина Михайловна поведала мне в сбивчивой, но достаточно конкретной форме, о «безобразном поведении Бориса».
Оказывается, он приехал к совсем незнакомому человеку по адресу, данному тётей Раей, с целой оравой «пьяных молодых людей». – Они вели себя хамски, – говорила чуть не плача старушка. – Пьянствовали, курили в квартире, слушали громкую музыку! Это был какой-то ужас!
К её счастью, они на следующий день уехали, а у неё остался страх, связанный с возможностью их повторного визита!  Я представил себе, что пережила несчастная Екатерина Михайловна, и понял, что после такого поступка Бориса я уже не только не смогу здесь ночевать, но должен теперь навсегда отказаться от визитов в некогда гостеприимный дом! Так вот получилось, что тётя Рая поспособствовала передаче Пуличкиной квартиры своей соседке, а её сын отнял у меня возможность иметь пристанище в Москве!
– Не волнуйтесь! – сказал я старушке. – Я поговорю с тётей Раей и Борисом и надеюсь, что они больше не будут вас беспокоить.
Я попросил разрешения позвонить по городскому телефону, с которого нам звонила в своё время Пуличка. Набрав номер рабочего кабинета Наташи Поповой, я узнал, что она находится в отгуле, но номер её домашнего телефона якобы никто не знает.
После этого, я вежливо попрощался с Екатериной Михайловной навсегда и отправился на Киевский железнодорожный вокзал. Там я купил билет на поезд, отправлявшийся в полночь. Потом сдал в камеру хранения ручной клади свой чемоданчик типа «Дипломат» и пошёл пешком по городу, по местам, где много раз бывал в детстве. Времени было много, и я посетил несколько продовольственных магазинов, чтобы купить хоть каких-нибудь «гостинцев». У меня оставалось чуть больше одиннадцати рублей. Но и этого оказалось достаточно, чтобы я нагрузил целых две матерчатых сумки. Тогда всё было дёшево, особенно в Москве. Я на эти скромные деньги купил палку колбасы «Московская летняя», несколько банок рыбных консервов, икры минтая и… живого сома, который весил почти десять кило!
Словом, возвращался домой не с пустыми руками. Правда, живой сом довольно долго не успокаивался и едва не прогрыз дно моей сумки. Но это уже случилось в поезде, и я тогда «огрел» несчастную рыбу какой-то кочергой, любезно предоставленной мне проводницей. Словом, добирался я до дому от вокзала Брянск–I с солидным грузом. По прибытии в Сельцо на электричке я, немного отдохнув, отправился к тёте Рае, где рассказал о недостойном поведении Бориса у Екатерины Михайловны.
Выслушав меня, тётя Рая, в отсутствии Бориса, с гневом заявила, что возмущена якобы ложным рассказом московской старушки. – Боря не мог так поступить! – сказала она. – Всё это – сплетни и наговор! Ноги нашей больше у неё не будет!
Я понял, что дальше говорить бесполезно, но зато Екатерина Михайловна теперь наверняка освобождена от визитов наглеца.
На следующий день я уже приступил к работе.

4. Поездка в Пермь

Продолжая сотрудничать с газетой «Знамя труда» я, по предложению Колоса Фёдора Васильевича, написал аналитическую статью «Об итогах обучения рабочих кадров» от 7 января  1985 года в №1, продолженную в № 2 от 14 января. В этой статье я дал бескомпромиссный анализ обстановки, связанной с обучением кадров и предложил конкретные меры наведения порядка без значительных материальных затрат с обязательным уклоном на соблюдение правил техники безопасности.   
Я серьёзно уделял этому внимание и периодически выезжал в цеха, где располагались особо опасные производства.
4 марта этого года в той же газете за № 9 в статье «Об обучении кадров» я вновь давал конкретные рекомендации об улучшении работы в этой сфере.
Но вот на завод пришло министерское письмо, по которому сотрудники ОТО(БТО) приглашались на Всесоюзное совещание по профориентации в город Пермь.
По приказу директора завода я выехал 14 марта 1985 года в Москву. Прибыл я на поезде на Киевский вокзал, а оттуда отправился в аэропорт Домодедово. Билет уже был заранее забронирован, и я вылетел на самолёте Ту-154 в Пермь.
В нашей местности в это время уже начиналась весна, но когда прилетел в Зауралье, я ощутил самую суровую зиму.
Совещание проводилось с 15 по 23 марта. В первый день состоялось знакомство. Я надеялся встретить Кляузова, Терещенкова, но увидел только одну Лену Евич из Горловки, которая очень нравилась мне, и я хотел познакомиться с ней ближе.
Но Елена оказалась неприкасаемой. Она с видимой радостью встретилась со мной в вестибюле, когда никого из знакомых не было, показала, что я ей симпатичен, но открыто встречалась с каким-то неизвестным мне мужчиной.
Это всесоюзное совещание носило формальный характер. Все прибывшие собирались в большом концертном зале, где читались усыпляющие публику доклады ни о чём. Лишь один из выступавших заинтересовал меня. Это был представитель из Красноярска. Он рассказал о значении учебных программ и своём опыте по их обновлению. После этой 4-х часовой пытки слушатели уходили на отдых. Так продолжалось пару дней. Обедали мы при ресторане. Там я познакомился с красивой девушкой Татьяной Фёдоровной Кушнеровой.  Вернее, меня познакомила с ней Лена Евич. Надо сказать, что и за гостиницу, и ресторан платило государство. Однако за дополнительные спиртные напитки платили мы. Так получилось, что я оказался за столом с Таней Кушнеровой, а потом – в её номере на одной постели…
Я помню, как вернулся утром к себе в номер. Там как раз проснулся мой сосед. Как оказалось, он был представителем администрации одного из районов Москвы по связям с религиозными конфессиями. Увидев меня утром, он сразу же решил, что я провёл время с женщиной. Я не стал распространяться на этот счёт. Сказал лишь только, что перепил и плохо себя чувствую.
– А я вот не допил, –  грустно молвил мой сосед. – Где бы достать какого-то вина?
До этого я купил бутылку венгерского «Токая» и хранил её в гостиничном шкафу.
– Возьми там бутыль! – сказал я соседу. – Вот и опохмелишься!
Он достал бутылку и разговорился. Из его пьяной речи я понял, что он, как истинный коммунист, пользовался благами своей профессии: вымогал у священников деньги, появлялся на их богатых пирах и писал своим начальникам отзывы о «благоприятной работе церкви в пользу Советской власти»!
Именно тогда я стал понимать, какой «социализм» у нас строился…
Тем не менее, отношения с Таней Кушнеровой у нас не закончились. Помню, что мы с ней потом поехали в Кунгур (Уральские пещеры), что предусматривалось планом командировки, периодически целовались, но, как только завершилась эта мудистика со скучными докладами, расстались навсегда.

5. Заседание УМС

Поездка в Пермь оказала на меня опредёлённое влияние. Там я усвоил важность работы над программами обучения кадров. Осмыслив прослушанное на всесоюзном совещании, я направил в заводскую газету статью «О программах обучения кадров», опубликованную в №№ 12 и 13 от 25 марта и 1 апреля 1985 года.
Вскоре состоялось заседание заводского партийного бюро, на котором меня приняли в ряды КПСС. Мой кандидатский срок кончился, отдел учёта чётко следил за этим, и вот я был приглашён «пред очи» самых главных коммунистов завода.
Заседание проходило в кабинете директора завода и председательствовал, как ни странно, не секретарь парторганизации Николай Фёдорович Федотенков, а сам Валентин Петрович Купцов. В числе членов партбюро я увидел одних знакомых мне людей. Я узнал главного врача заводской поликлиники Камеко Михаила Григорьевича и его заместителя – Сторожева Александра Александровича.
Заседание вёл Н.Ф.Федотенков. Он зачитал моё заявление о желании вступить в партию. После этого члены партбюро стали задавать мне вопросы. Первым, естественно, был вопрос, исходивший от Сторожева: –  Для чего вы решили вступить в партию?
Обычно следовали стандартные ответы: – Чтобы строить коммунизм!
Или: чтобы быть в первых рядах строителей коммунизма!
Я же, уже давно не веривший в возможность построения коммунизма, но всё ещё убеждённый в правоте идей Маркса – Ленина, ответил так: – Я для того подал заявление о вступлении в партию, чтобы пропагандировать истинные, неискажённые взгляды классиков марксизма и бороться за чистоту партийных рядов, честность и бескорыстие, как это подобает настоящему коммунисту! Об этом я написал в своём заявлении, которое только что зачитали!
Мне ещё задали несколько вопросов по истории КПСС, я легко на них ответил, был единогласно принят в партию и через несколько дней получил партийный билет уже красного цвета!
Надо сказать, что я в дальнейшем старался всегда поступать честно: никогда не брал взяток, охотно помогал людям, попавшим в трудные ситуации, боролся с ложью и коррупцией! Кроме того, я в свободное от работы время прочитал все 55 томов 5-го издания Полного собрания сочинений В.И.Ленина и почти все тома К.Маркса и Ф.Энгельса, переведённые на русский язык.
Я ещё тогда не знал, сколько на меня взвалят общественной работы сразу после принятия в члены партии. Уже в ближайшие дни на заседании партийно-хозяйственного актива меня избрали народным заседателем Брянского районного народного суда. И, если бы не многочисленные командировки, я провёл бы там большую часть рабочего времени.
В конце марта 1985 года на завод пришло инструктивное письмо из главного управления (главка) Министерства тяжёлого машиностроения  об обязательной явке представителей заводов на общее заседание учебно-методического совета (УМС). Я был удивлён. Спросил об этом Галину Борисовну. Но она сказала, что подобных мероприятий раньше не было.
Учебно-методический Совет существовал на нашем заводе давно. В его состав входили: главный инженер, как председатель, начальник БТО (то есть я), как заместитель, и все руководители цехов. Но потом (ещё до меня) руководящий циркуляр изменили. Вместо главного инженера, практически всегда, становился его заместитель (в нашем случае Валентин Семёнович Рудаков), а вместо начальников цехов членами УМС стали его заместители – цехорганизаторы. Когда я принял такое положение дел, меня это совершенно не угнетало.
До меня заводские заседания УМС проводились ежеквартально. Бывшая начальник БТО Людмила Владимировна Зубкова постоянно мучилась, собирая весь перечисленный ареопаг, на котором ничего существенного не происходило. Люди просто отрывались от рабочих мест и занимались демагогией.
Я это быстро «вычислил» и стал проводить заседания УМС «на бумаге». То есть я готовил соответствующий протокол заседания, вносил в него те же данные, что и раньше, но никого не собирал и нёс готовый документ на утверждение Рудакову, который с радостью подписывал эту бумагу, избавляясь тем самым от бессмысленного сидения и пустой болтовни. Таковое устраивало всех! А я считал, что коли есть служба технического обучения кадров, то она и должна этим заниматься, а вот ответственные лица могли вступить в эту сферу только при необходимости проверки качества нашей работы. А тут, оказалось, что вызвали на УМС аж в саму Москву!
И вот 2 апреля 1985 года я выехал в столицу.
Согласно инструктивного письма, я должен был поселиться в министерской гостинице «Звёздочка», располагавшейся в районе станции метро «Коломенская».
Прибыв в гостиницу, размещавшуюся в жилом крупнопанельном доме и занимавшую четверть здания, я представил документы консьержке и получил ключ в комнату № 27. Я вошёл туда и обнаружил, что других жильцов там нет. Через некоторое время в дверь постучали, и вошёл известный мне донецкий начальник ОТО Кляузов Валентин Кузьмич. Он немедленно предложил мне выпить «хоть граммочку», но я отказался, поскольку предстояло ехать в Главный методический центр министерства (ГНМЦ). Кляузов спорить не стал, и мы вскоре вышли в сторону упомянутого учреждения, которое располагалось неподалёку.
Там мы просидели с 4 по 6  апреля, выслушивая доклады коллег из нашего Главка. Выступал и Кляузов, который просто констатировал, сколько провели заседаний, кого поощрили, кого наказали и так далее. К счастью, меня никто не вызывал в качестве докладчика. И я мирно продремал в зале до конца командировки.
Никаких попоек за это время не было. Я только помню, что в последний день нашей командировки мы с Валентином Кузьмичём распили бутылку водки, и он предложил мне приехать к нему в гости в Донецк.

6. Поездка в Донецкую область

По прибытии на завод я, посоветовавшись с Галиной Борисовной, которая не особенно была рада моему присутствию на заводе, подготовил приказ о моей командировке для «обмена опытом», и 22 апреля 1985 года вылетел из Брянска на самолёте «ЯК-40» в Донецк.
Я даже не помню, как долго летел. Едва успел прочитать газету и подремать, как объявили посадку.
Без труда я нашёл Донецкий завод резиново-технических изделий, прибыл на проходную и, предъявив своё командировочное удостоверение, потребовал связать меня с Кляузовым. Его имя возымело эффект. Вахтёр заметался. Стал куда-то звонить. Потом  подбежал ко мне и сказал, что «Валентин Кузьмич пребывает в похоронной процессии умершего главного инженера, а это неподалёку»…
Я вышел из проходной и увидел траурную процессию. Впереди несли гроб, а за ним шли по рангам занимаемых должностей прочие сотрудники. Но я недолго стоял в оцепенении. Вдруг кто-то сильно хлопнул меня по плечу. Я обернулся. Это был Валентин Кузьмич!
– Привет, Костя! – сказал он. – Вот видишь, хороним нашего главного инженера! Но это не имеет значения… Поехали ко мне! Я рад твоему приезду!
Он вызвал такси, мы сели и устремились к центру города. По мере движения я видел, что город представлял из себя совокупность опрятных невысоких зданий с абсолютной чистотой улиц. Периодически встречались большие горки, напоминавшие пирамиды.
– Это – угольные шахты, – пояснял мне Кляузов.
Очень скоро мы подъехали к большому зданию, примерно в шесть этажей, и таксист остановился. Валентин рассчитался с ним, и мы вошли в дом, вернее в квартиру Валентина Кузьмича, располагавшуюся на втором этаже.
Когда мы вошли, в доме пребывала женщина приятной внешности, примерно такого же возраста как и Кляузов. Он представил нас: – Это моя жена Елена.
Я соответственно кратко рассказал о себе, заметив на лице у жены Валентина яркие признаки употребления алкоголя.
– Лена, – сказал Кляузов, – мы сейчас отъедем «по делам», а ты подготовь нам хороший стол и позови всех друзей!
– Не волнуйся, Валя! – сказала его супруга. – Всё будет «на мази»!
Валентин куда-то позвонил. Буквально через пять минут приехала легковая машина – «Жигули». Мы вышли. Там сидели двое здоровенных мужиков. – Это мои двоюродные братья! – сказал Кляузов, представив их. – Мы сейчас поедем по городу, чтобы ты знал, что такое Донецк!
Мы ездили, осматривали достопримечательности, и я понял, что нахожусь в типичном русском городе, не имеющим никакого отношения к Украине, куда приписали этот регион коммунисты!
Наконец, осмотрев город, мы зашли в самый знаменитый пивной бар Донецка. Так сказали сопровождавшие нас ребята. Это была большая пивнушка. Мы взяли по два бокала пива с рыбкой и с удовольствием выпили прекрасный напиток.
Затем процессия последовала к дому Валентина Кузьмича, где всё было готово для пиршества. Стол был богато накрыт, начались тосты, выпивки. Но я, понимая, что могу перебрать, выпивал весьма умеренно, пропуская большую часть тостов. А когда общая попойка закончилась, и почти все гости едва держались на ногах, я чувствовал себя вполне нормально.
Кляузов предложил мне переночевать у него, но я ответил: «Командировочные спят в общежитии! Таков закон!»
Меня отвезли на машине в заводское общежитие, где обо мне уже знали.
; Константин Владимирович, – засуетилась комендант, когда я вышел из легковой машины Кляузова, – прошу вас в вашу комнату!
Я вошёл в общежитие, лёг на кровать и сразу же погрузился в сон.
Наутро за мной приехала машина с Валентином Кузьмичём. Он предложил проехаться по заводу и ознакомиться с производством. Я согласился, и мы стали осматривать все самые секретные в то время объекты. Надо сказать, что никто из охранников не стремился нас остановить или потребовать допускные документы. Судя по всему, Кляузов был известным и очень авторитетным человеком на заводе!
Неожиданно, в процессе езды по территории завода, остановившись у одного из цехов, я увидел знакомую девушку – сотрудницу службы заводского контроля нашего завода Наташу Грозенок. Как оказалась эта красивая девушка в Донецке, я так и не понял. Только поздоровался с ней, а потом мы уехали.
На следующий  день, согласно моей командировке, я должен был поехать в Горловку. Но Кляузов сказал, что сам отвезёт меня туда. Поэтому я вернулся в заводское общежитие, где отдохнул после пережитого дня.
Наутро ко мне пришёл Валентин Кузьмич, и мы поехали с ним на заводской машине с заводским водителем в Горловку.
Я уже не помню детально как мы приехали на горловский завод. Перед моими глазами встаёт лишь комната отдела по подготовке кадров, Владимир Георгиевич Терещенко, и, особенно, Елена Евич, голубоглазая красавица, которую я очень ценил.
Тогда была классическая попойка, в центре которой был спирт. Помню, что я выпил пару стаканов этого напитка и задремал…
Тем не менее, я спокойно добрался до заводской гостиницы, где оформился и лёг спать. Естественно, донецкие товарищи уехали домой.
Наутро я прибыл на Горловский завод с целью обмена опытом, как отмечалось в командировке. Но осматривать завод я не хотел. А Елена Евич была возмущена тем, что я якобы «вчера перебрал»! – Я хотела познакомить тебя с хорошей женщиной по имени Наташа! – сказала она. – А ты вместо этого пьянствовал!
– Ну и что? – возразил я. – Познакомь меня сейчас, я же теперь не пьянствую?
Она смягчилась, посоветовала мне купить бутылку коньяка и коробку конфет и дала адрес своей подруги.
Я купил всё упомянутое, сел на автобус, нашёл нужный адрес и позвонил в дверь своей потенциальной невесте. Дверь открыла приятной внешности женщина в очках, которая присутствовала при нашей пирушке на заводе. Она сказала, что у неё маленький сын, и я вышел познакомиться с ним. Белокурый мальчик играл с машинкой и встретил меня довольно приветливо. Мать стала укладывать его спать. Я подошёл к кроватке мальчика и стал убаюкивать его. Неожиданно он спросил: – А ты будешь моим папой?
Я сказал: – Возможно… – После чего мальчик уснул, а мы ушли на кухню. Я вёл себя очень стеснительно, но когда мы выпили коньяк, несколько осмелел. Мне захотелось любви, я приблизился к Наташе, обнял её, стал целовать, но она вдруг отстранилась и сказала, что не может «…так сразу».
Я понял это, как обиду. У меня и так не было опыта любви с женщиной, а тут такое отношение. Однако я ещё думал о встрече с ней и оставил свой почтовый адрес.
Ночевать я вернулся в заводское общежитие Горловского военного завода.
На другой день меня посетил Владимир Георгиевич Терещенко и пригласил в местный ресторан. Как я узнал от него, он был человеком женатым, не имел детей, и хотел только спокойствия. Пригласив меня в ресторан, он просто хотел от меня отделаться. Он так не сказал, но я так понял. Мы посидели с ним за столом, выпили и хорошо закусили. Нас обслуживала красивая официантка, и я хотел купить ей шоколадку, но Владимир Георгиевич, услышав мои слова, сам оплатил всё, и я почувствовал себя обязанным…
На следующий день, 30 апреля, я устремился в кассы аэропорта Горловки, чтобы купить билет на самолёт на ближайшее число. Однако, как оказалось, билеты были только на 2 мая. Я купил билет на самолёт с Донецкого аэропорта, побродил по городку, осмотрел местные достопримечательности и не нашёл ничего, связанного с дореволюционной историей. Современные сооружения и довольно красивые, но типовые здания 50-60-х годов меня не интересовали. Но вот удивили местные жители. Они никак не походили на темноволосых украинцев: были светлолицые, белокурые и голубоглазые!  Настоящие «арийцы». – Очень красивый народ! – подумал я и почувствовал боль в желудке. Тогда у меня это часто бывало. Я скромно отобедал в ближайшей столовой, вернулся в общежитие, позвонил Терещенко, но никто не брал трубку. В это время шёл чемпионат мира по хоккею. Я зашёл в вестибюль общежития, но, увидев, что наши проигрывают, расстроился и ушёл к себе в комнату. Желудок болел, и я периодически глотал воду с запахом хлорки… С трудом я пережил следующий день, умирая от скуки, и в плохом самочувствии выехал 2 мая утром в Донецк автобусом до аэропорта.
Туда я приехал рано и не знал, чем заняться. Выйдя за территорию административного здания, я увидел огромную степь, усыпанную оранжевыми маками. Я вышел туда и приблизился к прекрасным цветам, вспомнив песню: – Вышел в степь донецкую парень молодой…   
Я ещё долго бродил там, среди цветов, подходил к небольшим озёрцам, но тут, вспомнив, что скоро улетать, направился назад. Подойдя к аэровокзалу, я увидел городской телефон-автомат. Вбросив две копейки, я позвонил Кляузову. Тот оказался дома и очень удивился, что я пребывал в аэропорту. –  Что же ты не позвонил мне раньше? – сокрушался он. – Я бы сделал тебе и досрочный билет и сам бы проводил тебя!
Что я мог ответить? Так, отболтался и всё…

7. Поездка в Дзержинск.

Только я приехал в Сельцо и явился на завод, как Галина Борисовна предъявила мне поступившее из Москвы инструктивное письмо об обязательном моём участии в «заседании опорно-методического пункта» по вопросам кадровой политики. В число участников включили и заместителя директора по кадрам Сергея Григорьевича Воинова. Поэтому мы должны были вместе с ним выехать в город Дзержинск Горьковской области. Заседания должны были пройти с 21 по 26 мая 1985 года. Я сначала огорчился, ибо мне надоели частые командировки, но, вспомнив, что в Дзержинске живёт мой лучший друг и товарищ по пединституту – Олег Щербаков, с которым мы вместе были в археологической экспедиции в Новгороде – успокоился: – Хотя бы проведаю его!
Поговорив с Воиновым, я сразу же пошёл в Сельцовскую прачечную, где располагалась касса предварительной продажи билетов на авиарейсы, и купил за 30 рублей два авиабилета на себя и моего начальника на рейс Москва-Горький на 20 мая.   
Вернувшись на завод, я вручил Воинову билет, и он сразу же отдал мне деньги.
Вечером 20 мая я встретился с Сергеем Григорьевичем на сельцовском вокзале. Мы сели на электричку, приехали на вокзал «Брянск-I», а оттуда уже почти в ноль часов выехали пассажирским поездом в Москву.
Объявившись на Киевском вокзале в шесть часов утра, мы пошли на остановку автобусов, направлявшихся в аэропорты. Нашли автобус до аэропорта «Внуково» и выехали туда. Короче, после десяти часов утра мы сели на самолёт «ТУ-134» и вылетели в Горький. Всё шло хорошо, в салоне было спокойно, никаких воздушных «ям» не было. Но вдруг, через сорок минут после взлёта в салоне самолёта началась паника. Из окна показался чёрный дым. – Видимо, загорелся мотор! – сказал Воинов, сидевший рядом со мной. Стюардессы забегали по салону и стали убеждать пассажиров, что дым – это просто результат избытка масла в бензине – но трудящиеся орали и метались.
Я подумал, что, в самом деле мы близки к смерти, и сказал Сергею Григорьевичу: – К чему все эти метания? Ведь рано или поздно мы всё равно отправимся в неизвестный мир! А здесь быстро и без проблем!
– Да вот умирать просто так не хочется…, – возразил Воинов.
И тут я вспомнил, что у меня в портфеле есть большая бутылка водки, да ещё «Столичной»!
Об этом я проинформировал своего начальника, и он оживился: – Тогда давай хоть выпьем за упокой!
Я достал бутылку, но из-за отсутствия посуды пришлось пить из бритвенного стаканчика. – И да поможет нам Бог! – сказал Сергей Григорьевич перед приёмом своей дозы. Уничтожив содержимое бутыли, мы спокойно заснули и очнулись только после того, как нас стала будить стюардесса. – Вставайте, товарищи! – говорила она, тряся меня за рукав. – Мы уже приехали в Горький!
Сергей Григорьевич открыл глаза и, поняв, что он не в раю, засуетился: – Пошли-ка, Костя, скорее вниз!
Из Горького в Дзержинск мы приехали на рейсовом автобусе и вовремя попали на регистрацию в местную гостиницу. После этого мы прибыли на завод имени Свердлова, возглавляемый дважды героем социалистического труда Сухаренко.
Генеральный директор пришёл на общую встречу с приехавшими в актовый зал завода. Я оглядывался в зале, но никого из знакомых не увидел. Сухаренко выглядел на свою фамилию: невысокий, сухенький, но очень властный человек.
К нам он относился исключительно вежливо, поприветствовал, обозначил повестку дня заседаний, дал свои координаты на случай необходимости связаться с ним и ушёл. Это был настоящий человек дела!
Вечером в заводском ресторане состоялся банкет по случаю нашего всесоюзного заседания. В это время как раз пришло постановление ЦК КПСС от генсека М.С.Горбачёва о запрете употреблять спиртные напитки во «время ведомственных совещаний». Все думали, что придётся «втихоря» употреблять принесённую с собой водку. Однако на столах стояли бутылки с «минералкой» и нас уведомили, что там – настоящая водка! Как ни странно, руководил процессом местный начальник особого отдела КГБ. Он и притащил с помощью работяг в зал ящики, в которых стояла вовсе не минеральная вода! Короче говоря, участники совещания ничего от постановления партии не потеряли, и в тот вечер все «упились до положения риз». Хотя я, как ни странно, выпивкой не злоупотреблял и вышел после «празднования» вместе с Воиновым в достойном состоянии.
Мы спокойно пришли в свой номер гостиницы и залегли спать.
Наутро предстояло первое заседание. Я с ужасом ждал этого момента и сразу же после завтрака в заводской столовой (завтрак был очень неплохой и недорогой!) устремился в заводской зал заседаний.
Опять перед началом говорильни перед нами выступил Сухаренко, пожелавший нам «всех благ». Потом он ушёл, и наступила типичная советская заседательная обстановка. К кафедре вышел здоровенный мужик откуда-то из Сибири и стал подробно рассказывать содержание должностных инструкций работников подготовки кадров с их выполнением на его заводе. Затем вышел другой, по-моему из Астрахани, и «запел» ту же «песнь».
 …К обеду я задремал и очнулся только после того, как меня стал трясти Воинов. – Вставай, Костя! – говорил он. – Наступил перерыв! Пора идти на обед!
Я встал, и мы пошли в заводскую столовую. Но после приёма пищи, я сказал Воинову, что плохо себя чувствую и хочу полежать в гостинице…
– Неужели отравился! – вскричал Сергей Григорьевич. – Может вызвать врача?
– Не надо! – ответил я. – Я лучше полежу. А если потребуется врач, то я сам разберусь! Знаете ведь, что наши врачи – предвестники смерти!
– Боже спаси! – пробормотал Воинов. – Ладно, отлежись, но если что: вызывай «скорую»!
И он удалился на совещание.
Я же быстро собрался и поехал на трамвае по адресу, который мне прислал в своё время Олег Щербаков.
Но в час дня его дома не оказалось, и я поехал по городу, надеясь хоть как-то поразвлечься. Городок был небольшой и напоминал чем-то Бежицкий район Брянска. Только без той грязи характерной для Бежицы! Я посетил пару книжных магазинов, надеясь найти что-нибудь интересное. Я очень любил посещать книжные магазины во всех городах, куда бы ни приезжал. Но, увы, книжные магазины Дзержинска меня ничем не удивили: везде в изобилии продавались многочисленные тома Ленина, Маркса, материалов партийных съездов и прочей макулатуры, которую боготворил ничего не читавший русский народ!
К вечеру я вернулся в заводскую гостиницу, и когда прибыл Воинов, отоспавшийся на заседании, я сказал, что почувствовал себя лучше. Он обрадовался и предложил мне посетить местную пивную с его новыми знакомыми. Но я вежливо отказался, сказав, что ищу здесь своего друга, с которым учился в институте. С тем и расстались.   
Я вновь устремился по адресу моего друга. На этот раз Олег был дома. Оказывается он проживал со своей сестрой в однокомнатной квартире. Мы обнялись. – Пошли в местный ресторан! – предложил Олег. – Там посидим, отдохнём.
Мы устремились туда и хорошо там подвыпили. Выйдя из ресторана, Олег предложил мне остаться у него. – Нечего тебе ехать до гостиницы Сухаренко, – сказал он, – да ещё поддатому! Тут всё может быть! Мы же в СССР!
Я согласился с ним, и мне поставили раскладушку в коридорчике. Тогда же я познакомился с молоденькой сестрой Олега, хорошенькой, весёлой девушкой!
Но дальше этого знакомства ничего не произошло. Я, как всегда сомневавшийся в своих достоинствах, считал, что полюбить сестру моего друга было бы непристойно и в результате потом получил то, что заслужил!
На следующий день, в четверг, я прибыл утром в гостиницу и узнал, что Воинов тоже там не ночевал. Потом, уже на очередном заседании, он сказал мне, что пребывал у родственников, которых у него было здесь уйма!
Дальше я уже ничего не помню. Мы отсидели на заседании положенное время. Я выспался вволю, после чего с большим трудом терпел последние доклады, но выдержал и это испытание. Помню только, как мы в субботу совершили экскурсионный обход Горького, посмотрели местный Кремль, место слияния Волги и Оки, а уже в воскресенье 26 мая прибыли в аэропорт Горького. Там ко мне пристали местные цыганки-вымогатели, но Воинов, шедший рядом, показал им какое-то красное удостоверение, и они разбежались.
– Это моё рабочее удостоверение! – сказал он мне потом. – Я им часто отпугиваю цыган, говоря «КГБ»! На них это действует!
На этот раз мы благополучно сели и прилетели в Москву. А оттуда самолётом, на «ЯК-40», прилетели в Брянск. К моему удивлению, Сергея Григорьевича встречали в Брянском аэропорту – его сын и молоденькая невестка. Они уехали на собственном автомобиле. А я, как по старинке, сел в троллейбус «тройку» и направился в Бежицу, к электричке.
…Не успел я хорошенько отдохнуть после дальней дороги, как неожиданно ко мне в гости пришёл Алексей Давыдович Артюхов. Мы приняли его с почётом. Поставили его любимое Шампанское. Но после того, как мы «посидели», Алексей Давыдович сказал, что ему «присудили три года условно, но это незаконно». Поэтому он решил опротестовать приговор.
Я изумился. – Алексей Давыдович! –  сказал я. – Да разве у нас можно что-либо опротестовать? Отделались «условным» – и радуйтесь!
– Нет, Константин Владимирович, – ответил Артюхов, – я докажу свою правду! Ты только не подтверждай те слова, что сказал в районном суде, но скажи, что никто тогда не приходил к нам!
И он уехал без объяснения.
Прошло очень немного времени, и в моём почтовом ящике оказалась повестка из Володарского районного суда Брянска. Согласно повестке, я должен был явиться в суд в первой половине дня. Я отпросился у Воинова, предъявив повестку и вовремя прибыл в суд. Сначала я, как свидетель, оказался в коридоре перед аудиторией, где шёл процесс. Я не слышал разговоров, которые почти не доносились до меня.
Вдруг из зала суда вышел милиционер и, взяв меня за руку, сказал: – Идите на заседание!
Я вошёл. Судья потребовал от меня клятвы на правдивость моих слов. Я поклялся, но понял, что если исполню просьбу Артюхова, то стану соучастником! Я вспомнил все случаи, когда Алексей Давыдович «подставлял» меня и не слушался моих советов, и догадался, что это – очередная «подстава».
– Скажите, свидетель, приходили ли в дом к Артюхову грузины? – спросил вдруг судья. – И что они говорили?
– Грузины? – переспросил я. – Но я не разбираюсь в национальностях. Приходили какие-то люди, но я не могу сказать, грузины они или кто ещё!
– А что они говорили?
– Я не могу сказать, ведь прошло уже много времени! – отреагировал я. – Зачем мне надо запоминать, кто и где говорил, если меня это не касается?
– Но ведь вы на предварительном суде сказали, что…
– Повторяю: я ничего не помню! Надо было тогда и принимать решение! Кто куда входит и откуда выходит – меня не касается! Вот меня только возмущает одно: когда меня оставят в покое и прекратят вызывать по вопросам, со мной не связанным? Я не нарушал законности! Зачем меня таскают по судам?!
– Он врёт! – сказал вдруг один из трёх судей, сидевших рядом. – Видимо Артюхов за это время подучил свидетелей…
– Это – неправда! – сказал я. – Артюхов после решения Брянского райсуда ко мне не приезжал!
Таким образом я не предал Артюхова, но и сидеть в тюрьме за ложные показания не захотел.
– Больше вас никто не будет таскать по судам! – громко сказал сидевший, одетый в чёрное, как я понял, председатель суда. – Вы можете быть свободны!
Я немедленно покинул здание суда и направился на вокзал Брянск-1, откуда уехал домой. Вскоре я узнал, что Артюхова посадили в тюрьму на 3 года…
 

8. Поездка в Ленинград

В конце мая я получил отпуск и решил съездить в гости к Косте Горбачёву в Ленинград. Уже в его новую квартиру. Я послал своему другу телеграмму, и он встретил меня на Витебском вокзале.
В его квартире, располагавшейся на улице Димитрова, шёл ремонт. Я называл этот ремонт «вечным». Жить можно было только в двух небольших комнатах, а самая главная представляла из себя свалку из опилок и щепы.
Тем не менее Костя ухитрился поселить там двух женщин из Узбекистана, которые спали на матрацах за скромную плату. Одну из них Костя называл «Марихуана». Но узбечки были неглупые. Иногда я беседовал с ними о жизни, и они проявили себя более знающими быт, чем я.
Костя и узбечки уже утром уезжали «по делам», а я устремлялся в город: посещал книжные магазины, музеи, словом, отдыхал.
В выходные дни мы выезжали с ним «по его делам». Костя периодически встречался с какими-то «деловыми людьми». Однажды мы вышли на станции метро «Василеостровская». Там нас ждал какой-то парень. Совсем молодой, одетый в джинсовый костюм. – Это – капитан КГБ! – представил меня ему Костя. Мне стало неловко, но я протянул руку. – Сергей! – ответил тот. – Я работаю в системе ресторанного обслуживания!
– Это – знаменитый фарцовщик! – пробормотал мне Костя на ухо в промежутке между разговорами. Но я не придал его словам значения, поскольку узнал уже спустя какое-то время, что «фарцовщик» означало «спекулянт дефицитом».
Они со своим «фарцовщиком» отошли от меня и что-то обсудили. Потом Горбачёв вернулся и сказал: – Ну, мы сейчас решили все важные дела, а теперь поедем к одной моей знакомой! Она – известная ****ь! Возможно кому-нибудь из нас и отдастся!
Я не испытал от этого особой радости, но почувствовал острое любопытство. С Костей я спорить не стал, поскольку всегда уважал мнение старших. А он был старше меня на три года.
Итак, мы приехали. Вошли в многоэтажный дом и поднялись на второй этаж. Дверь нам открыла женщина старше сорока лет с заветренным лицом и видом явно пьющей. – Чего ты припёрся, Костя? – спросила она, но осёклась, увидев меня и Сергея.
– Ребят, вы тут посидите в комнате, – сказала она, – а мы с Костей поговорим!
Мы зашли в жилую комнату её однокомнатной квартиры и стали рассматривать стоявшие на полках книги. Неожиданно я наткнулся на какую-то коричневую прямоугольную книжицу. Это оказался институтский диплом. – Видимо, тогда документы выдавали на горизонтальных бланках, – подумалось мне, но когда я увидел, что его обладательница закончила институт ещё до моего окончания школы, я отошёл от книжного шкафа и сел на стул.
В это время вдруг из кухни  послышались крики: – Ты что, офуел?! Я что тебе – ****ь?!
Я выглянул и увидел, что Костя хватает женщину за груди, а та сопротивляется. Но борьба была недолгой.
Разгневанный Горбачёв вошёл в комнату, где мы пребывали, и громко сказал: – Уходим, ребята! Мы здесь не нужны!
На улице он отпустил домой Сергея и сказал мне: – Нам надо развеяться! Тут у меня есть одна знакомая… Сейчас я ей позвоню! Она обязательно отдастся тебе! Пора тебе стать мужчиной!
Он подошёл к таксофону и куда-то позвонил.
Через некоторое время у входа в ближайшего метро показалась невысокая и очень красивая девушка.
– Это – Костя, – представил меня мой друг, – а она – Лена Львова, моя хорошая приятельница!
Девушка улыбнулась, обнажив белоснежные зубы. Она оказалась миниатюрной, именно такой, какие нравятся мужчинам, белокурая, сероглазая с овальным благородным лицом.
– Леночка, – сказал Костя, – мы хотим провести с тобой сегодняшний вечер! Ты – не против?
– А почему бы и нет! – улыбнулась красавица. – Но только через ресторан «Парус»! Иначе я не соглашусь на близкие отношения!
– Хозяин – барин! – сказал Костя. И мы сняли ближайшее такси.
…У ресторана «Парус», который представлял собой большое плавучее сооружение типа корабля на невской набережной, собралось множество народа. Тогда было не просто попасть и в обычный ресторан, но Костя, протиснувшись через толпу, подошёл к охраннику и что-то сказал ему на ухо. Тот немедленно среагировал и пропустил нас внутрь.
Мы вошли, заняли свободный столик, благо что половина ресторана пустовала, сделали заказ, выпили и закусили. Заказ делала Елена.
После того как все захмелели, начались танцы. Я и Костя потанцевали с Леной. Она оказалась обворожительной.
Но вот к нашему столику подошёл какой-то солидный парень с небольшой бородкой.
– Разрешите, я приглашу вашу даму? – вежливо спросил он.
– Это спрашивайте у дамы! – улыбнулся я. – Главное: чтобы она была согласна!
– Я согласна! – сказала Лена, устремившись за кавалером.
Больше мы её не видели. Только на стуле, где она сидела, остался небольшой кошелёк.
– Не смотри, – сказал Костя, – там будет…одна копейка! Это знак для лопухов!
Я, тем не менее, открыл кошелёк и убедился в его правоте!
Так мы уехали домой «несолоно хлебавши»…
А на следующий день от Кости съехали квартиранты – узбечки. Но им на смену прибыл его племянник из Москвы, некий Александр.
Как я понял, предметом его интересов были только модные вещи, о которых он постоянно говорил. В тот день, это был выходной, мы сильно подвыпили и легли с Костей спать, но наутро перед нами предстал Александр в состоянии похмелья с какой-то симпатичной девушкой.
– Это – Света! – сказал он. – Мы познакомились с ней на дискотеке, пока вы спали. Теперь мы с ней – друзья. Он ещё две ночи познавал свою знакомую, и до нас, спавших в соседней комнате, периодически доносились крики влюблённых…
Наконец, Александр уехал в Москву, удалилась и его любовница.
Я же оставался один. Мне было нечего делать, и я от скуки стал болтаться по городу. Случайно, в метро я познакомился с красивой девушкой и предложил ей встретиться на следующий день у входа в эту станцию. Она согласилась.   
Девушку звали Настей.
На следующий день я пришёл к ней навстречу на станцию метро, купил цветы. Она прибыла вовремя: на несколько минут после меня и ждать почти не пришлось. Мы приехали на квартиру к Косте, он приветливо принял нас: угостил хорошим ужином и вином. Я предложил Насте остаться, но она сказала, что после первого знакомства не может позволить себе лишнего. К тому же у неё истекает отпуск: она военнослужащая в Хабаровске.
Что ж, пришлось отвезти её на такси к родственникам. По дороге мы целовались, строили планы на будущее… Но вот, как говорится «не срослось»…

9. Курсы повышения квалификации при ГНМЦ

По прибытии на завод я занялся проведением мероприятий, о которых узнал в Донецке. Мне хотелось внедрить их проверенную систему учёта обученных и необученных кадров. Это дело легко было введено и начало давать свои результаты, как вдруг последовало новое Инструктивное письмо, и меня вызвали на курсы повышения квалификации  в Главный научно-методический центр Министерства с 23 июня по 7 июля  1985 года. Тут пришлось приостановить свою реформаторскую деятельность, хотя заложенные мной основы стали действовать сразу.
Вместе с тем я захотел получить ещё одно образование – юридическое – и решил поступить на заочное отделение Ленинградского университета. Я стал готовить документы. Подписал у заводской «тройки» (директора завода, секретаря парторганизации и председателя профсоюзного комитета) характеристику-рекомендацию, снял копии с диплома об окончании пединститута и ведомости оценок по предметам. Осталось только положить всё это в конверт и отправить в университет.
Но тут у меня появились личные проблемы, навязанные извне. Отсылка документов «застопорилась», а вскоре и вовсе пришлось отказаться от своего очень рационального замысла…
Известно, что наши русские люди – большие специалисты влезать в чужую жизнь! Окружающих беспокоило то, что я до сих пор не был женат! Началась самая настоящая травля! Кто бы из знакомых мне начальников, не встречался на моём пути, все говорили: – Женись, Константин Владимирович! Тебе уже почти тридцать лет…
Затем начали «подступать» ко мне и простые люди: мои одноклассники, одногодки… А бывший начальник воинской части, охранявшей завод, Кузнецов Борис Васильевич, тогда уже пребывавший в воинской отставке и «отсиживавший свой зад» в Отделе гражданской обороны, вообще заявил мне, как типичный «полковник Скалозуб»: – Подозрительно, что ты, Костя до сих пор не женишься, даже у Стручкова есть жена – Машка!
Я понял смысл его оскорбительных слов, но смолчал. Однако «добили» меня мать и отец. Они, всё моё детство внушавшие мне мысли о никчемности брака, о «позоре» связи с женщинами, не выдержав влияния окружающих, тоже стали «трубить»: – Костя, женись! Ищи себе достойную девушку! Нельзя быть одному! Мы – не вечны!
Однако я в своё время отказался от многих любимых мной девушек из-за детского воспитания. И совсем не хотел жениться, но физиологически я хотел иметь красивую и желанную женщину. И под воздействием родных и чужих «советчиков» я стал присматриваться к заводским девушкам, однако ни одна из них не вызвала у меня даже сексуального желания. Но вот вдруг, накануне отъезда в очередную командировку, я вышел на обед в заводскую столовую и увидел очень красивую стройную девушку в обтягивающих её «попу» джинсах. Ранее я не встречал её и влюбился с первого взгляда!
Отправившись в отдел кадров, я быстро узнал, кто она – Тирюба Любовь Петровна, 1966 года рождения, недавно принятая кладовщицей на склад финансово-сбытового отдела. Я пошёл туда, поговорил с заведующей по фамилии Хохлова, и она сказала мне: – Константин Владимирович! Люба – девушка вздорная, невыдержанная! Она вам не пара! Я советую вам: не связывайтесь с ней!
Но что толку было мне от советов умной женщины! Я не послушал её и пошёл в глубь склада, где работала Люба. Она только что отпустила товар в железнодорожный вагон и была свободна. Надо сказать, что в ту пору кладовщики играли очень незначительную роль, поскольку на заводах оборонной промышленности был очень серьёзный контроль, и поэтому её функции заключались в простом отбывании…
Люба сначала встретила меня неприветливо. Но когда я заговорил с ней, она повела себя, как обычная девушка, которой надоели поклонники.
Мы недолго поговорили, она ничего мне не обещала, но и не отвергла моего внимания, и я возомнил, что нашёл ту, которая станет моей любовью.
Итак, после этого первого знакомства я стал готовиться к командировке. Явиться для регистрации в ГНМЦ нужно было 22 июня. Я немедленно подготовил приказ по заводу, где допечатал: «Вылет самолётом разрешаю!» Директор подписал, и я спокойно выехал в Брянский Аэропорт, располагавшийся в ту пору в центре Брянска.
Усевшись в самолёт «Як-40», я извлёк из портфеля какую-то газету, вроде-бы «Неделю», и стал её просматривать.  Это заняло где-то минут сорок-сорок пять…
Тут по самолёту объявили, что мы прибываем на аэродром «Быково».
Мы вышли из самолёта, сели на специальный автобус, и вскоре я уже высадился на станции метро «Коломенское», где располагалась министерская гостиница «Звёздочка». Ходьбы было немного, я подошёл к большому крупнопанельному дому, где уже бывал, вошёл в подъезд и передал консьержке свои командировочные документы.
– Я поселю вас, – сказала консьержка, – на четвёртый этаж в комнату 413. Она – полупустая. Я там поселила только что одного гражданина из  Донецка…
– А как его фамилия? – спросил я.
– Кляузов! –  Ответила консьержка, и я с радостью устремился вверх.
…Валентин Кузьмич с достоинством почивал на своей кровати в полной одежде, когда я вошёл в номер. – Так мы теперь, Костя, ещё  и соседи! – воскликнул он. – Это надо обмыть!
Мы вскоре распили бутылку водки, закусили и завели обычный житейский разговор. Валентина интересовала тема моего пребывания в Горловке, почему я-де не уехал раньше и был брошен на произвол судьбы Терещенко, когда не смог вылететь домой. Я не хотел «будировать» ситуацию.
–  Терещенко, – сказал я, – был очень внимателен ко мне. Но он не знал, что нет билетов на самолёт!
– Но он  же – местный человек! – возмутился Кляузов. – Мог бы связаться с нужными людьми? Позвонил бы хотя бы мне… Получилось, что он бросил тебя в трудную минуту!
На следующий день, утром, мы пошли в Главный научно-методический центр (ГНМЦ) Министерства на занятия.
Мы быстро нашли наш кабинет в высотном здании, вошли и заняли свои места.
Вскоре большой кабинет наполнился незнакомыми нам людьми и началось представление. К кафедре подошли главные лица Центра – Диана Леонтьевна и её помощница Викторина Александровна. Они завели долгий разговор о сущности подготовки кадров и основных задачах кадровиков.
…Когда я проснулся, доклады уже закончились, и мы быстро ушли в здешнюю столовую. Надо отметить, что качество продуктов и их приготовление было высоким. И цены были незначительные.
После обеда мы отсидели ещё три часа и, уже изнемогая, покинули помещение.
– Что же делать? – сказал я в отчаянии Кляузову. – Сегодня же первый день! Но я не смогу слушать такую чушь две недели!
– А ты не волнуйся! – рассмеялся Валентин Кузьмич. – Они сами прекрасно знают, что их занятия – муть! Но пока ты спал, я узнал, что завтра мы едем с экскурсией во Владимир!
Я обрадовался: хоть какое-то будет разнообразие!
Утром к гостинице «Звёздочка» подъехал экскурсионный автобус, и мы отправились в древнюю столицу Восточной Руси – Владимир.
После трёх часов езды мы прибыли в этот некогда известный город, напоминавший ныне скорее посёлок. В центре располагались старинные здания, которые как бы создавали «кольцо» города. Я с удовольствием побродил среди старинных памятников, но моим коллегам это было неинтересно. Наши мужчины метались в поисках хорошего кафе, но ничего не находили. Были, конечно, там дорогие рестораны для интуристов. Но это было нам не по карману. Тогда Кляузов предложил мне просто зайти в магазин и купить водки. Я зашёл с ним в одноэтажное здание, типа сельпо, и попросил продать мне 2 бутылки водки. Но продавщица, глянув на меня, неожиданно заявила: – Мы не даём алкоголь несовершеннолетним! Предъявите паспорт!
Кляузов громко захохотал и купил водку на свои деньги. Потом он долго рассказывал командировочным об этом инциденте… А я не знал, что и думать!
…Но вот возобновились занятия, и мы опять стали дремать.
Кляузов, тем не менее, был хорошим «гулякой»! Он периодически исчезал с занятий и вскоре познакомился с какой-то женщиной, полячкой, звавшейся «Кшися». Он протащил её каким-то образом в нашу гостиницу, устроил её на одной из постелей и каждую ночь познавал свою возлюбленную.
Её стоны надоели мне. Но однажды эта «Кшися» приблизилась ко мне и сказала, что влюблена в меня! На это я ответил ей: – У тебя же есть Валентин?
– Но он женатый человек, – ответила полячка. – А ты – свободный! Женись на мне – будешь счастлив!
Я возмутился её словам и вежливо послал её подальше. – У меня уже есть девушка! – сказал я ей, худющей, рослой и голубоглазой. – Поэтому нет смысла для таких серьёзных вещей!
Она не была красавицей, но если бы я внял тогда её совету, уверен, что таких жестоких проблем, которые потом преподнесла мне жизнь, у меня бы не было!
Как-то после занятий  Кляузов предложил мне «посидеть на природе» вместе с Кшисей. Я не возражал и на следующее утро мы не явились на занятия, сходили в магазин, купили выпивки и закуски, и устремились с возлюбленной Валентина в некогда царский парк «Коломенское», где остались очень скромные памятники (по-моему только Преображенская церковь) и большой травяной  луг, невиданный для столицы. Я ещё в детстве бывал там, даже зарисовал достопримечательности, и вот довелось провести пикник «на природе»!
Всё прошло хорошо, но наутро заведующая курсами объявила, что мы с Кляузовым пропустили «важнейшее занятие», за что последуют письма на предприятия.
Валентин Кузьмич сразу же нашёл выход. Он предложил «скинуться» по 20 рублей, купить коробку дорогих конфет и бутылку коньяка.
Мы так и сделали, и на другой день после обвинения пришли к администраторше. Я нёс в руках подарки. Мы зашли вместе с Кляузовым. – Простите нас, Татьяна Леонтьева, – начал я, но Кляузов ткнул меня локтем в бок. – Диана Леонтьевна! – сказал он. –  Мы больше никогда так не будем!
Чиновница приняла наши скромные дары, кивнула головой Кляузову и сказала: – Смотрите, не нарушайте порядок!
Эти курсы, действительно были серьёзными и высокооплачиваемыми. Мы даже побывали в ресторане башни «Останкино» – «7-е небо» – куда обычные люди просто так не могли попасть. Мы посидели там, посмотрели вниз – ужасная для меня высота!
Слава Богу, что курсы чередовались со всевозможными экскурсиями!
В один из дней мы побывали даже в музее Ленина! Чего там только не было, помимо детальных документов о жизни вождя. Там были и надписи со славословиями Ленину на вьетнамском языке, написанные на рисовом зерне! Для этого лежала специальная лупа. Много там было диковинок, но для меня неожиданностью явилось изображение экстернатского диплома Петербургского университета на имя Ульянова Владимира… Ивановича! Не Ильича! Тогда-то я и понял, что Ленин не был выпускником Петербургского университета, и этот «ляп» большевики просто не заметили!...
Однажды, в воскресенье, мы отправились путешествовать по Москве вместе с Валентином Кузьмичом. Его «возлюбленная» продолжала сидеть в министерской гостинице, ожидая нас. Поездив по Москве, мы зашли в знаменитый универмаг – «ГУМ».
Это был целый город – гордость Москвы! Я же ещё не знал тогда, что в любом зарубежном «буржуазном» городе были массы таких «супермаркетов»!
Мы ходили-ходили, но ничего существенного не нашли. Неожиданно мы увидели возле парфюмерного отдела целый «мавзолей» народа. Кляузов быстро «нырнул» в толпу и, вернувшись, сообщил, что «там продают настоящие французские духи по 50 рублей за флакон».
Я немедленно ринулся в толпу и довольно быстро купил небольшую коробочку с надписью на французском языке –  «Таинственный Роша».
Потом я, довольный, направился с Валентином на второй этаж магазина и от радости, подскочив к нему, закудахтал, как это обычно делают куры. Кляузов подыграл мне, стал выпирать грудь и кудахтать… Собралась толпа. Мы оглянулись и громко рассмеялись. Обыватели разочарованно разошлись…
Вернувшись в гостиницу, которую проще было назвать общежитием, мы сели вместе с полячкой Кшысей и распили пару бутылок водки.
…Так и тянулось наше время пребывание на курсах, пока, наконец, 6 июля нам не выдали сертификаты о прохождении «специального обучения».

10. Совещание в пионерском лагере «Космонавт»

Вернувшись на завод, я проверил работу внедрённой мной донецкой системы и остался доволен. Галина Борисовна очень хорошо справлялась с вопросами контроля, и дисциплина в деле подготовки кадров стала складываться серьёзная, какой и должна была быть на оборонных объектах. Я немедленно опубликовал свою статью в заводской газете под названием «Успех дела решают кадры» от 22 июля 1985 года.
В первый же день я посетил на складах ФСО (финансово-сбытового отдела) ту самую девушку, которая пленила меня – Любу. Мой визит был неприятен начальнице склада Хохловой. Она поняла, что я не внял её совету.
Люба сначала встретила меня равнодушно, но, получив от меня в подарок дефицитные духи, несколько смягчилась. Я, не веря себе, предложил ей встретиться вечером. Она, как бы делая мне услугу, согласилась.
Так мы стали встречаться с ней, но не так, как это понимается сейчас: просто бродили по вечернему посёлку, иногда целовались, но я чувствовал, что эта девушка будет моей!
Товарищи по работе, начальники быстро узнали о моей дружбе с Любой Тирюбой, и успокоились. Получается, я не вышел за пределы их понимания жизни советского человека. Тем более, что отец Любы – Пётр Григорьевич – был парторгом железнодорожного цеха, машинистом тепловоза, кавалером орденов Трудового Красного Знамени и Октябрьской революции. Я же тогда не знал, как добывались те ордена: кумовством, блатом, умением выпивать с начальниками и грубой лестью! Для меня тогда Пётр Григорьевич был образцом рабочего-коммуниста… Мать Любы – Галина Кузьминична – уже была на пенсии: ушла в сорок пять лет «по вредности», чтобы работать на подсобном хозяйстве семьи – даче в районе Ширяевских лугов. У Любы было ещё двое старших братьев, которые, в самом деле, были порядочными людьми, хорошими тружениками и имели семьи.
Что ещё можно было желать?
Я рассказал о моём знакомстве с Любой родителям, и они были довольны.
– Хорошая семья! – сказал мой отец.
– Дай Бог, чтобы у вас всё сложилось! – вторила ему моя мать.
Но вот пришло новое инструктивное письмо и меня вызвали на очередное совещание в подмосковный Красноармейск на два дня с 17 по 18 октября.
Совещание состоялось на базе пионерского лагеря «Космонавт», предназначенного для элитных детей. Как я узнал, министерство вызывало туда либо директоров заводов, либо их заместителей по кадрам. Но, поскольку моё начальство уклонилось от поездки, я представлял собой руководство предприятия. Такое тогда было допустимым. Ничего особенного тогда не произошло. Я только поселился в одном номере с директором завода Н.Ф.Гончаровым из Горловки, и мы с ним прекрасно «спелись». Обсуждали жизнь, политику, вместе выпивали.
Занятия для заводской элиты были простейшими. 17 и 18 октября мы сидели в очень немногочисленном собрании, где лекторы рассказывали о кадровой работе предприятий только по существу: по 15-20 минут каждый. В результате никто не уставал, люди задавали вопросы, дискутировали, и рабочий день завершался спокойно. Расходились по своим номерам. Правда, в обед делался перерыв и подавалась такая пища, которая мне раньше и не снилась: чёрная и красная икра, осетрина в нескольких видах, превосходные салаты и очень многое другое…
А вечером в номере господина Гончарова собирались его коллеги, которые открыто обсуждали…будущий развал России!
Я, как наивный человек, спорил с ними, цитировал Ленина, но они только смеялись!
Расстались мы во второй половине дня 18 октября. К лагерю подали автобусы, и мы отправились в Москву.

11. Моя самая большая ошибка жизни.

Не успел я приехать из очередной командировки, как узнал, что мой двоюродный брат Борис, сын тёти Раи, собирается жениться. О подаче заявления в ЗАГС я ничего не знал, и когда он пришёл ко мне, предлагая стать его свидетелем на свадьбе, растерялся.
Я был старше его на девять лет, не женился и уже к тому времени занимал нормальное, в сравнении с простыми советскими людьми, положение.
Борис же находился в «подвешенном состоянии». Избалованный матерью, он не хотел ни учиться, ни работать!
После окончания школы в 1981 году он устроился в профтехучилище № 3 Брянска, где готовили специалистов-электриков. Там он проучился положенное время и по требованию матери, получив диплом, попросил мастера дать ему характеристику для поступления в институт. Но тот написал такую характеристику, что Бориса не приняли бы даже в дворники! – Надо же написать такое! – возмущалась тогда тётя Рая. – «Лодырь! Склонен ко лжи!» – Да это же самая настоящая подлость!
В то время существовала такая практика. Если кто-то хотел избавиться от плохого специалиста, то писал ему положительную характеристику! Ибо иного пути уволить даже бездельника было непросто… А если выпускались из учебных заведений или увольнялись люди, то их начальники тоже старались на будущее не наживать себе врагов и писали, если не отличную, но вполне сносную характеристику. Я понял, что если Борису дали такую характеристику, значит, он «достал» администрацию училища и был более чем достоин этого текста!
Так Борис и не стал студентом вуза, хотя, я совершенно уверен, его это вполне устраивало! Тётя Рая обладала хорошими связями в Сельцо и очень скоро устроила своего сына в 6-й цех завода, электромеханический, договорившись с заводским начальством. Находясь на этом «высоком» посту он и решил заключить брак с полюбившейся ему девушкой – Юревич Еленой, которая родилась в посёлке Первомайском, относившемся к Сельцо, имела мать и сестру, которые к моменту её выхода замуж проживали по проезду Горького в квартире панельного дома, полученной матерью Елены, Марией Павловной, за работу во вредном цеху Брянского химического завода. Сама Лена уже работала на заводском филиале – Производстве № 1 – работницей.
Итак, состоялась свадьба.
Я помню как за Борисом приехал чей-то частный автомобиль «Жигули», мы сели с ним в машину и прибыли к дому по проезду Горького, где проживала невеста. Там уже стоял другой «Жигулёнок» с куклой, привязанной на капоте капроновыми лентами. Невеста села в тот автомобиль со своей свидетельницей, а я –  с женихом, Борисом – остались в прежней машине.
Автомобили приехали в поселковый Совет, где и произошло оформление брака. Завершилась вся церемония магнитофонными звуками вальса Мендельсона и питием Шампанского. Потом машины поехали по шоссе, сделали круг, и мы вернулись к дому тёти Раи, где уже стоял большой стол с выпивками и закусками. На второй день попойка повторилась, правда уже с меньшим числом присутствовавших. Так Борис стал семейным человеком.
Это в какой-то мере повлияло и на меня. Под давлением окружавших меня людей, родителей и фактора женитьбы Бориса, я решил предложить Любе выйти за меня замуж.
Я всегда был открытым человеком, не искал скрытых айсбергов и равнял всех людей по себе. В этом и была моя жизненная ошибка!
На заводе я продолжал старательно искать пути в улучшении работы подготовки кадров, о чём опубликовал статью «О техническом обучении кадров» в заводской газете от 2 декабря 1985 года.
Готовясь к серьёзным отношениям, я позвал свою будущую невесту к себе домой и познакомил её с родителями. Я помню, как моя мать обняла Любу и высказала по сему свою радость. Отец тоже тепло приветствовал произошедшее, но ничего не сказал. От таких семейных дел, где он должен был стать главной персоной, он уклонился. Получалось по принципу: «Моя хата с краю – я ничего не знаю!» Так было с Ларисой, а теперь повторилось со мной!
Люба выслушала моё предложение и сразу согласилась.
Через два месяца нас расписали по такому же пути, как и Бориса.
Свадьба состоялась 25 декабря 1985 года. Первый день мы праздновали в знаменитом сельцовском банкетном зале – кафе «Ёлочка» – которое потом уничтожили профессиональные бандиты.
Накануне свадьбы я позвал на торжественный пир всех людей заводоуправления, с которыми работал. Прежде всего, мы, вместе с Любой, пришли к директору завода – Валентину Петровичу Купцову – и пригласили его с супругой. Он с улыбкой принял наше приглашение и пообещал придти. Затем мы обошли всех: Гилика Г.Б., Вяжанского Г.А, Гнусина А.Т., начальников и подчинённых прочих служб. Словом, заказ на гостей в кафе «Ёлочка» был солидный...
Я связался с Костей Горбачёвым из Ленинграда и пригласил его с супругой на торжество.
Костя приехал вместе с женой Ольгой и маленькой дочерью Наташей, которой было около четырёх лет.
 На свадьбе также присутствовали наша соседка – Вера Васильевна Подолякина, потерявшая своего мужа, умершего от язвы желудка за несколько дней до моей свадьбы. Но ведь жизнь продолжалась… Вера Васильевна взяла к себе на постой семью Кости Горбачёва.
Уже непосредственно перед свадебным пиршеством я получил неприятный сюрприз от своих заводских товарищей. За свадебным столом не оказалось моих начальников и коллег по заводоуправлению. Они сослались на некое «указание» Генерального секретаря ЦК КПСС Горбачёва о запрете коллективных празднеств начальников с подчинёнными.
В результате половина зала пустовала, и я воспринял это как личное оскорбление! В дальнейшем я рассматривал (и думаю, что правильно!) своих руководителей, как врагов! Прибыли только Галина Борисовна Осипова, моя напарница, с мужем, Александром Анисимовичем. Видимо, «элита» завода не хотела или не могла воспрепятствовать их явке! Не было на свадьбе и моего «любимого» двоюродного братца – Бориса Новицкого. Его вскоре после собственной свадьбы забрали в армию. Но у него была отсрочка от службы, поскольку тётя Рая – его мать – уже была престарелым пенсионером, ходила с палочкой и считалось, что Борис как бы занимался «уходом за ней»! А тут вдруг сменился военный комиссар, и Борису пришла повестка. Тётя Рая ринулась в военкомат – «спасать» своего «несчастного» сына. Но военком потребовал убедительных документов о её инвалидности. Таковых не было. Но всё равно призыв был незаконен, поскольку было видно невооружённым глазом, какая тётя Рая старая и болезненная! Пока она ходила по инстанциям, Борис, после стремительной медицинской комиссии, был отправлен эшелоном в Сибирь, под Кызыл (где-то в Тувинской АССР!). Там его определили в какую-то воинскую часть, охранявшую тюремный лагерь. Он писал домой отчаянные письма о своей несчастной доле и «ужасающих» лишениях, вынуждая мать обращаться в военную прокуратуру. Так что за свадебным столом сидела его жена Елена, смотревшая на мою невесту с нескрываемой ненавистью.
Но, несмотря на перечисленные неурядицы, инициативу взял в свои руки мой друг – Костя Горбачёв. Он, фактически, стал томадой на моей свадьбе и праздник состоялся!
Помню, что в процессе возлияний, в зал постучался Володя Стручков. Я лично вышел, преподнёс ему стакан водки и бутерброд. Появление Стручкова считалось хорошей приметой!
…К вечеру все удалились. Я с Любой остались одни в большой комнате нашей квартиры. Я помню, как было тепло и колебались шторы от открытой форточки. До неё у меня не было большого опыта в интимной жизни, и я сильно волновался…
Но всё прошло хорошо, потому как моя невеста была осведомлена о сексе намного лучше меня. Так началась моя супружеская жизнь.
На следующий день мы «праздновали» свадьбу дома у Тирюбов. Народу было немного, все высказывались, а я произнёс несколько слов: – Благодарю вас за дочь, хорошую девочку!
Костя Горбачёв, мой армейский друг, не присутствовал на втором пиршестве, поскольку уехал с женой и дочерью ещё утром. Как я потом понял, он оценил произошедшее, как мою серьёзную ошибку.
Тут уже приближался Новый Год.  Мы подготовились к празднованию, накрыли на стол, но вдруг моя молодая жена стала испытывать тошноту и побежала в туалет. Мы подумали, что это – беременность.  Но это не подтвердилось. В результате был испорчен праздник. И такое продолжалось из года в год, пока я не расстался с ней!

12. Мой добровольный «маразм».

Последующие годы моей «семейной» жизни напоминали самую настоящую каторгу! Моя молодая жена потребовала, чтобы я убрал её из склада ФСО.
– Я не могу больше работать со злобной Хохловой! – сказала она.
Я начал думать, куда устроить Любу. Подсказал её «любящий» отец Пётр Григорьевич Тирюба. – Лучшего места, чем ЦЗЛ, – сказал он, – не найдёшь! Устрой туда Любу!
Центральная заводская лаборатория была серьёзным и нужным оборонному заводу учреждением. Но сотрудники занимались, в основном, химическим анализом промышленной продукции. То есть, числились там, как все инженерно-технические работники, но физически не убивались.
Я понял совет тестя и направился в ЦЗЛ. Там у меня был «свой» человек – Ягодзинская Надежда Егоровна. Она была цехорганизатором подготовки кадров.
Я попросил её устроить Любу в ЦЗЛ. Она пошла к начальнице лаборатории –  Людмиле Владимировне Лузань. Но та не любила Ягодзинскую  и не хотела слушать о её кандидатах. Тогда я сам обратился к ней и в процессе разговора у нас установилось понимание. –  Я возьму вашу Любу, – сказала она, – но пока только на 2-й разряд. В моём штате нет других единиц.
Это был максимум, что я мог «выжать» из «сверхблатного» подразделения завода.
Да и такое расценивалось на заводе, как высшее достижение!
Потом Любе показалось, что ей плохо живётся с моими родителями, она потребовала написать заявление в завком для выдачи нам отдельной квартиры. Я в то время не находился на такой ступени власти, чтобы этого добиваться. Но тесть и жена настаивали, и я написал следующее заявление:

«Председателю заводского комитета профсоюзов БХЗ
тов.Мирошихину В.А. от начальника БТО Сычева
Константин Владимировича…

З А Я В Л Е Н И Е
Прошу включить меня в члены кооператива на получение 1-комнатной квартиры.
В настоящее время проживаю в квартире родителей с женой в комнате, площадью 16 кв.м. К заявлению прилагаю: 1) Две справки из отдела кадров о служебном положении, 2) Две справки из районного бюро инвентаризации, 3) Справка из ЖКО.
К.В.Сычёв, 21 февраля 1986 г., пос.Сельцо».
Эффекта это заявление не имело. Дело отложили на «неопределённый срок». Но вот моя жизнь от этого не улучшилась. Работа оставалась работой, и я был вынужден тратить очень много времени на «ублажение» своей молодой супруги. То её обидела начальница, то ей стали поручать работу по уборке территории, согласно её статусу, то её вообще все и вся преследовали! Я разрывался между работой и хождением в ЦЗЛ, где «разбирался» с её конфликтами. Всё дело кончилось тем, что ко мне пришла Ягодзинская Н.Е. и сказала, что «Любу терпеть не могут в коллективе, поскольку она настроила против себя всех и поэтому её надо переводить в другое подразделение! Её там так ненавидят, что мы с вами ничего не сможем сделать!»
Я заметался. – Что происходит с моей женой? – думал я. – Ведь я создал ей все условия для должностного роста?
Дома я поговорил с Любой. – Что ты творишь? – спросил я её. – Ведь я устроил тебя на лучшую работу! Освободилось бы место, скоро ушли бы пенсионерки, и ты получила бы более высокий разряд. Тебя бы уже никто не заставил убирать коридоры!
На это моя жена ответила: – Я не для того вышла замуж, чтобы быть уборщицей! Мне надоело, что меня «пичкают» всякие мрази! Сколько можно терпеть такое унижение?
– Что ты хочешь? – спросил я.
– Все мои подруги работают на филиале, – ответила «скромница», – контролёрами ОТК! Они имеют льготы по вредности, как работницы военного завода, и уйдут на пенсию в 45 лет! А в ЦЗЛ такого не добьёшься!
– Значит, ты хочешь работать на филиале и ездить на автобусе каждый день? – удивился я.
– Да! – ответила Люба.
На следующее утро я отправился к заместителю директора по качеству, Кузнецову Николаю Леонидовичу, с просьбой принять мою молодую жену в отдел технического контроля заводского филиала. Николай Леонидович был исключительно доброжелательным человеком. Он позвонил  куда-то по телефону и убедился в том, что я – человек их мира. После этого разговор был недолгим, и он отослал меня к Левдиковой Анне Ивановне, моему цехорганизатору по обучению кадров, для окончательного решения вопроса.
Тогда я понял, что всё в порядке. Анна Ивановна охотно приняла мою жену в штат контролёров ОТК, о чём впоследствии и оформили документы.
Тут неожиданно из Москвы пришли инструктивные письма об организации «Экономического всеобуча». Оказывается генеральный секретарь Горбачёв М.С. обнаружил, что «кадры не владеют экономическими знаниями». На все предприятия пришли письма: организовать такой «всеобуч». Я немедленно отреагировал. Составил программу обучения персонала всего завода, пошёл к главному экономисту завода Гнусину А.Т. и начальнику ООТиЗ Вяжанскому Г.А. Я открыто сказал им, что это – просто фикция, ибо Горбачёв только втягивает нас в бумаготворчество! Поэтому нужно подготовить бумаги и ничего не делать! Они согласились со мной.
Мы оформили программы, подписали их руководством завода, после чего я подготовил журналы посещения и протоколы аттестации персонала завода, где все расписались, и «занятия» были признаны состоявшимися. Преподаватели (А.Т.Гнусин, Г.А. Вяжанский, юристы завода) получили хорошие деньги. Документы об «обучении» и «аттестации» ушли в Министерство.
А Люба стала работать контролёром ОТК (отдела технического контроля) на заводском филиале. Её быстро перевели туда, но уже через неделю она заявила, что там ей плохо, «все мужики влюбляются в неё, и нет жизни от их ухаживаний!»
На это я сказал ей, что каждый человек способен оградить себя от «ухаживаний», если ему это не нужно. – Скажи «ужажорам», что ты не хочешь иметь с ними дело! – сказал я. – И никто тебя не тронет! Тем более, все знают, что у тебя есть муж!
На первое время это помогло. Жалобы больше не повторялись. Но когда она ходила в ночную смену, жить было совершенно невозможно. Вот я ложился спать и не успевал заснуть, или засыпал, как появлялась моя Люба, рассказывая о своих страданиях в цехе, обдавая меня специфическими запахами военного производства.
Я стал худеть и испытывать душевный дискомфорт.
Вдруг в один из выходных дней объявился Новицкий Борис. Тётя Рая всё-таки добилась его демобилизации через военную прокуратуру! Она позвонила нам со своего домашнего телефона, и мы всей семьёй устремились к ним.
Когда мы вошли (а дверь у них всегда была не заперта), до нас донеслись звуки плача и причитаний. Сын с матерью пребывали на кухне, а в комнате на диване располагалась Борисова молодая жена. Она сидела и ждала конца излияния эмоций…
Борис сидел за кухонным столом, а рядом с ним стояла тётя Рая, которая, слушая «откровения» своего сына о пережитых «ужасах», едва успевала вытирать носовым платком слёзы. Она верила лживому Борису, как пророку. А тот «нёс» такую ерунду, что просто стыдно было слушать! Я горько усмехнулся, войдя на кухню и услышав обрывки фраз. Борис увидел меня, встал и устремился ко мне в объятия. – Я едва не погиб, братик! – сказал он со слезами на глазах, обдавая меня запахом алкоголя. – В меня стрелял один беглый «зек»!
Он достал откуда-то простреленную шапку-ушанку.
Я глянул на стол и увидел почти опорожнённую бутылку водки. Стало ясно, откуда у него такие трагические эмоции!
– Бедный Боренька! – сказала с сочувствием моя мать, но отец только покачал головой.
«Исстрадавшийся воин» скоро вернулся в свой цех на прежнее рабочее место, а для меня начались новые проблемы. Старший мастер этого небольшого цеха – Кирюхин Анатолий Владимирович, мой цехорганизатор по обучению кадров – стал периодически «названивать» мне и сообщать о нарушениях Борисом трудовой дисциплины: то он засыпал в рабочее время в цеховой кладовке, то уклонялся от совместной работы, перекладывая своё задание на других, то просто обманывал! Приходилось из жалости к тёте Рае «заминать» все его «грехи», материально поощряя Кирюхина. Так, он теперь стал постоянным получателем премии в сумме 40 рублей в квартал за отличие в работе по подготовке кадров, хотя в числе лучших не был. Приходилось и самому идти в цех, чтобы ходатайствовать по просьбе тёти Раи о смягчении Борису очередного взыскания.
Тут, слава Богу, меня вызвали в командировку в Красноармейск вместе с Воиновым, где мы пробыли с 21 по 25 мая. Там я, в самом настоящем смысле слова, отдохнул. Спокойно отсидел на всех заседаниях, высказал даже свои предложения, принятые руководством. Я жил уже другой жизнью и не хотел возвращаться домой, где меня ждала озлобленная мегера со скандалами и непонятными для меня поступками…
А тут ещё и новая беда! Откуда-то случайно мы вдруг узнали о чернобыльской трагедии. Понимая, что у нас с Любой может быть ребёнок, а мы не знаем сути произошедшего, я пришёл в гнев по отношению к нашей лживой власти.
На заводе меня высоко ценили. Я был заседателем народного суда при Брянском районе, заместителем председателя КНК (комитета народного контроля). Понятно, что упомянутые общественные должности (то есть не оплачиваемые) были почётны для «пешек». Первоначально заводское начальство, вкупе  с КГБ, считали меня таковым, но глубоко во мне ошибались!
Когда дело касалось чести, достоинства и закона, я не уступал!
А тут, в начале лета 1986, чернобыльского года, нас вызвали в обком КПСС вместе с председателем КНК Орешкиным Александром Григорьевичем, отставным подполковником, который требовал от меня «кристальной честности». Мы явились в Брянск на площадь К.Маркса, где ныне располагается Брянская Дума, и заняли свои места в актовом зале. Как всегда начались пустые речи, восхваление партии, и все дремали. Наконец, первый секретарь обкома КПСС А.Ф.Войстроченко, завершив никчемную болтовню, предложил задавать вопросы. Я немедленно подал свою записку со следующим текстом: «Почему наши печатные органы и, особенно «Брянский рабочий», не дали своевременной информации о влиянии радиационного излучения в Чернобыле на Брянщину? Я полагаю, наши печатные органы, представители областных и районных органов власти, должны были выступить перед населением, успокоить людей, проявив тем самым заботу о народе. Этого же не произошло. Возникали всякого рода панические слухи, сплетни, которые мы, рядовые коммунисты, вынуждены были разъяснять (особенно было много разговоров, когда появились предупреждающие таблички в молочных магазинах!).
Часто в центральной печати мы узнаём о многих недостатках у нас на Брянщине. Почему же об этом нам не сообщает «Брянский рабочий»?
Дошло до того, что о беспорядках на БМЗ трудящиеся узнали из Политического доклада ЦК КПСС XXVII съезду!
По моему, наша областная газета ныне превратилась не в рупор действенной партийной критики, а в орган «дифирамбов»!
Как же нам, народным контролёрам, пропагандистам вести действенную работу, если даже областной орган печати не подаёт примера нового, принципиального подхода к делу?»
Секретарь обкома с трудом прочитал последние слова и замер.
– Записка не подписана! – сказал он. – Это – провокационная анонимка!
– Неправда! – вскричал я, вскакивая. – Это – не анонимка! Текст написал я! И подписался! Зачем вы врёте?!
Тут все заметались. Быстро объявили перерыв, а дальше заседание и не состоялось: нам сообщили о разъезде!
На следующий день в областной газете «Брянский рабочий» не было изложено ничего, связанного с совещанием «брянских народных контролёров»!
На заводе произошедшее» на «съезде контролёров» было воспринято, как трагедия. От меня шарахались. Здоровались с каким-то страхом. Но я уже прошёл в армии такую «школу», что был готов не обращать никакого внимания на совремённых рабов.
В довершение ко всему, я, как народный заседатель, периодически вызывался в суд в самые трудные для работы моменты, теряя возможность полноценно заниматься организацией обучения кадров. Это мне так надоело, что я решил начать вмешиваться в судебные дела со всей принципиальностью. Так, на одном судебном процессе, на котором я присутствовал как заседатель, рассматривалось дело двоих инвалидов, обвиняемых в браконьерстве, ибо они застрелили лося. При внимательном изучении дела оказалось, что главным пунктом обвинения было то, что браконьеры не имели лицензии на отстрел. Им грозил срок – 2 года тюрьмы. Я выступил против и потребовал учесть их инвалидность и нищету! Со мной согласилась другая заседатель – Вера Иванова из Сельцо – и виновным дали 2 года условно! В процессе выступления я рассказал, что партийные функционеры, не имея лицензий, спокойно браконьерствуют! И их никто не судит!
Это возымело эффект, и вскоре «по ходатайству руководства Брянского районного суда перед заводской администрацией» в актовом зале инженерного корпуса собрали работников заводоуправления, и на моё место избрали другого заседателя под формулировкой «о необходимости производить ротацию народных избранников!
Так я освободился от этой обузы.
Вместе с тем, я всё ещё оставался корреспондентом сельцовской газеты «Знамя труда», и однажды к нам в отдел пришёл главный редактор этой газеты – Фёдор Васильевич Колос. Он не долго беседовал со мной и предложил мне возглавить его газету, поскольку уходил на пенсию. Он настойчиво убеждал меня, называл профессиональным журналистом, но я отказался.
Потом, несколько позднее, я начал активную работу «за чистоту марксизма», которую обещал в своём заявлении при вступлении в партию.
После этого уже не шла речь о моём редакторстве!
Вскоре газету возглавила Ольга Богалейша, которая активно и во всём поддерживала администрацию, разваливая завод! Видимо, наступила новая журналистская эра: кто больше восхвалит начальство, тот и нужный специалист!
Тем не менее я ещё верил в «высокие материи» и, как образованный человек, активно принимал участие в общественной жизни страны. Так, в июне 1986 года в центральной печати появились предложения принять участие в обсуждении проекта Закона «Основные направления перестройки высшего и среднего специального образования в СССР».
Я, как коммунист и человек, веривший в идеалы социализма, немедленно откликнулся, продумал, написал и выслал в ЦК КПСС свои предложения.
Вот их текст.
«В отдел писем ЦК КПСС от 25.06.1986 г.
 
Направляю свои предложения по проекту ЦК КПСС «Основные направления перестройки высшего и среднего спец. образования в СССР» .
Откровенно говоря, мне было нелегко отсылать всё это: со всей прямотой я высказался по ряду вопросов, которые очень многим будут неприятны, ибо задевают большой круг лиц, привыкших жить по-старому.
Мне 31 год. По образованию я – педагог-историк и филолог. Образование – высшее. Самостоятельно изучил все опубликованные в печати работы классиков марксизма-ленинизма, с большим интересом изучаю литературу по вопросам международного рабочего движения.
Пишу это не для саморекламы, а для того, чтобы показать, что мои предложения – не плод юношеского максимализма, а отражение раздумий по проблемам образования. Хотелось бы, чтобы ЦК КПСС был в курсе того, что тормозит работу педагогов.
Несмотря на то, что в печати (особенно педагогической) все, поднятые мной вопросы, всячески «затушёвываются», или обходятся стороной, я смело изложил свою точку зрения на этот счёт.
В настоящем документе я не задавался целью кого-либо обидеть, или навязать свои взгляды. Моя мечта – помочь вам в тяжёлой работе по перестройке устаревшей психологии, в преодолении трудностей, вставших на пути новых требований.
Прошу простить, если высказал всё, как видел, без «стирания углов»

С уважением     К. Сычев

Предложения  по проекту ЦК КПСС «Основные направления перестройки высшего и среднего специального образования в СССР»..
1. Обеспечить издание конкретного директивного постановления ЦК по этому вопросу, не допускать расплывчатые, неудобочитаемые предложения и формулировки, допускающие двойные и более трактовки, по принципу – «Меньше воды – больше дела» (Мао Цзэдун)(1).
2. Отменить всю излишнюю документацию, которую обязывают представлять абитуриенту при поступлении в вуз, техникум. И, прежде всего, отменить характеристики для направленцев – стипендиатов от предприятий. Давая направление своим стипендиатам, подписанное треугольником, предприятие тем самым уже характеризует их положительно. Что касается «достоинств» абитуриентов, то их целесообразно отмечать в заявлении поступающего (характеристики предприятий и школ, как правило, лишены конкретности: составляются почти везде шаблонно, учитывают «гуманность», избегают острых углов и т.д. – зачем они?).
3. Обеспечить возможность осуществления полностью беспристрастного приёма вступительных экзаменов в вузы следующим образом:
3.1. Преподавателям в своих учебных заведениях приёмные экзамены у абитуриентов не принимать.
3.2. Для координации действий по обеспечению вузов преподавателями и организации приёмных экзаменов при местном городском (областном) комитете КПСС создать Комитет по приёму экзаменов в вузы (КПЭВ).
3.3. Приёмные экзамены для абитуриентов принимать преподавателями других вузов или школ, для чего не менее (но и не более) чем за 2 месяца до экзаменов все вузы должны предоставить в КПЭВ заявки на преподавателей и членов приёмной комиссии.
3.4. КПЭВ по согласованию с учебными заведениями, школами, предприятиями, подбирает число преподавателей для участия в приёме вступительных зкзаменов в вузы, а также членов приёмной комиссии.
3.5. Заявления абитуриентов для поступления в вуз принимаются за 2 недели до образования приёмных комиссий на имя ректора вуза и сортируются по факультетам и специальностям ответственным лицом вуза, который передаёт эти документы в приёмную комиссию без определения групп. После передачи заявлений в приёмную комиссию приём заявлений от абитуриентов прекращается.
3.6. За две недели до вступительных экзаменов в вузы комитет по приёму экзаменов (КПЭВ) с помощью жеребьёвки должен определить кандидатуры преподавателей для каждого вуза, исключив возможность попадания в группы преподавателей одного и того же учебного заведения. По результатам жеребьёвки составляется протокол.
3.7. После определения списка преподавателей, все они приглашаются в КПЭВ, им сообщается содержание протокола. Затем здесь же будущие участники приёмных экзаменов выбирают ответственного секретаря приёмной комиссии и председателя, а также членов приёмной комиссии из числа самих преподавателей в каждый вуз (2).
3.8. При условии необходимости освобождения работников приёмной комиссии от участия в приёме экзаменов, создавать освобождённую приёмную комиссию.
3.9. За две недели до экзаменов КПЭВ направляет комиссию в вузы, которая принимает у секретариата документы абитуриентов, произвольно формирует группы, не информируя об этом администрацию вузов. Приёмная комиссия подчиняется только КПЭВ, общение с администрацией вуза, родственниками и близкими абитуриентов запрещается.
3.10. Письменные экзамены, для исключения злоупотреблений и субъективизма, осуществлять следующим образом:
3.10.1. На титульном листе письменной работы в уголке записывается фамилия абитуриента, которая затем заклеивается при сгибе уголка и скрепляется печатью и подписью представителя КПЭВ или приёмной комиссии.
3.10.2. Преподаватель ставит оценку письменной работы, не зная фамилии автора. После выставления оценки за сутки до следующего экзамена, письменная работа вскрывается, а оценочный список вывешивается на доске документации приёмной комиссии. Оценку по письменной работе выставляет в экзаменационный лист один из членов приёмной комиссии, скрепляя её своей подписью.
3.11. Всякое общение по телефону и другим видам связи на весь период экзаменов и работы приёмной комиссии (за исключением связи с КЭПВ) запретить.
3.12. Общий ход работы приёмной комиссии оставить прежним, изменив лишь то, что противоречит настоящему проекту.
3.13. Экзамены завершать не позднее, чем за 15 дней до начала учебного года, зачисление в вуз решать на заседании приёмной комиссии за 1 день сразу после завершения экзаменов, дату установить КПЭВ не позднее, чем за 13 дней до начала учебного года. На зачисление нельзя приглашать никого, кроме самих абитуриентов.
3.14. Итоги зачисления сообщаются абитуриенту за 12 дней до начала учебного года и могут быть оспорены в течение 10 дней до 30.08. в КПЭВ. 29.08. приёмная комиссия прекращает свою работу.
3.15.Приказом ректора вуза на основе результатов вступительных экзаменов студенты зачисляются на 1 курс за 1-2 дня до начала учебного года.
4. При обучении специалистов на естественных факультетах университетов, в технических вузах основную ставку делать на их специализацию, более углубленное изучение техпроцессов, прикладных дисциплин.
4.1. Во всех негуманитарных вузах (особенно выдающих специалистов для промышленности и медицины) сократить часовой объём, затрачиваемый на общественные дисциплины.
4.2. Исключить практику отчисления из вузов, невыплаты стипендий, лишения диплома с отличием (медали) специалистов, слабо успевающих по общественным дисциплинам, но прекрасно владеющих знаниями профессионального характера. Опыт показал, что общественные дисциплины часто нелегко даются талантливым естественникам, отрывают их от профессиональных дисциплин; а ведь основы марксизма, которые изучаются в вузах – настоящие «верхи», совокупность отдельных взглядов классиков, при изучении которых используются, порой, устаревшие трактовки, примитивизирующие марксизм (а это, по-моему мнению, ничто иное как дискредитация политического учения!), поскольку это весьма сложная система взглядов, доступная лишь специалистам-гуманитариям, которым следует ещё глубже изучать первоисточники.
4.3. Во всех этих вузах ввести обязательное изучение курса производственной этики. Этот предмет считать профилирующим, чтобы воспитывать в будущих руководителях чувства глубокого уважения к труду, своим подчинённым.
4.3.1. Для этого использовать опыт зарубежных стран, привлекать высококвалифицированных преподавателей, тонких психологов, преданных делу, а не мздоимству.
4.4. Установить чёткий возрастной предел для преподавателей вузов (техникумов) – не более 65 лет, ибо лекции престарелых преподавателей очень скучны, напоминают отбывание, они далеки от аудитории, поскольку устарели.
5. В экспериментальном порядке позволить вузам не осуществлять планирование приёма абитуриентов и дать возможность осуществлять зачисление всех успешно сдавших экзамены и прошедших по конкурсу.
5.1. При условии недобора, не допускать комплектование групп из слабых абитуриентов, не прошедших по конкурсу, по принципу: «Лучше меньше, да лучше».
6. Минвузу СССР внимательно следить за потребностями отраслей народного хозяйства в специалистах.
6.1. При перепроизводстве специалистов ставить вопрос о закрытии тех или иных учебных заведений, факультетов и т.д.
7. Для стимулирования обучения в остродефицитных вузах, техникумах, специалисты которых актуальны для народного хозяйства:
7.1. Увеличить стипендии для студентов этих учебных заведений, в прочих же оставить на прежнем уровне.
7.2. Усилить агитацию и пропаганду в масштабах всей страны за эти вузы.
7.3. Отличникам учёбы этих вузов по окончании вуза (или техникума) предприятиям выплачивать в течение 3-х лет 25% надбавку к окладу Тарифной ставке).
7.3.1. Отличником учёбы считать специалиста не обязательно имеющего диплом с отличием, а имеющего до 80% отличных оценок по специальным дисциплинам, определяющим его профессиональный уровень.
7.3.2. Государственной комиссии, подводящей итоги обучения специалиста вуза (техникума), выдавать справку об отличии, которая должна давать право на 25% надбавку к окладу специалиста на предприятии.
7.4. Выпускнику же вуза, имеющему до 50% удовлетворительных оценок по специальным дисциплинам, государственной комиссии помечать об этом на направлении на предприятие, чтобы на месте ему выплачивалась зарплата на 25% ниже оклада (тарифной ставки) в течение 3-х лет.
8. В целях повышения престижности средних общеобразовательных школ обеспечить большую самостоятельности школьной администрации в подборе кадров, ибо нынешняя система школьного образования низвела роль директора школы до «просителя», а не администратора, а для этого:
8.1. Ликвидировать отделы кадров в РОНО и ОБЛОНО, а их функции передать администрации школ (3), которой оформлять заявки на специалистов таким же образом, как это делается на промышленных предприятиях.
8.2. РОНО и ОБЛОНО оставить лишь функции инспектирования ведомственных школ.
 8.3. Состав РОНО и ОБЛОНО каждые 4 года переизбирать, не допуская одних и тех же лиц к руководству этими органами более указанного срока (4). На их должности выбирать опытных специалистов, имеющих не менее 5 лет практической работы, пользующихся уважением в педколлективах.
8.3.1. Выбор состава этих органов осуществлять снизу доверху через педколлективы при тайном голосовании педагогов – с начала кандидатуры определяются в педколлективах школ, затем кандидаты школ выбираются по территориальному признаку всеми педагогами той или иной местности.
8.3.2. Чтобы исключить факторы «кумовства» и злоупотреблений:
8.3.2.1. Кроме педагогических работников право на выбор кандидатов в РОНО и ОБЛОНО никакие другие организации и предприятия не имеют.
8.3.2.2. Ответственность за организацию выборов в эти органы возложить на исполкомы местных Советов депутатов трудящихся, которым запретить практику выдвижения кандидатов.
8.3.3. Сроки созыва очередных выборов в эти органы устанавливает Верховный Совет СССР.
9. Ввиду того, что вечерние школы превратились сейчас в форменное посмешище, дискредитирующее систему среднего образования в стране, навести в них порядок следующим образом:
9.1. Отменить практику обязывать молодёжь идти учиться в вечерние школы.
9.2. Поступление в вечерние школы должно быть добровольным, всякое давление на увеличение цифровых (плановых) показателей по укомплектованию школ учащимися запретить.
9.3. Отменить нереальное планирование комплектации вечерних школ учащимися. Смету расходов на их обучение составлять из расчёта на контингент подавших заявление в школу не позднее 1 июня.
9.4. Приём заявлений в вечернюю школу после 1 июня запретить.
9.5. При плохом посещении вечерней школы учащимися, слабой успеваемости и дисциплины (особенно без уважительных причин), педагогам проводить разъяснительную работу, а если она не имела эффекта, то решением педсовета отчислять таких учащихся из школы.
9.6. При систематическом уменьшении контингента вечерних школ, переводить учащихся на заочное обучение.
9.7. Предоставить право администрации и педсоветам вечерних (заочных) и средних общеобразовательных школ (имеющих небольшой контингент учащихся-заочников) самим решать вопрос о целесообразности их существования».

13. Как меня пытались уничтожить через Чернобыль.

В конце лета 1986 года я извлёк из своего почтового ящика повестку от военкомата на «специальные сборы». Вместе со мной такой же документ получил и мой сосед, живший этажом ниже – Подолякин Александр. Потом я догадался, что это – результат моего выступления на съезде народных контролёров. Однако тогда я даже и не предполагал, какие мерзавцы возглавляют страну и регионы! Я критиковал их, писал статьи с целью «изменения нравов», но очень нескоро понял, что виноваты во всём лидеры страны и полуфеодальная социалистическая система, а лучше сказать, прикрытая социализмом государственно-капиталистическая власть!
Итак, получив повестку, я, в соответствии с законодательством, как верный гражданин, явился в райвоенкомат. Я приехал вместе с упомянутым соседом, но именно, когда я объявил свою фамилию, дежурный по военкомату явно обрадовался и стал звонить наверх. – Товарищ Сычев! – сказал он, выслушав ответ по телефону. – Вас приглашает сам райвоенком! Идите на второй этаж!
Такой чести я не ожидал. Спокойно поднявшись наверх, я постучал в дверь подполковника и вошёл.
Райвоенком был, «сама любезность». – Константин Владимирович, – сказал он, – я рад, что вы явились исполнить свой гражданский подвиг!
– Я уже исполнил свой гражданский «подвиг» безупречной службой в Советской Армии! – ответил я. – Что вам ещё от меня надо? Ведь нет войны?
– Войны нет только на словах, – ответил военком, считая меня человеком своего умственного уровня. – Война идёт постоянно против нашей Отчизны! Вот, возьмите в пример Чернобыль! Тамошняя катастрофа не обошлась без активного участия американского империализма!
– А я думаю, что причина – наша бесхозяйственность и отсутствие ответственности за научные проблемы, которые внедрили без обеспечения техники безопасности! – отреагировал я.
– Видите ли, – замялся подполковник, – если бы не американский империализм, то и вообще бы не было ядерного оружия! Поэтому мы защищаем свою родину! А вас мы призвали, как человека активного, патриота, чтобы вы помогли нам ликвидировать чернобыльскую трагедию!
– Но я же не служил в войсках химзащиты? – усмехнулся я. – Что я знаю о системе противорадиационной обороны?
– А люди, которых мы с вами призываем, разве знают об этом? – улыбнулся райвоенком. – Ваше дело – убедить их беспрекословно выполнять указания вышестоящих начальников!
Я всё понял: меня решили отправить на смертельно опасный объект для ликвидации! Вот ответ обкома КПСС и товарища Войстроченко!
Пришлось ехать. Потому как меня никто бы не поддержал, включая мою мать, которая, я уверен, горько бы оплакивала смерть сына-патриота, чем предателя, отказавшегося ехать незнамо куда.
Итак, автобус, загруженный «добровольцами» из брянского райвоенкомата выехал на «объект». В процессе езды я познакомился с некоторыми пассажирами автобуса-смертника. Прежде всего, со мной рядом сидел сосед – Подолякин Александр – который ни с кем не спорил и считал свой выезд гражданским поступком. Был и ещё один сельцовский парень – Миша (фамилию я забыл). Он был хроническим алкоголиком и плевать хотел на всё, что окружало его. Видимо именно такие и бросались на вражеские дзоты с открытой грудью!
Но был один парень – Иван Зайцев – от которого я узнал, что он – член правления Брянского областного отделения Сбербанка, и начальство стремилось избавиться от него в силу каких-то причин (по-моему тоже раскритиковал обком партии!). Он ехал с рукой, завязанной в гипсе. Мы разговорились с ним, и я понял, что нашёл нормального собеседника, а не фанатика и дурачка.
– Ваня, – сказал я ему тогда, – нас отправили в Чернобыль, чтобы ликвидировать! Ты это понимаешь?
– Понимаю, Костя, – сказал он, – но что я могу поделать?
– Вряд ли нас с тобой сразу повезут в Чернобыль, – сказал я задумчиво. – Будет ещё пересыльный пункт, не связанный с нашими брянскими властями. Хоть у нас и профашистский режим, но не настолько оперативный, чтобы подготовить другие регионы к нам лично! Ты просто расскажи, что сломал руку, а тут пришла повестка… Просто, получилась «нестыковка»! Независимым людям не нужны другие аргументы… А я придумаю, что мне делать!
Действительно, через четыре часа мы прибыли в Курск, о чём сообщил нам старший офицер брянского райвоенкомата.
Нас вывели из автобуса и повели в сторону здешней воинской части под конвоем.
Когда мы вошли в казарму, я увидел пустые, напоминающие большие улицы коридоры со сквозняками. Кровати стояли по обеим сторонам коридора в два яруса без матрасов и, тем более, без белья. В конце казармы маячили огромные кучи мусора, источавшие нестерпимую вонь. Я подошёл к одной из куч и пнул ногой. Оттуда выскочили большие жирные мыши!
– Так вот куда я попал! – мелькнула мысль. – Это – перевалочный пункт смертников! Всё по-сталински! «Гавриков хватит!» Одна партия «терпил» ушла впитывать в себя радиацию, а теперь поступила новая!
– Костя! – услышал я окрик и оглянулся. Ко мне подошёл сельцовский земляк, Миша-алкоголик.
– У тебя есть что выпить? – спросил он.
– Да нет, кроме одеколона «Франция-СССР» у меня ничего нет!
– Ну тогда дай мне свой одеколон!
– Пожалуйста, – я достал флакон с зелёной жидкостью и не успел опомниться, как Михаил открыл рот и направил в него всё содержимое флакона.
После этого он, довольный, устремился к железной кровати и, не взирая на твёрдую сетку, задремал.
Я подошёл к Саше Подолякину, соседу.
– Слушай, – сказал я ему, – давай воспротивимся незаконному призыву! Поднимем шум и потребуем возвращения нас на родину! Мы ведь не специалисты по радиационной обороне?
– Нет, – ответил мой сосед и изложил свою, чисто советскую логику. – Меня вызвал военком и сказал, что я, как финансист, буду исполнять бухгалтерские функции! А это мне ничем не грозит! Ещё получу льготы! Поэтому, как говорится: «Каждому –  своё»! Если хочешь бунтовать – это твоё частное дело!
Тогда я, пройдясь вдоль коридора казармы, громко заявил: – Что это такое творится!? Пригнали на смерть, но даже не обеспечили кровати матрацами! Кругом мусор, мыши, вонь! Что это за безобразие!?
Не прошло и минуты, как меня схватили прибежавшие неведомо откуда двое лейтенантов и потащили вверх по коридору. Не успел я опомниться, как оказался перед лицом пожилого генерал-майора, который дал знак моим конвоирам удалиться.
– Вы почему бунтуете?! – спросил он со злобой. – Не хотите выполнять свой воинский долг?
– Я выполнил свой воинский долг! – сказал я, не чувствуя страха. – Но сейчас стоит вопрос вовсе не о войне, а о том, как закрыть нашими телами ошибки партийного руководства!
– Молчать! – заорал старик. – Вы забыли о понятиях «патриотизм» и «родина»!
– Это вы забыли, генерал, – спокойно ответил я. – Вам бы только чины и награды! Я уверен, что у нас генералами становятся только «по блату», а честным людям один путь – в Чернобыль!
Генерал замолчал и уставился на меня своими большими голубыми глазами.
– А ты здоров? – спросил он вдруг. – Есть ли у тебя какие-нибудь заболевания?
– Очень плохое зрение, – сказал я правду. – Периодически болят глаза…
– Баранов! – крикнул неожиданно генерал.
В комнату вбежал молодой лейтенант.
– Отведи-ка, Баранов, этого человека, – он указал ладонью правой руки на меня, – к нашему полковнику… Да, к тому, кто отвечает за здоровье призываемых на объект. У товарища…как там…Сычева, проблемы с глазами! И чтобы не было никаких фальсификаций! Если болен, значит, болен!
– Есть, товарищ генерал! – последовал ответ.
Меня привели по тёмному коридору в очередной кабинет. Там сидел полковник медицинской службы (я увидел это по малиновым петлицам с медицинской эмблемой – чашей, обвиваемой змеёй).
Достав свои приборы, он стал осматривать мои глаза ослепительном светом. Однако долго это не продолжалась. – Серьёзная прогрессирующая близорукость с изменением на глазном дне! – констатировал он. – В радиационной зоне вам нельзя пребывать!
– Но надо же подтвердить это документально? – вопросил я.
– Справка будет немедленно подготовлена! – последовал ответ.
– Но мне нужно в двух экземплярах: для военкомата и завода, которые меня направили! – сказал я.
– Будет вам в двух экземплярах! – усмехнулся полковник. – Бумаги на всех хватит! Зато будет доволен шеф: нам совсем не нужны здесь бунтовщики!
Я всё понял и через час уже ехал назад в том самом тряском автобусе, который доставил нас в Курск, с двумя справками в кармане. Рядом со мной сидел Иван Зайцев со сломанной рукой, который полностью воплотил мои советы в жизнь.
Вечером я уже был дома, и все радовались моему счастливому избавлению.
Наутро я прибыл на завод и сразу же во время совещания при директоре завода, вторгся в его приёмную.
Моё появление вызвало шок. Купцов аж весь затрясся! Но совещание прошло спокойно, и все сделали вид, что ничего не произошло.
Однако через пять дней в моём почтовом ящике вновь оказалась повестка в военкомат. Родители были сильно огорчены, но рекомендовали мне немедленно выехать и «разобраться».
Я прибыл в районный военкомат и сразу же был принят подполковником.
– Товарищ Сычев! – сказал он. – На каком основании вы вернулись из спецкомандировки?!
– Меня вернул оттуда генерал! – ответил я со злостью. – На основании решения медицинской комиссии!
– Предъявите документ! – потребовал военком.
Я достал бумажку с подписями и печатью и протянул её военкому. Тот прочитал и заулыбался. – Ну, что ж, – сказал он, – значит не судьба! Желаю вам счастья и здоровья!
Я вежливо ответил, но был поражён, когда через пять дней мне опять пришла повестка из военкомата.
На этот раз военком не был так любезен. – Ты что, не знаешь, что такое Закон?! – заорал он, когда я предстал перед ним. – Ты забыл о том, что мы присвоили тебе звание «лейтенант» перед отправкой в Чернобыль?!
– Я это прекрасно помню, – ответил я, слегка огорошенный его хамством. – Но мне не надо вашего офицерства! Я хочу спокойно жить гражданской жизнью, а не пьянками офицеров!
– Ах, ты, негодяй! – взревел подполковник. – Мы навели справки о тебе и узнали, что ты – никто! Значит, подделал справку!
– Ну, если подделал, то тогда обратитесь в Курск и обвините генерала, который её подписал!
– Ах, ты, бессовестный! – заорал потерявший над собой контроль военком. – А ты знаешь, что наша канцелярия потеряла твою фиктивную справку?! Чем ты докажешь, что не можешь служить на спецобъекте?!
– Докажу, товарищ-господин подполковник, – спокойно ответил я. – Пишите направление в другую, брянскую больницу. Туда, где у вас есть связи! Но если у вас дело «не выгорит», тогда готовьтесь на пенсию! Вас выгонят, как собаку!
– Ах, ты, сволочь! – закряхтел военком. – Ты сейчас же получишь направление в областную больницу на переосвидетельствование!
– Готовься, старый дурак, к пенсии! – сказал я со злостью. – А если не опомнишься, то и её лишишься! Я не из «слабаков», а тебя выбрали как «козла отпущения»!
…Прошло еще несколько дней, и вот в моём почтовом ящике оказался вызов на переосвидетельствование в Брянскую областную больницу.
– Видишь, что ты натворил своим языком? – спросила мать.
– Плохо твоё дело! – поддержал меня отец.
Что касается моей молодой жены Любы, то она, казалось, обрела ещё одну жизнь: радовалась, смеялась. – Я знаю, что ты победишь! – весело говорила она.
Итак, я очередным утром выехал в Брянск и где-то часам к десяти прибыл в областную больницу. Я сразу же направился в регистратуру, но множество народа заслонило мне путь. Тогда я подошёл в справочный отдел и обратился к одиноко сидевшей женщине. – Скажите, пожалуйста, – молвил я, – мне вот надо на медкомиссию от военкомата, но тут целый «мавзолей Ленина»!
– Как ваша фамилия? – спросила та.
Я ответил.
– А! Сычев? Константин Владимирович? – воскликнула она.
– Да! – ответил я, понимая, что меня здесь ждут.
– Вам надо пройти в кабинет заведующего отделом…, – начала она и подробно перечислила всех высших начальников облбольницы, кого я должен посетить.
Я взял из её рук направление, подумал и направился к главному окулисту. Подойдя к его кабинету, я немного поразмыслил и зашёл в отдел обычного окулиста.
Сидевший в кабинете врач, осмотрев мой бланк, задал справедливый вопрос: – Почему именно ко мне вас направили на переосвидетельствование?
На это я, не долго думая, ответил: – Дело в том, что меня обследовал военный врач, признал негодным к спецслужбе, но военком усомнился в этом! К вам направили потому, что вы – один из лучших врачей больницы!
– У вас есть какой-либо документ о предыдущем обследовании?
– Да, пожалуйста, – я протянул вторую, сохранившуюся, справку.
– Ах, вот в чём дело! – вскричал молодой эскулап. – Главврач всегда искал повод подставить мне «подножку»! Он что, думает, что я опротестую заключение полковника медицинской службы, подтверждённую подписью генерала?! Хрена ему!
И он жирно написал в своей графе – «Негоден!»
Так же случилось и в остальных кабинетах. Я заходил к заместителям заведующих отделами, и они даже не проверяли меня. Так я стал «больным» и у уролога, и у невропатолога, и терапевта. А заключение заверил своей подписью зам.главврача по клинике. В канцелярии спокойно поставили на документе печать.
После этого я отправился в ближайшую нотариальную контору, где снял копию с медицинского заключения и с этим документом поехал на Набережную Десны – улицу Калинина – где располагался областной военкомат.
Я прибыл туда и узнал, что руководит всем этим генерал-майор Пятлин.
Я попросился на приём, однако секретарь отказала мне в этом. Огорчённый, я вышел в коридор и случайно встретился там с каким-то полковником. Тот, увидев моё расстроенное лицо, пригласил к себе в кабинет.
Это оказался заместитель генерала. Выслушав меня и просмотрев мои документы, он предложил мне написать обо всей этой несправедливости а газету «Красная Звезда», орган Министерства Обороны СССР.
Я поблагодарил его за совет, вернулся домой в Сельцо и написал подробно о безобразиях, царящих в Брянских призывных пунктах, с приведением конкретных фактов. Дополнительно, я написал обо всём этом в Политбюро ЦК КПСС и журнал «Человек и закон».
Никаких ответов я не получил. Но через месяц мне пришло поздравительное письмо от нового райвоенкома с присвоением мне очередного звания – «старшего лейтенанта запаса». А ещё через несколько дней в газете «Брянский рабочий» появилась статья о прекрасной работе Брянского областного военкомата, но уже во главе с другим военным – знакомым мне полковником, которого я узнал по фамилии… Больше меня никуда не призывали.
Вместе с тем, я откровенно принял идеи «перестройки», изложенные М.С.Горбачёвым. Я тогда не знал, что он – агент ЦРУ – и искренне пытался участвовать в его «реформах». Вот почему тогда 25.06.86 года я направил в отдел писем  ЦК КПСС предложения по проекту ЦК КПСС «Основные направления перестройки высшего и среднего спец. образования в СССР», о чём уже писал. Там излагался мой практический и теоретический опыт, который не понадобился будущим разрушителям страны!

14. Ещё одна поездка в Ленинград

На свадьбе в декабре 1985 года Костя Горбачёв обещал, что «мой подарок ждёт вас в Ленинграде». Поэтому мы с Любой поехали к нему, когда я получил отпуск, в августе 1986 года. Не за подарком, конечно, а просто побыть в гостях у друга.
На вокзале нас никто не встречал, но я знал адрес Кости: улица Димитрова, 31/1. Я уже там был, и поэтому мы легко добрались до него.
Константин знал о моём прибытии и ждал меня дома. Мы вошли, поздоровались, и Костя указал мне на левую комнату из трёх. В правой он жил сам, а большая комната всё ещё пребывала в ремонте. Костина жена отсутствовала: уехала к матери в Унечу.
Мы вошли в ту комнату, стали раздеваться и укладывать вещи.
Неожиданно к нам вошёл мой друг. – Костя, – сказал он, – ты не видел здесь, у тумбочки двадцать пять рублей?
Я опешил. В тот момент я не мог понять, что мой воинский друг предложил мне заплатить за постой эти деньги! Это был такой намёк…
– Нет, Костя, я не видел здесь никаких денег! – сказал я, не подумав.
Зато Люба не постеснялась. – Какие двадцать пять рублей?! – вскричала она. – Ты что, офонарел? Мы же, твои друзья, а не воры?
Горбачёв немедленно покинул комнату, расстроенный.
– Люба, – сказал я жене, – зачем ты устраиваешь скандал? Мы только приехали, а ты уже хочешь поссорить меня с другом?
– Какой он тебе друг? – возмутилась Люба. – Да он «с говна плевку снимет»? Ты что, не видишь, что он – жлоб?!
– Люба, – возразил я, чувствуя её правоту, – мы же в гостях. Давай продержимся здесь немного без скандалов! Ты явно поссорилась с Костей и теперь надо постараться наладить отношения и спокойно жить. Посмотрим город, обойдём ленинградские магазины, что ты любишь больше всего, а потом по-тихому уедем домой.
Услышав мои слова, жена успокоилась, и мы распаковали свои вещи.
Горбачёв очень сильно обиделся, и когда я вышел к нему, выглядел подавленным и раздражённым.
– Костя! – сказал я. – Не стоит обижаться на Любу. Она ссорится, практически, со всеми, даже на работе!
– Ну и в говно же ты вляпался! – сказал мой друг. – Это же самое страшное, когда человек не владеет своими эмоциями! Может, она беременна? Тогда всё возможно! Моя жена, в своё время, во время беременности просто кидалась на меня, как на врага!
– А может и так? – подумал я.
Дальше события разворачивались не по моему сценарию. Мы стали ездить по городу, посещать бесчисленные ленинградские магазины. Деньги у нас были. Я же получил неплохие по тому времени отпускные – почти триста рублей, да ещё остались те деньги, которые нам подарили гости на свадьбе – почти восемьсот рублей.
С такими деньгами можно было неплохо провести время в нашей стране.
В одном из комиссионных магазинов Люба увидела венгерскую дублёнку рыжего цвета с роскошным мутоновым воротником. Померив, она осталась довольна. – Давай купим её, – сказала она с милой улыбкой, цена-то всего 770 рублей!
– Ладно, – улыбнулся я в ответ ей. – Покупай!
…Когда мы вернулись на Костину квартиру, он неприязненно встретил нас, а когда я рассказал о купленной дублёнке, презрительно рассмеялся, выдавив из себя в присутствии Любы: – Завтра она потребует у тебя купить ей «Волгу»!
Моя жена в ответ отпустила какую-то ехидную реплику. Словом, началась открытая вражда.
Когда я попытался как-то умиротворить Любу и Костю, моя жена восприняла это, как издевательство над ней и предательство!
Она так кричала, что я посчитал её помешавшейся. Успокоить разбушевавшуюся Любу мне никак не удавалось. Я вышел из комнаты и стал советоваться с Костей.
Тот рекомендовал поселить Любу отдельно от меня в его комнату, а мне оставаться пока на своём месте. – Пусть успокоится, – сказал он, – а я лягу на диване, что напротив твоей кровати.
Любе такая «диспозиция» не понравилась. – Перейдём туда вместе! – сказала она. – Пусть живёт один!
Первоначально всё шло спокойно. Я перебрался в комнату Кости вместе с женой, а он ушёл в большую комнату. Но покоя хватило лишь на сутки.
Уже вскоре произошла стычка Горбачёва с Любой уже на кухне. Что там случилось, я не помню, но только могу сказать одно: на сей раз причиной скандала была моя жена! Она не успела войти на кухню, как сразу же стала кричать, оскорблять Горбачёва, и я выбежал из комнаты, пытаясь её успокоить.
Костя обиделся и уехал на работу, а я отчитал Любу за бессмысленный скандал.
Но она не стала признавать своей ошибки, а накричала на меня.
– Ты – предатель! – орала она, как сумасшедшая, выпучив глаза и высунув язык. – Ты привёз меня сюда, чтобы издеваться?! Тогда на хер ты мне нужен?!
Разгневавшись, я захлопнул дверь  и ушёл в комнату Горбачёва.
Вернувшись с работы, он понял, что случилось, и одобрительно сказал: – Коли не хочет вести себя по-человечески, пусть посидит одна в той комнате! А у нас сегодня предстоит званый вечер! Я пригласил в гости двух дам, купил хорошую водку, и мы достойно отдохнём!
Через некоторое время в дверь постучали, и в квартиру вошли две приятные по внешности молодые женщины. Люба же «затворилась» в своей комнате и не выходила.
Горбачёв подготовил солидный стол, мы хорошо выпили и закусили. Но когда время стало приближаться к десяти вечера, девушки неожиданно удалились, оставив нас с Костей одних.
– Вот, ****и! – сказал мой друг. – Попили-поели, а теперь «кинули» нас!
Я знал Костю, как человека, никогда не выбрасывавшего денег на ветер. И никогда не знал о случаях, чтобы его «кинули». Поэтому мне показалось, что он хочет поссорить меня с Любой.
Перед тем как лечь спать я вышел из комнаты, где уже храпел Горбачёв и толкнул дверь в комнату Любы. Она оказалась не заперта. Люба лежала при свете абажурной люстры и с ужасом смотрела на меня.
– Люба, – спросил я, – что с тобой происходит? Ты же весь день просидела тут и ничего не ела?
– Какая мне еда, – сказала она со злостью, – коли ты бросил меня и йибёшься с ленинградками?!
Она зарыдала.
– Да что ты?! – крикнул я. – У меня не было никаких «связей»! Мы просто посидели с костиными друзьями и выпили!
– Это твой друг нарочно сделал, чтобы поссорить нас! – вскричала Люба. – Но он тебе не друг, а враг! Сейчас он хочет поссорить нас, а завтра – продаст тебя! Неужели ты не видишь, что он – продажный торгаш?!
Я понял, что пора уезжать. И решил временно утихомирить экзальтированную жену.
– Люба, – сказал я, – завтра мы поедем покупать тебе сапоги. Зайдём в ювелирный магазин. Купим там тебе что-нибудь красивое. А послезавтра съездим на фонтаны в Петергоф. Ты увидишь такую красоту!
Услышав о перспективе посещения магазинов, Люба успокоилась: это была её любимая тема. Затем мы уже поздно вечером тихо зашли на кухню, и я накормил жену остатками нашей трапезы. Она никогда ничего не готовила, поскольку и не умела, и не хотела.
Наутро мы уехали в город и первоначально стали искать Любе сапоги. Она хотела купить длинные и чёрные с золочёной подошвой. Мы обошли полгорода, пока не нашли требуемое. Потом ходили по ювелирным магазинам и опять с большим трудом, ввиду привередливости Любы, купили ей золотой перстень и золотую цепочку с медальоном, украшенным ажурной вязью.
С Костей мы разговаривали по-прежнему, как будто ничего не случилось. Но я заметил, что он относится ко мне по-другому: видимо, обиделся.
На другой день, когда Костя ушёл на работу, мы поехали в Петергоф, где побывали на знаменитых фонтанах. Какая это была красота! Но Люба смотрела на всё это безразлично. В конце нашей самостоятельной экскурсии она вдруг сказала: – Костя, я плохо себя чувствую! У меня появились кровавые выделения! Давай уедем!
Я немедленно устремился к выходу из музея, снял ближайшее такси. Прибыв на квартиру Кости, мы быстро собрали вещи, и я написал записку: «Дорогой Костя! Мы вынуждены срочно уехать! Подробности в письме!»
Я положил ключ от квартиры на записку, и мы устремились на Витебский вокзал, захлопнув дверь.
Там я быстро купил билет на поезд Ленинград–Жданов, и около пятнадцати часов дня мы выехали домой.
Во время поездки мы находились в купейном вагоне и занимали места с правой стороны. Внизу располагалась полка, которую занимала Люба, вверху было моё место.   
Слева от нас пребывали пожилые люди – муж и жена откуда-то из Украины. Первоначально мы очень вежливо общались. Но когда старик предложил выпить с ним, Люба категорически возразила: – Мой муж не пьёт!
Сосед по купе удивился: – А я и не прошу его пить! Пусть поддержит с нами компанию и просто немножко примет водочки! Ничего от этого не случится!
– Не лезьте не в свои дела! – огрызнулась Люба. – Не надо спаивать моего мужа! Вы уже старые люди и вам пора подумать о смерти! А мы ещё молодые! Нечего травить нас всяким говном!
После этого высказывания лица у стариков вытянулись, они словно окаменели, а я залез на верхнюю полку и стал дремать.
Утром мы высадились из поезда на станции Сельцо, и я потащил тяжёлые баулы домой – к центру посёлка.
По прибытии я хотел рассказать о своей поездке в Ленинград родителям, которым я привёз скромные гостинцы – в основном продукты питания – но Люба, как мегера, набросилась на меня, потребовав «быть только с ней».
Вечером ей стало плохо. Открылось кровотечение со стороны низа живота и пришлось вызвать «Скорую помощь». Она была немедленно госпитализирована в женское отделение сельцовской больницы Брянского химзавода.
Как только её доставили в больницу, я попытался поговорить с врачами. Но мне навстречу вышла старшая медсестра, пожилая женщина. – Вам нечего здесь делать! – сказала она громко и сердито. – Ваша жена не пребывает в состоянии, опасном для жизни! У неё, как я поняла – внематочная беременность! Будет аборт! Но не волнуйтесь: ей не привыкать!
Я был озадачен её словами и вернулся домой. Потом я ещё несколько раз посетил жену в больнице. Поговорил и с лечащим врачом – заведующей отделением Камеко Лидией Тихоновной. Она заверила меня, что «Любе ничто не угрожает, и она скоро сможет спокойно жить и работать»!
Я же спросил: – Неужели у неё внематочная беременность и не впервой?
– С чего вы взяли? – удивилась врач. – У неё просто случился обычный «выкидыш»! А слухи и сплетни вы не слушайте!
Я поверил ей и с душевным спокойствием ушёл домой.
Через пару дней Любу выписали из больницы, и снова началась моя «счастливая» жизнь.

15. Народный контроль

Скандалы дома стали обычным делом. Люба, после неудачной беременности, совсем обезумела. Она потребовала, чтобы для неё специально установили односменную работу. Для этого она спровоцировала скандал.
Как-то, вернувшись из ночной смены и, естественно, разбудив меня (ей было безразлично, как я себя чувствую),  она заявила что её пытаются «изнасиловать» и она просит от меня принятия мер.
Услышав таковое, я подробно расспросил свою жену. Она рассказала, что во время работы ночью на производственной линии «царит бардак». Вместо проверки качества изделий, работницы ОТК отдают свои штампы рабочим, и продукт уходит без реального контроля. Зато мужчины, работники, открыто хватают женщин за непотребные места и уводят из мастерской, где, за «обваловкой», познают их. Она, якобы, чуть было не стала жертвой насильника. Один из злодеев пытался овладеть и ею. Она назвала фамилию негодяя.
Я, конечно, возмутился. Тем более, что жена просила защиты!
Явившись на завод, я нашёл повод для отъезда на филиал, и срочно отправился туда.
Прибыв на Производство № 1, я сразу же обратился к заместителю начальника, курировавшему производственное обучение, Мясникову Анатолию Ивановичу, рассказав ему всё то, что я знаю.
Выслушав меня, Мясников встревожился, ибо информация была чрезвычайно неделикатная. Он с ужасом смотрел на меня, опасаясь доноса в КГБ.
Был вызван тот самый парень, который якобы пытался изнасиловать мою Любу.
Он был страшно напуган. Я стал задавать ему вопросы и в процессе беседы понял, что этот паренёк не был способен на насилие. Я отпустил его, успокоив, что верю ему. Потом, обратившись к Мясникову, моему лучшему цехорганизатору, я сказал: – Дорогой Анатолий Иванович! Я всё выяснил и у меня нет никаких личных претензий к цеху! Остался только один аспект. Ваши работники и работницы вместе с контролёрами ОТК ведут от скуки «любовные игры»… Всё это может привести к беде! Прошу побеседовать с ними, чтобы на работе занимались делом, а не глупостью. Вопрос – это их жизнь и смерть! Здесь – военное производство!
На следующую ночь я выслушал новый скандал. Люба, разбудив меня, заявила, что с ней прекратили общаться рабочие и даже контролёры ОТК.
На это я спросил: – Но тебе никто не мешает нормально работать?
– Никто не мешает! – сказала разгневанная жена. – Но и никто со мной не разговаривает!
– Зато ты имеешь возможность свободно работать, ни с кем не общаясь, как ты хотела, а потом получать свои деньги!
Люба ничего возразить не смогла, но ежедневно «устраивала мне концерты», требуя односменную работу.
Я не знал, что делать, чувствуя, что её требования превращаются в хроническую болезнь.
Я пытался отвлечься общественной работой и серьёзно занялся народным контролем, поскольку был заместителем председателя КНК – Орешкина А.Г.
В процессе работы мне удалось установить, что в заводском общежитии творятся безобразия. Я отправился туда, составил акт и подготовил приказ, текст которого привожу:
   «Брянский ордена Трудового
Красного Знамени
          химический завод
П Р И К А З
11.08.86 г.   № 603
( О воровках)
В результате проверки, произведённой в период с 21.07.86 г. по 06.08.86 г. в связи с поступившим заявлением о злоупотреблениях ст.администратора гостиницы Курсиной Л.В., установлено, что т.Курсина Л.В., злоупотребляя служебным положением, систематически похищала выручку, поступившую от лиц, проживавших в гостинице.
Сумма похищенной выручки составила 1256 руб. 15 коп.
В ходе проверки ст.администратор Курсина Л.В. внесла полностью похищенную сумму.
Выявлено также, что горничная Хрыкова О.А. присвоила 67 руб. выручки.
Кроме того, с отдельных лиц, проживающих длительное время в гостинице, взимание платы за проживание т.Курсиной Л.В. производилось с нарушением действующего прейскуранта, на основании указаний руководства завода, в результате чего недополучено денежных сумм 2422 руб. 45 коп.
Однако оправдательных документов т.Курсина Л.В. не представила. Имеет место неоправданная задолженность по оплате за проживание в гостинице.
Хищение денежных сумм, недобор выручки за проживание в гостинице, несвоевременное взимание платы стало возможным в результате бесконтрольности за работой гостиницы начальника ЖКО т.Багалейши Е.И., ст.бухгалтера ЖКО тов.Алёшечкиной Р.А., пом.директора по быту тов.Тикуна В.А.
На основании изложенного

П Р И К А З Ы В А Ю :

1. За хищение денежных сумм ст.администратора гостиницы Курсину Л.В. снять с занимаемой должности и направить в отдел кадров для дальнейшего трудоустройства.
В случае отказа в трудоустройстве, уволить её по ст.254 п.2 КЗОТ РСФСР по согласованию с профкомом завода.
2. И.О. ст. администратора гостиницы возложить на горничную Цуканову У.Ф. временно сроком на 1 месяц.
3. Начальнику ЖКО тов.Багалейше Е.И. произвести передачу материальных ценностей, числящихся за Курсиной Л.В., назначенному и.о. ст.администратора Цукановой У.Ф. в срок до 13.08.86 г.
4. Начальнику ЖКО т.Багалейше Е.И., ст.бухгалтеру ЖКО Алёшечкиной Р.А., пом.директора по быту Тикуну В.А.:
4.1.Разработать мероприятия, направленные на установление строгого учёта, отчётности и контроля проживающих в гостинице, обеспечивающие своевременную и полную сдачу выручки.
4.2.Не допускать случаев взимания платы с нарушением действующего прейскуранта.
5. За присвоение денежных сумм ХРЫКОВА О.А. заслуживает увольнения с работы. Однако, учитывая её долголетний стаж работы на заводе и что деньги в сумме 67 руб. ею внесены в кассу завода, объявить Хрыковой О.А. выговор и снизить размер вознаграждения по итогам работы за 1986 год на 50%.
6. За отсутствие контроля за финансовой деятельностью гостиницы начальнику ЖКО Багалейше Е.И. объявить выговор.
7. За неудовлетворительный контроль за правильной сдачей денежных сумм, получаемых ст.администратором Курсиной Л.В. в кассу ЖКО, ст.бухгалтеру Алёшечкиной Р.А. объявить выговор.
8. За отсутствие контроля за финансовой деятельностью гостиницы завода пом.директора по быту Тикуну В.А. объявить выговор и снизить размер вознаграждения по итогам работы за 1986 год на 30%.
9. Материалы проверки передать в следственные органы.

Директор завода                В.П.Купцов»

Директор завода в это время пребывал в отпуске и приказ подписал его заместитель – Геннадий Борисович Гилик, главный инженер.
Я немедленно вывесил текст копии приказа на проходной завода, прибавив ещё от себя и следующую листовку:
    «ТОВАРИЩИ!

БЕСПОЩАДНО ВЫЯВЛЯЙТЕ ВСЕХ ВОРОВ И РАСХИТИТЕЛЕЙ НАРОДНОГО ИМУЩЕСТВА! К ЭТОМУ ПРИЗЫВАЕТ ВАС КОМИТЕТ НАРОДНОГО КОНТРОЛЯ ЗАВОДА! НАПРАСНО ПЫТАЮТСЯ ОТДЕЛЬНЫЕ ЛИЦА СРЫВАТЬ КОПИИ НАСТОЯЩЕГО ПРИКАЗА: НАРОД БУДЕТ ЗНАТЬ ОБ ЭТОМ ТАК, КАК УЧИТ НАС ЦК КПСС!
ЗАМ.ПРЕДСЕДАТЕЛЯ КНК                К.В.СЫЧЕВ»

А 19 сентября в газету «Знамя труда» я направил статью под названием  – «Ещё раз о привилегиях» следующего содержания:
«Накануне Дня освобождения области от немецко-фашистских захватчиков в конце рабочего дня мне позвонили из парткома и предложили приобрести в гастрономе № 1 мясопродукты. Ничего не подозревая, я пришёл в гастроном, но ни в одном из отделов продажи мяса не обнаружил. Тогда я обратился к продавцу магазина и спросил, где по указанию парткома завода продают мясо.
– Пойдёмте со мной, – сказала она и подвела меня ко входу в гастроном со служебной стороны.
Войдя туда, я обнаружил следующих работников завода: Л.И.Танькова (начальник ГО), В.А.Титкова (начальник ОГАиНОТ), В.В.Афанасьева (начальник ОВК), а также продавца заводского магазина М.У.Коляду.
Последняя сказала, что мясо свежее, парное, животные забиты в подсобном хозяйстве.
Увидев такое, я был глубоко возмущён и немедленно покинул магазин.
При выяснении работниками КНК обстоятельств дела, секретарь парткома завода Н.Ф.Федотенков сказал, что списки для начальников подразделений подготовил и представил для выдачи мяса пом.директора завода по быту В.А.Тикун по согласованию с секретарём парткома Н.Ф.Федотенковым!
Спрашивается: а что, остальные работники завода не нуждаются в продуктах? Или указания партии и правительства на этот счёт у нас забыты? Откуда такое неуважение к людям и цинизм?
Надеюсь, в парткоме и в коммунальном хозяйстве сделают должные выводы на сей счёт, дабы не пришлось разбирать в КНК поведение ответственных лиц!
Зам. председателя КНК –  К.Сычев
19 сентября 1986 года».
Эту статью газета не опубликовала, и я вывесил её на Доску объявлений на проходной для всеобщего прочтения.
Но тут вдруг пришло письмо из Министерства, на основании которого меня и заведующего профсоюзным комитетом – Бобрихина Михаила Денисовича – вызвали на совещание в Красноармейск с 23 по 27 сентября. Это был очередной отдых от жены, просто замучившей меня.
Совещание прошло, как обычно в пионерлагере элиты – «Космонавт».
 Бобрихин был старым человеком, очень низкого образовательного и культурного уровня. С ним было скучно, и я запомнил от общения с ним только то, что он сильно храпел по ночам!
Вместе с тем, хотелось бы отметить, что в годы войны, он, будучи подростком, успешно выполнял задания гитлеровцев и собирал продукты у населения для оккупантов.
Когда я спросил об этом уполномоченного КГБ, к тому времени А.И.Трубина, он ответил, что «тот был ребёнком и ни за что не отвечал…» И это при том, что за такие вещи расстреливали! Мне стало ясно, что идёт сращивание КГБ с преступниками!
Упомянутое совещание ничего не оставило в моей памяти. Никого из знакомых, которых я встречал во время постоянных командировок, не было. Обсуждали совершенно «пустые» вопросы. С тем и разъехались.
Весь этот период – сентябрь 1986 года – директор завода Купцов пребывал на заслуженном отдыхе.  Я же продолжал активную деятельность как зам. председателя КНК. Мне нечего было терять: я прекрасно знал, что  повторная попытка сослать меня в Чернобыль была инспирирована Купцовым. Поэтому я стал наиболее активно использовать полученные мной от администрации завода полномочия, с целью показать, какие они на самом деле руководители.
Помимо упомянутого приказа о воровках, я подготовил и издал в заводской газете «Знамя труда» № 38 от 29.09. 1986 года следующую статью под рубрикой – «Народный контроль»:
«ПРИВИЛЕГИРОВАННОЕ ПОЛОЖЕНИЕ

В комитет народного контроля поступило заявление об изготовлении в РСУ для работника торга М.У.Коляды столярных изделий из похищенных на заводе пиломатериалов.
Факты, приведённые в заявлении, не подтвердились.
При проверке этого заявления установлено, что зам. начальника ОМТС В.З.Протасов, исполнявший временно обязанности заместителя директора завода, и помощник директора завода по быту В.А.Тикун поставили М.У. Коляду в привилегированное положение при получении строительных материалов, хотя работником завода она не является.
Только в 1986 году ей было выписано из завода 150 кв. метров древесно-стружечной плиты и изготовлены столярные изделия для строительства дома.
Кроме того, проверкой установлено нарушение порядка оприходования и отпуска некондиционных древесно-стружечных плит, поступающих на завод в качестве укрытий полувагонов, что создаёт возможность хищения качественных плит под видом некондиционных.
Установлено, что в РСУ не отработан порядок приёма от частных лиц пиломатериалов для распиловки, а также отпуска им пиломатериалов.
По выявленным нарушениям комитетом народного контроля к виновным будут приняты соответствующие меры. К.Сычев, зам. председателя КНК»
Как я потом узнал, эта статья особенно возмутила вернувшегося из отпуска Купцова Валентина Петровича. Он запретил публиковать мои статьи в газете под редакторством О.Багалейши. В состав её редакции была введена и некая Елена Козлова, которая потом, со временем, заменит свою подругу. Они станут моими лютыми врагами, распространяя обо мне всяческую клевету! Так, Козлова открыто говорила «всем и каждому», что я якобы «рвался работать в редакцию их газеты, но, ввиду отсутствия журналистских способностей, мне отказали…» Не гнушались они и прочих высказываний, обвиняя меня в «чрезмерном радикализме»! Хотя дальше разговоров дело не шло. Писать в газете подобные вещи они не осмелились, поскольку боялись рационального адекватного ответа с моей стороны с позиции правды.
Возможно, я не стал бы вести такие решительные действия, если бы ни пребывал в постоянном состоянии стресса. Моя жена без конца подогревала страсти. Она всегда находила повод пожаловаться на жизнь и несправедливость. К тому же, она не давала мне спать, и я постоянно чувствовал усталость и напряжение. А дополнительная работа, которую на меня взвалили (тот же КНК), не давала мне времени спокойно и взвешенно принимать решения.
А тут ещё «подогрел пламя» мой отец, вступив в схватку со своим начальником – главным механиком завода Фединым Николаем Васильевичем.
03.10. 1986 года он выступил на отчётно-выборном профсоюзном собрании отдела главного механика с критикой Н.В.Федина, перечисляя недостатки в его работе. Как я потом узнал, на конфликт его спровоцировал «трудовой коллектив». Существовала (да и сейчас существует!) такая система у россиян. Если кто-то в коллективе захочет сделать «гадость» начальнику, то ищут наивного, верящего в справедливость человека. Ему навевают всякие мерзости о том руководителе, навязывают как бы «общее» презрение к нему, а когда возникает какой-то общественный форум, толкают этого человека с враждебной их недругу речью под лозунгом: «Давай, Василич!»
Вот мой отец и попал под эту провокацию, надеясь, что его поддержит коллектив.
Он открыто перечислил недостатки Н.В.Федина и отметил, что он «недостоин возглавлять отдел»!
Умные люди не придали бы этому делу никакого внимания. Но Федин нажаловался Купцову и разразился скандал!
Тут ещё вспомнили мои «мытарства» с Чернобылем, «звонки» из обкома КПСС и сделали ошибочные выводы, «раздув кадило».
Сначала администрация завода опубликовала в заводской газете «Знамя труда» бездарную статью с явно клеветническими измышлениями по адресу моего отца, приписав ему «захват власти», как было модно в советское время в таких случаях.
Как мы узнали, статья была инспирирована главным инженером завода Гиликом Геннадием Борисовичем, очень глупым человеком.
В ответ мой отец написал ему следующее заявление:

Главному инженеру БХЗ тов. Гилик Г.Б. от парторга ОГМ,
начальника бюро ППР В.В.Сычева

ЗАЯВЛЕНИЕ

20 октября с.г. в заводской газете «Знамя труда», не без Вашего прямого участия, была опубликована тенденциозная статья под названием «Информация с профсоюзного собрания».
Во-первых, это не «информация с профсоюзного собрания», а, фактически, информация о разборках в коллективе.
Вам известно, что я выступил на профсобрании с критикой стиля работы своего руководителя. На этом собрании присутствовали работники ОГМ, которые ничего не сказали в противовес моим словам, что вполне можно считать, как согласие со сказанным.
Во-вторых, в газете я не публиковал никаких материалов по этому поводу и такого рода статья в газете понимается как грубое давление с целью зажима критики.
В-третьих, вы ещё на профессиональном собрании не дали мне договорить, «заткнув рот», что противоречит указаниям ЦК КПСС, высказанным тов.Горбачёвым М.С. на собрании трудящихся Кубани (о чём Вам, безусловно, хорошо известно).
В-четвёртых, вслед за моим выступлением Вы начали меня преследовать. Это проявилось, как в вызове меня к себе в кабинет, где вместе с Н.В.Фединым Вы занимались моей «проработкой». Затем Вы явились на собрание коллектива ОГМ, где, безусловно, оказали (учитывая Ваше высокое положение), определённое психологическое давление на членов нашего коллектива.
Теперь о статье.
1. Почему в ней не указано, что Вы присутствовали на разборках в коллективе (в этом случае всем стало бы ясно, какова суть дела)?
2. Почему я отмечен лишь как «начальник ППР»? А ведь я ещё и партгруппорг? Об этом не сказано, что также существенно исказило смысл.
3. В газете прозвучала такая фраза: «Товарищу Сычеву В.В. указано на недопустимость субъективной оценки действий руководителя от имени отдела». Но ведь я – партгруппорг отдела, и неужели на этом основании не наделён правом высказывать коллективное мнение? Кроме того, как я уже отметил, на профсобрании были члены ОГМ, которые, пусть молчаливо, но со мной согласились.
4. В статье мне приписана полная необъективность по всем вопросам, почему же тогда в конце её анонимный автор «высказывает пожелание» «больше уделять внимания работникам отдела»? Это ли не признание части из моих обвинений?
5. Почему статья анонимна, почему не написано: «От имени ОГМ такой-то (фамилия)»?
6. Для любого ясно, что это – зажим критики (страх перед тем, что после меня выступят другие с критикой руководства)!
7. В результате грубо сфабрикованная статья превратилась в оскорбительный памфлет даже в большей степени против тов.Федина Н.В., чем меня!
8. Я искренне высказался на профсобрании, полагаю, на другом профсобрании и следовало бы дать информацию о разбирательстве, а не заниматься обезличкой!
9. Я – старый заводской работник, и мне особенно обидно, что Вы, будучи человеком молодым, наделённым столь высокими полномочиями, поступите со мной, как с мальчишкой, будете столь необъективным.
Предлагаю:
В ближайшее время в газете «Знамя труда» извиниться либо от своего имени, либо от имени редакции газеты за тенденциозную статью от 20.10.86 г. как передо мной, так и перед тов.Фединым Н.В.
В противном случае я вынужден буду написать в газету «Правда» письмо, в котором расскажу о зажиме Вами критики (текст прилагаю).
Запомните, что я не ставлю целью кого-либо запугать или добиться удовлетворения каких-то личных целей. Вопрос принципиален!
Своё слово я сдержу непременно. Одновременно предупреждаю, что если кто-либо попытается вновь начать «компанию преследования» против меня (как уже было!), то последствия за это будут необратимы.

Начальник ППР ОГМ, партгруппорг ОГМ В.В.Сычев, 24.10.1986 г.»

Но это не возымело действия, тогда мой отец обращается в главный орган ЦК КПСС – газету «Правду». Вот его обращение под моей редакцией:

«В редакцию газеты «Правда»

По поводу преследования за критику.

Уважаемая редакция!
К Вам обращается старый работник отдела главного механика Брянского химического завода, партгруппорг отдела В.В.Сычев.
3 октября 1986 года на профсоюзном собрании коллектива административных служб завода я выступил с критикой по адресу своего руководителя отдела (руководствуясь выступлением тов.Горбачёва М.С. на Кубани, где он рекомендовал смело и открыто критиковать недостатки любого руководителя, свободно высказывать своё мнение). Вот я и высказал своё мнение.
В результате сразу же начались гонения на меня, вызовы к главному инженеру, «разборы» в коллективе. Затем в заводской многотиражке (которую прилагаю) появилась тенденциозная статья «Информация с профсоюзного собрания», настолько грубо сфабрикованная, что смысл для работников был один: «Заткните рты!»
Прошу редакцию защитить меня от нападок администрации, парткома завода (ибо его представитель также внесли свой «вклад» в это дело) и помочь сотрудникам завода иметь право свободно говорить своё мнение, правду на собраниях трудовых коллективов.
Прошу также направить эти материалы в наше Министерство, где меня, вне всякого сомнения, будет ожидать такая же «проработка».
Прилагаю также текст заявления на имя главного инженера тов.Гилика Г.Б., который возглавил зажим критики и ознакомлен также и с этим письмом.

С уважением           В.В.Сычев»

Но никакие аргументы на администрацию завода не действовали! Мало того, мой отец получил под расписку следующую «повестку»:

«К О М М У Н И С Т У  С Ы Ч Е ВУ  В.В.

Партийное бюро административных служб з/ управления приглашает ВАС на своё заседание, которое состоится 30.10.86 г. в 17 часов в парткабинете парткома.
На заседании будет рассматриваться заявление коммуниста Гилика Г.Б. по Вашему письму в его адрес.
Секретарь партбюро     Ю.А.Доброхотов
29.10.86 г.
[Внизу письменная резолюция]: «Тов. Доброхотову Ю.А.
Заявление коммуниста Гилика Г.Б. прошу рассмотреть на партийном собрании 04.11.86 г. или на профсоюзном собрании, а не на бюро». [Подпись В.В.Сычева] 30.10.86 г.»
Мой отец понимал, что ничего хорошего его не ждёт при «разборках» на партбюро административных служб, и обращается за защитой к прокурору области.
Вот, что он посылает в телеграмме: «Прокурору области тов. Викулину Н.В.
Прошу защитить от преследования за критику. Моё выступление на профсоюзном собрании вызвало гонения – ежедневно и ежечасно. Со стороны главного инженера Гилика, парторгов Доброхотова и Михеева. Трудно работать, помогите! Брянский химический завод, пос. Сельцо, Брянской области, коммунист Сычев В.В.»
«Помощь» прокурора области заключалась в том, что 30 октября действительно состоялось собрание с попыткой обезличить моего отца. До этого меня вызывал к себе Воинов С.Г., мой непосредственный начальник, предлагая мне выступить против своего отца. Я на это ничего не сказал, испытав только дополнительное чувство гнева: мне не хотелось раскрывать карты до собрания. Мне могли бы помешать выступить со своей речью!
Удивила и позиция моего тестя – Петра Григорьевича Тирюбы. Накануне злополучного «собрания» он подошёл ко мне и предложил «сидеть и не рыпаться»! – Василича ты всё равно не спасёшь: тут замешаны такие силы! А себя погубишь!
Итак, в конференц-зале инженерных служб вечером, после 17-00 состоялся съезд «обличителей» моего отца. По ходатайству райкома партии там присутствовал инструктор РК КПСС Бутавко.
Собрание началось с того, что председательствующий объявил повестку дня и разъяснил суть дела: коммунист Сычев В.В. оскорбил начальника отдела главного механика Федина Н.В. При этом ничего о партийных делах сказано не было. Несмотря на то, что дело касалось внутренних технических вопросов службы главного механика и к партии не относилось!
И тут понеслось! Стали вскакивать с мест вчерашние коллеги моего отца и вдохновители на борьбу с Фединым. Все они дружно «осудили» «клеветнические измышления» коммуниста Сычева, хотя сами их инспирировали. Затем стали вставать заранее подготовленные «критики» и сложилась картина, что мой отец – чуть ли не враг народа! А я ему давно говорил, что так будет, чтобы он не искал поддержки у советских друзей. – Продадут тебя, отец, – говорил я. – И никто за тебя не выступит!
Выступила против даже достаточно независимая и уважаемая заводская руководительница – заместитель директора завода по спецрежиму Шилкова Тамара Николаевна. Помимо критики выступления моего отца, она обвинила и меня в письменном оскорблении «каких-то людей»! Ей вторила Семёнова Лидия Алексеевна, бывшая подруга моей тёти Раи, которая была начальником «группы контроля», неведомой организации, занимавшейся «контролем» за исполнением приказов директора. Не отвечая ни за что, она только «спрашивала» с невыполнивших, порой, невыполнимые задания. Как я узнал, на заводе очень часто издавались нелепые приказы, визируемые полуграмотными юристами – начальником юрбюро завода Москвичёвым Эдуардом Васильевичем и юрисконсультом, бывшим работником КГБ Левандовским Игорем Соломоновичем.
 Но тут попросил слова я. Выйдя к трибуне, я всмотрелся в зал и, увидев лица гоголевских персонажей, громко сказал: « Товарищи!
Сегодня на повестке дня вопрос: «Обсуждение письма коммуниста Сычева В.В»., однако всё вилось лишь вокруг обвинений в адрес главного механика, т.е. отклоняясь от повестки дня, учитывая то, что Сычев не подготовил в своё время документов с печатями для доказательств.
Кстати, тов.Шелкова, скажите, вот вы обвинили меня в оскорблении письменно каких-то людей. Имеете ли вы документы, подтверждающие ваши слова? Ответ: «Нет». Тогда это нехорошо, что вы обманываете!
Хотелось бы здесь услышать искренние, правдивые слова коммунистов, но слышу только одно и то же…
Факты, отмеченные в письме моего отца, совершенно правильные, они, без всяких обиняков, доказывают многократное преследование и расправу за критику!
Я, думаю, что не меньше каждого из здесь сидящих в зале знаю своего отца. Он всегда был прямодушен, правдив, смело говорил в глаза любому человеку, включая руководителей, правду! Так было всю жизнь. Своим честности и принципиальности он не изменял никогда!
Не могу сказать, что это доставляло радость как нашей семье, так и впоследствии ему самому… Но даже прежний директор завода, известный своей нетерпимостью к критике (я имею в виду тов.Мейпариани), не допускал по отношению к нему издевательств. Директор умел видеть в людях специалистов, вопреки их прямодушию и характеру, и ценил отца за это (Крики в зале: «Пусть он замолчит! Он не знал директора!» Прохоров (главный энергетик): «Не читайте с бумажки!» Ответ: «Моё законное право – читать заранее подготовленное, а вы, препятствуя мне говорить, на самом деле зажимаете критику!» Гул в зале. Моё молчание.)
Вы дадите мне, наконец,  свободно высказать своё мнение? Это что за номер? Вы забыли, что по регламенту мне положено известное время?! (Замолчали).
Ныне многое переменилось. Партия потребовала на XXVII съезде критически пересмотреть все стороны нашей жизни. И отец, изучив партийные документы, воспрянул и решил на профсобрании прямо, без закрывания глаз на многие недостатки, высказать своё мнение в коллективе о работе начальника ОГМ. Казалось бы, руководству следовало или принять к сведению сказанное (а сказанное – всем вам хорошо известно – правда), либо, если это неверно – дать соответствующую информацию на другом профсобрании. Но этого не произошло.
Администрация лишь пришла в гнев и начала мстить. Об этом вы уже слышали – факты неоспоримые!
Забылись и былые заслуги отца и его 36 лет жизни, честно отданных заводу. Осталось лишь одно: гнев за высказанную правду!
В начале, узнав об этом выступлении, повлёкшим столь беспощадные гонения на него, я ещё не совсем разобрался в произошедшем и многого не понял. Но когда я стал выяснять суть дела, да послушал нынешние выступления, вывод вышел сам собой: – Молодец! Поступил честно и правдиво! За это я горжусь своим отцом! Вот передо мной лежит сегодняшний номер «Правды» (Выступление прерывает И.А.Цимбалюк: «А когда вы успели её прочитать? Ответ: «Сейчас, накануне собрания, да и во время обеда. Перестаньте прерывать меня!) В нём (номере газеты, здесь меня сбили с мысли) как-бы на злобу дня опубликована статья «Справедливость восстановлена», где говорится о почти идентичном настоящему факту преследовании одного рабочего за критику. Он долго боролся за правду, администрации даже удалось навязать разбирательство в коллективе на товарищеском суде и обвинить его в клевете! Но ЦК КПСС сумел сделать должный вывод из этого. Преследователи понесли суровую кару!
Не буду вдаваться в анализ выступления своего отца. Скажу лишь одно, что даже, выдавая белое за чёрное, его преследователи не сумели накануне этого собрания приписать ему клевету: так очевидно было, что всё, сказанное им, правда! (В зале крики: «замолчите! Прекратите выступать!») Ну-ка, главный механик, раскритикованный, вносит против него приказ со строгим выговором по заводу! Разве это не грубый стиль? Скажу прямо: это – самая настоящая бестактность, чувство полной безнаказанности! А «разборки» в партгруппе? Была ли здесь дана принципиальная оценка? О какой оценке может идти речь, если партгруппа всё время витала вокруг выступления моего отца, а повестку дня упорно обходила: не наше, дескать, дело обсуждать вопрос о преследовании за критику!
Некоторые здесь возмущаются, вот-де решил выступил за отца! Разве это не семейственность?
А у вас что, как не групповщина?
Товарищу Семёновой. Вы сказали насчёт стремления Сычева снять с работы Федина? Но он такого предложения не вносил, ибо это абсурдно, а свои предложения только что высказал, и вы их слышали, поэтому не надо ему это приписывать!
Мои предложения:
1. Считать действия по отношению к коммунисту Сычеву преследованием за критику – а это факт неоспоримый!
2. Должностным лицам, принявшим в этом самое активное участие, принести товарищу Сычеву свои извинения.
3. Приказ о строгом выговоре, внесённым Н.В.Фединым, вопреки нормам этики и приличия, В.В.Сычеву, отменить как незаконный (кстати, это ничем не обязывает коллектив, ибо юридически приказ недействителен – объявлен наказанному под расписку через 12 суток после вынесения, а не в течение 3-х дней по КЗОТ).
Такое решение было бы справедливым и говорило бы о дальновидности и порядочности тех, кто, несмотря на ошибки, сумел бы их осознать. Но я сомневаюсь, что так будет…Достаточно того, что мы уже дошли до этого собрания…
Хотелось бы, чтобы было не так, но возьму на себя смелость предсказать, что же вы сейчас предложите постановить:
1. Признать критику в адрес Федина со стороны Сычева неправильной.
2. Считать действия работников по разбирательству этого дела законным, факта преследования за критику не признать.
Может ещё что-нибудь против Сычева добавите…
И, тем не менее, уверен, нынешний разговор будет для всех нас хорошим уроком, а администрации – тем более!
Да здравствует смелая и принципиальная критика всех недостатков и сторон жизни! Позор её зажимщикам и преследователям! Решения XXVII съезда КПСС – в жизнь!»   
Концовка речи прошла при гробовом молчании и закончилась без аплодисментов. Мало того, я, в процессе чтения заранее подготовленного текста, ухитрялся вслушиваться в голоса сидевших в зале. Так, один инженер сказал своей соседке по скамье: – Кому нужна его правда?
А та ответила: – Посмотри: да он же – фанатик!
В гробовой тишине неожиданно вскочил со своего места инструктор райкома партии Бутавко и громко сказал: – Я вот прослушал все речи и так до сих пор ничего не понял! Кто виноват? Ответ один – вы все! Правду сказали и некоторые выступавшие, что нельзя огульно осуждать руководителя, но прав и товарищ Сычев в том, что зажимать критику есть нарушение партийных и ленинских норм! Поэтому разбирайтесь со своими делами сами! Нечего втягивать сюда прокуратуру, райком партии и прочих! Из-за чепухи раздуваете скандал!
И он, возмущённый, удалился.
Пришлось администрации распускать собрание.
С позором расходились административные, партийные руководители и работники отдела главного механика, мечтавшие «погреть руки» на расправе над моим отцом.
Вместе с тем я увидел силу моего слова и мой уровень интеллекта, относительно своих товарищей по работе, и узнал, какие люди меня окружают! Раньше я ошибочно считал, что – народ справедлив, гуманен и «всё решает»! Я слепо верил марксистской утопии о том, что «народные массы – решающая сила в истории», однако, вспоминая искажённые злобой и ненавистью лица своих товарищей, которые боролись не за правду, не за свои права, но за жалкие привилегии, реальные отбросы со «стола» заводской верхушки, я начал сильно сомневаться в исторической миссии народа!
К сожалению, мой отец совершенно не прислушивался к моим советам, считая, что именно он доказал свою правоту. Разгневанный, он подал заявление на уход с должности начальника бюро планово-предупредительного ремонта ОГМ и перешёл на нижеоплачиваемую, несоответствующую его профессиональным знаниям, должность – сменного мастера мебельного цеха! Отговорить его было невозможно. – Я больше не могу работать с Фединым! – категорически заявил он.

16. Очередная борьба за выживание

После случившегося отец направился в отдел кадров и написал заявление с просьбой о переводе куда угодно. Его и перевели в четвёртый (самый плохой) цех сменным мастером с сохранением прежнего оклада, как обещал на известном собрании Купцов. Естественно, он, как пожилой человек, сильно ухудшил свою жизнь. Тем более, что попал под власть начальника цеха Коростелёва, который буквально восхвалял режим Купцова. Естественно, здесь его невзлюбили, ибо наши люди не имеют собственного мнения и «лица»: если начальник кого-то не любит, то и они будут не любить! Помимо сменной работы, к нему придирались «все, кому ни лень», подготовленные Коростелёвым по указке директора завода. У нас известно, что все уважают того, кто борется за права народа. Но если этот человек пошатнулся, то те, которых он защищал, будут его врагами! Это характерно для наших людей, искалеченных ненавистью и завистью!
Так, мой отец, веривший в «правоту народа», очень скоро стал гонимым этим самым народом!
Вместе с тем Купцов оказался в очень неприятном положении! Вскоре после упомянутого собрания он на производственном совещании начал «борьбу» со мной (в моё отсутствие). Но никто из администрации завода и цехов его не поддержал. Все склонили головы и молчали. Тогда Купцов почувствовал себя настолько плохо, что прекратил совещание и вызвали «Скорую помощь». У него было очень высокое давление!
Об этом мне рассказал начальник железнодорожного цеха Ю.Л.Сиротин, пришедший ко мне в отдел. Это был очень порядочный человек, и его судьба сложилась трагично!
Его мама, тётя Варя, была у меня нянечкой в детском саде. Он женился на очень красивой девушке, скромной, приятной. Я помню, как принимал у неё экзамены по профессиональной подготовке. Сиротин перед этим позвонил и попросил, чтобы я не травмировал его супругу. – Она – очень ранима, – сказал он, – поэтому будь, пожалуйста, корректен!
Я и был «корректен». Выслушав её хороший ответ, я сразу же поставил ей «пять» и отпустил домой. Но прошло некоторое время, она заболела, а наши бездарные врачи, изрезав её, довели несчастную женщину до смерти. Юрий Леонидович недолго пережил супругу, хотя умер нелепо: нырнув во время купания в заводской карьер, сломал шейной позвонок!
Наступал очередной, 1987 Новый год. Моя молодая жена опять сорвала празднование. Она отказалась присутствовать при застолье, и мы просто легли спать.
При моей жене я забыл вообще, что такое праздники. Были только трудовые будни и бесконечные жалобы Любы на её «тяжелейшие» условия работы.
Поскольку она не давала мне спать во время ночной смены, я поехал на филиал и уговорил начальника ОТК Сердюкову перевести Любу только в дневную смену.
Ситуация временно стабилизировалась.
Вместе с тем я ожидал очередного призыва в Чернобыль. Для этого я направил в редакцию журнал «Человек и закон» следующий запрос:
«Уважаемая редакция!
Убедительно прошу помочь мне разобраться в законном характере следующих вопросов:
1. Является ли законным принудительный призыв на спецсборы военнослужащих запаса в места, связанные с Чернобыльской катастрофой?
2. На какой максимальный срок могут туда призвать?
3. Является ли основанием для непризыва в зону повышенной радиации отсутствие детей у молодых супругов, так как имеется опасение иметь неполноценных детей по возвращении оттуда?
Запрос связан с тем, что юристы на местах уклоняются от ответа на эти вопросы и, кроме того, существует опасение, что некоторые лица могут использовать фактор катастрофы для отправки туда неугодных им людей!
С уважением      К.Сычев, 12.03. 1987 год».
Ответа не последовало.
Тут ещё отец стал приходить ко мне в отдел и рассказывать, как ему тяжело работать в вечернюю смену. Он ссылался на грубость начальника цеха Коростелёва и его мастеров, которые издевались над ним! Вместе с мастерами и начальником цеха над ним подтрунивали и те самые простые люди, которых он постоянно защищал!
Я напомнил ему бессмысленность ухода из отдела главного механика и спросил: – Ты же меня не слушаешь! Что я могу сделать?
– Помоги мне перейти во второй цех, – попросил отец, – где начальником Олег Алексеевич Якуненков! Я всегда работал с этим цехом при планово-предупредительном ремонте.
Я немедленно позвонил начальнику цеха, и он охотно согласился принять моего отца на место специалиста по планово-предупредительному ремонту.
Осталось только договориться с кадрами. Когда я обратился к Воинову, тот, после долгих колебаний и раздумий, пообещал «постараться решить этот вопрос».
На следующий день он вызвал меня и сказал, что «Владимиру Васильевичу нужно пройти комиссию в поликлинике на право перевода во вредный цех…»
Естественно, мой отец такую комиссию не прошёл.
Узнав об  этом, я отправился в цех к Якуненкову и рассказал ему обо всём. Он рассердился, схватил телефонную трубку, и стал разговаривать с кем-то из медицинского руководства. Иногда слышались нелитературные слова.
На следующий день я узнал о новом медицинском заключении, касательно моего отца. Он оказался совершенно здоров и был принят на работу по своей специальности.
Но всё это было – «корешки». «Цветочки» предстояли впереди.
Разгневанное заводское начальство решило расправиться со мной. «Затишье» было только делом времени!
В марте на завод приехала некая комиссия по проверке работы специального режима. Поскольку мы относились к другой отрасли и субординации, и компетенции, я не придал значения таковому. Неожиданно мне позвонил зам.директора по кадрам С.Г.Воинов и сообщил, что цель их проверки – подготовка кадров!
Я сразу понял: Шилкова, зам.по спецрежиму, решила «покарать» меня. Но она не учла главного: моей очень высокой юридической подготовки и знания работ классиков марксизма!
Итак, примерно на 14-00 был назначен приём этой комиссии.
Галина Борисовна Осипова, мой заместитель, пребывала почти в полушоковом состоянии. Ещё год назад к нам с проверкой работы подготовки кадров приезжала из Главного методического центра некая Короткова Викторина Александровна. Меня тогда поразил её внешний вид: половина головы была окрашена в синий цвет, а другая половина – в зелёный! Видимо, это было модно тогда в Москве. Проверяющая перерыла все наши документы, но ничего криминального не нашла. Вместе с тем Галина Борисовна пригласила её к себе в гости на дачу, где они пировали без моего участия. Для меня таковое было неприемлемым, и я уклонился. Акт проверки тогда был благоприятным.
Но теперь была другая ситуация!
Тогда я сказал: – Поскольку мы не подчинены «спецрежиму», то эта проверка фиктивна!
Однако на следующий день к нам явились проверяющие.
Я потребовал предъявления документов на право проверки кадров.
В ответ получил просто документ о сотруднице Министерства.
– В таком случае, проверяйте! – сказал я. – А я ухожу на объект!
Прошло какое-то время, я походил по территории завода, посетил ряд цехов, и, наконец, вернулся в свой отдел.
«Проверяющая» в это  время занимала моё место.
Когда я вошёл, она в грубой форме сказала: – У вас здесь – полный бардак! Вы развалили обучение кадров!(Галина Борисовна пребывала в шоке!)
На это я спокойно ответил: –  Кто вы такая, чтобы судить мою образцовую работу?! Вас здесь приняли с уважением, но, как я вижу, вы этого не поняли! Вон отсюда!
Проверяющая немедленно удалилась.
– Это – катастрофа! – сказала Галина Борисовна.
Через некоторое время на селектор позвонил директор завода Купцов.
– Константин Владимирович! – сказал он. – Немедленно пропустите проверяющую!
Я ничего не ответил. Только взял и запер внутреннюю дверь. А основную дверь в коридор, в которую могла войти проверяющая, оставил открытой.
Минут через двадцать та самая москвичка, которая критиковала меня «незнамо за что», попыталась войти, надеясь на слово директора. Она проникла в коридор и стала ломиться во внутреннюю дверь моего кабинета.
Я же не открывал нарочно дверь и делал вид, что беседую с Галиной Борисовной. Всё это было хорошо видно через оконные стёкла, выходившие на центральный вход, и очень скоро разгневанная проверяющая удалилась.
На заводе произошедшее было воспринято как моя катастрофа. Сотрудники инженерных и административных служб ликовали.
Однако через несколько дней на мой телефон пришёл звонок из Москвы.
Я очень удивился. Но поднял трубку и вслушался. – Вы – Константин Владимирович? – произнёс властный голос.
– Да, это я!
– У вас недавно была проверка, и вы, практически, выгнали проверяющую! Это так?
– Да, это так! – сказал я. – Когда приезжают не  проверяющие, но болтуны, я иначе не отвечаю!
– Спасибо вам! – неожиданно промолвил собеседник. – Слава Богу, что хоть один человек сумел обуздать мою жену! С меня –  коньяк!
Потом я узнал на коммутаторе, что звонил сам начальник ГНМЦ генерал Авдеев!

17. Китайская «эпопея»

Ещё в прошлом году, издёрганный бесконечными конфликтами в семье и на работе я подумал о том, как найти хоть какую-то отдушину в тяжёлой жизни, чтобы выжить. В своё время ещё в стенах института я заинтересовался историей и культурой Китая. У меня в личной библиотеке было много книг по истории этой необыкновенной страны: средневековые китайские романы, совремённая проза Китая, научные книги и монографии, четырёхтомник Мао Цзэдуна, тщательно изученный мной, китайские мемуары путешественников и словари. Я мечтал приобрести Большой китайско-русский словарь, который видел на полке одного из магазинов Москвы во время командировки, но ограничился лишь Малым: из-за бесконечных расходов на прихоти жены у меня не было столько денег – Большой словарь стоил больше ста рублей! Тогда это была треть (если не больше!) моей месячной зарплаты.
Однако и Малый словарь был хорошим для меня подспорьем в разборке китайских иероглифов. Я постепенно стал понимать оригинальные тексты.
Вместе с тем, я хотел изучать китайскую культуру и по современным китайским источникам: периодике (журналам и газетам).
Поэтому осенью 1986 года я посетил Сельцовское почтовое отделение,  возглавляемое тогда госпожой Семёновой, дочь которой училась в своё время в школе в одном классе с моей женой.
По прибытии на почту я попросил Каталог подписных изданий, чтобы, в первую очередь, подписаться на советскую периодику. В ту пору мы выписывали много газет и журналов – из газет: «Правду» (как члены партии), «Известия», «Советскую Россию», «Комсомольскую правду», «Труд», «Брянский рабочий», из журналов: «Работницу», «Сельскую молодёжь», «Науку и жизнь», «Науку и религию», «Огонёк» и другие.
Сделав подписку на перечисленные издания, я неожиданно, пролистав Каталог, обнаружил, что разрешалась подписка и на зарубежные журналы! И среди журналов были китайские! Я обрадовался: вот где я смогу черпать информацию о Китае из «прямых уст»!
Но моя радость оказалась преждевременной. Девушка, отвечавшая за подписку, сказала, что «нам не разрешено подписывать граждан на любые зарубежные издания!»
Я пригласил начальника отделения Семёнову, но та тоже отказала в подписке. –  Такие вопросы мы не решаем! – сказала она. – Во-первых, вы пришли поздно. Подписку на зарубежные издания оформляют в конце весны! А во-вторых, нужно иметь специальное разрешение на это!
– А что, Каталог по подписке – не разрешение? – удивился я.
– Вот следующей весной и приходите! – резко бросила Семёнова. – Тогда и разберёмся!
…Наконец, наступила долгожданная весна 1987 года.
Где-то в середине марта я пришёл в почтовое отделение Сельцо, где вновь столкнулся с госпожой Семёновой. – Вы рано пришли, – сказала она тогда. – Придите примерно через месяц или ещё лучше – в мае! Тогда мы сможем решить ваши вопросы!
Я так и сделал и вскоре после майских праздников вновь прибыл на почту. Но и на сей раз Семёнова не смогла подписать меня. – Я связалась с начальником Брянского отделения «Союзпечати», – грубо сказала она, – и получила ответ, что на китайские издания можно подписаться только «специальным» людям, имеющим разрешение руководства партии! Поэтому, увольте, я не пойду на нарушения: мне дорога моя работа! Если хотите сами получить подтверждение сказанного мной, поезжайте в Брянск в управление «Союзпечати». Запишитесь на приём к начальнику – его фамилия Аксёнов – и попытайтесь получить у него разрешение на подписку!
И она дала мне адрес этого учреждения.
На другой день, отпросившись у Воинова, я выехал в Брянск по адресу: улица Полесская, 8а. С трудом отыскав здание управления «Союзпечати», я вошёл в приёмную.
Перед дверью начальника с табличкой «К.И.Аксёнов» сидела девушка-секретарь. Я её совершенно не помню. Она не пустила меня в кабинет столь высокого начальника, но, записав мои имя и фамилию, спросив, по какому вопросу я прибыл, вошла к своему шефу и довольно долго там пребывала.
Я самовольно сел на стул у стола секретаря и стал ждать. До меня доносились смутные звуки разговора, из которых я понял лишь то, что Аксёнов не желает меня принимать и передаёт через неё информацию для меня.
Наконец, девушка вышла и заговорила уже другим, грозным тоном.
– Вам нечего здесь делать! – сказала она, сдвинув брови. – Клементий Иванович не примет вас! У него нет для вас времени! А газеты и журналы, которые вы хотите, он не может вам разрешить! Это – дело политическое и всё решает Москва!
– Ну что ж, – вздохнул я, – не хочет принимать, так это его дело! Наступит время, и я не захочу его принять! Попомните мои слова: я обязательно подпишусь на зарубежные издания даже если потребуется добраться до Горбачёва! А вашего бюрократа, как его там, Климентия Израиловича, вы скоро не увидите на столь высоком посту! Да и сами едва ли усидите!
И я ушёл, хлопнув дверью.
Дома я сел за письменный стол и написал письмо в главное управление «Союзпечати» в Москву. На работе я аккуратно отпечатал текст на своей служебной машинке и отправил в тот же вечер заказное письмо следующего содержания:

«В Центральное агентство «Союзпечать» по зарубежным изданиям
129853, г. Москва, И-110, Безбожный пер., 19, корп.16
28 мая 1987 г.

Уважаемые товарищи!
Прошу рассмотреть возможность принять у меня подписку на следующие иностранные газеты и журналы на 1988 год:
№№  Индекс     Наименование                На какой срок Годовая стоимость
1. 16001 ПЕКИН РЕВЬЮ на англ.яз. На год 5-28
2. 16052 КИТАЙ на русском яз. На год 4-20
3. 16201 ЧАЙНИС ЛИТЕРАЧЕР на англ.яз. На год 3-00
4. 16601 ЧАЙНА РИКОНСТРАКТС на англ.яз. На год 1-80
5. 88600 АНГЛИЯ на русском языке На год 4-00
6. 91300 АМЕРИКА на русском языке На год 6-00
7. 93490 ФОТО-ЯПОНИЯ на русском языке На год 1-60

По образованию я – историк, длительное время изучаю вопросы, связанные с историей и экономикой КНР и других стран, однако изучать первоисточники пока возможности не имею, ибо у нас подписку на приведенные выше издания не принимают (в масштабе области), хотя в каталоге «Союзпечати» ограничений, по крайней мере на китайскую периодику, нет.
Если для этого необходимо заполнить соответствующие формы, то очень прошу выслать их в мой адрес.
С уважением   К.В.Сычев»
Неожиданно на завод пришло письмо из Министерства, вызывающее на очередной семинар-совещание кадровых работников на военный завод нашего Главного Управления (Главка) в посёлке Лесное, Рязанской области со 2 по 6 июня.
Перед поездкой я решил написать два письма. Одно – в Центральный комитет КПСС, другое – правительству Китайской Народной Республики. Я решил добиться подписки любой ценой: ибо мной были сказаны слова, которые я никогда не бросал на ветер! – Если в ЦК не решат вопрос законно, тогда перешлю свои жалобы и просьбу о подписке в Китай! – решил я.
31 мая, в воскресенье вечером, мы вместе с моим начальником С.Г. Воиновым выехали в Москву.
В 6 часов утра мы уже были в столице и пошли покупать билеты на поезд до Рязани. Дали только на 12 часов дня.
Поскольку делать было нечего, мы разошлись, обещая встретиться на вокзале. Воинов пошёл проведать своих родственников, а я устремился на Старую площадь, где располагалась приёмная ЦК КПСС.
Приём там осуществляли с 9 утра, поэтому я как раз вовремя туда прибыл. Оказалось, что там можно было побывать и раньше, ибо большая площадка, уложенная кафелем, сразу после входа на первый этаж здания, была переполнена народом. Кого здесь только не было! И русские, и грузины, и даже жители Средней Азии, одетые в полосатые халаты…Многие из них спали в приёмной прямо на полу! – Вот сколько страждущих! – подумал я, едва втиснувшись в очередь у ближайшего окошка. – Вот тебе и реальный социализм! Везде произвол, и люди ищут правду!
А когда вскоре открылось оконце, к которому стояли все собравшиеся, я окончательно убедился, что никакого социализма у нас нет!
Оказалось, что мои «проблемы» были мизером в сравнении с тем, что пытались решить столпившиеся здесь несчастные люди.
Большинство из стоявших в очереди были членами партии. Показывая свои партбилеты, они просили встречи с Михаилом Сергеевичем Горбачёвым. Но проводившая приём женщина в резкой форме отвечала: – Михаил Сергеевич не принимает граждан! Записывайтесь по своему вопросу в отдел…
Иногда она разрешала кому-нибудь пройти на верхний этаж здания, кому-то называла дату приёма, и люди постепенно удалялись.
Наконец и я подошёл к окошку и увидел симпатичную молодую женщину, одетую в строгий серый костюм и сидевшую напротив окошка, сделанного из толстющего стекла и напоминавшего что-то дугообразное.
– Нажмите кнопку микрофона и представьтесь! – сказала она «радио»-голосом.
Я назвал свои фамилию, имя и отчество.
– Откуда вы прибыли?
Я назвал свой домашний адрес.
– Предъявите ваш партбилет!
Я вынул из кармана красную книжечку, раскрыл первую страницу и приложил к пуленепробиваемому стеклу.
– Нет, кладите ваш билет сюда, в нишу возле микрофона!
Я положил туда билет, и он после нажима кнопки женщиной из приёмной оказался в её руках. Она списала данные моего партийного билета в какой-то журнал, рядом с записями сообщённых мной сведений.
– По какому вы вопросу?
Я рассказал, что хотел подписаться на зарубежные издания по Каталогу, утверждённому ЦК КПСС, но наши местные власти не желают соблюдать решения партии и препятствуют мне в подписке.
– А зачем вам эта подписка?
– Я занимаюсь изучением истории и культуры зарубежных стран и мне нужна их периодика. Я же не претендую на буржуазные издания, а только на журналы стран социалистического лагеря…, – ответил я.
– В таком случае, вам следует подняться на третий этаж по лестнице. Там есть идеологический отдел. Я дам вам специальный пропуск.
Она нажала кнопку, вновь открылась ниша, и я извлёк из неё свой партбилет и документ – прямоугольный листок с красной полоской по диагонали и надписью «пропуск». На обороте листка было написано шариковой ручкой, куда меня направили.
Я пошёл ко входу на верхние этажи. У двери стояли двое милиционеров. Один из них пристально смотрел на меня, а другой – водил по моему костюму длинной белой палочкой, напоминавшей жезл работника автоинспекции. Наконец он остановился и сказал: – Пусть идёт! Оружия нет!
Я поднялся на второй этаж, и уже упомянутая процедура повторилась.
Правда, больше меня не дёргали. Вскоре я беспрепятственно прошёл в приёмную идеологического отдела. Открыв дверь, я увидел множество людей, сидевших за разными столами. Если бы не высокие потолки, белые шторы и яркий свет из больших окон, я бы подумал, что попал в огромный школьный класс…
От ближайшего стола отошла пожилая женщина, приблизилась ко мне и, не отвечая на моё «здравствуйте», взяла из моей руки пропуск.
– Так, вы к нам! – сказала она. – И что у вас за проблема?
Я стал подробно рассказывать о сути дела. Постепенно из-за столов стали вставать люди и подходить к нам.
– Да, ну и бюрократия там у вас в Брянской области! – сказал солидный мужчина с седыми висками.
– Надо бы как-то повлиять на руководство брянской парторганизации! – бросила встретившая меня женщина. – Давайте подготовим письмо!
Люди зашумели, каждый стал высказывать своё мнение.
Неожиданно открылась внутренняя дверь и в зал вошёл худощавый, преклонных лет мужчина. Он решительно подошёл к нам. Все расступились.
Я всмотрелся в лицо старика и задумался: – Где же я его видел?
А тот взял мой пропуск, прочитал его и усмехнулся. Женщина, встретившая меня пояснила: – Он хочет подписаться на китайские журналы, а брянские власти ему не дают! Может, примем к ним меры, Егор Кузьмич?
Тут я только догадался, что это сам Лигачёв!
– И из-за этой чепухи разгорелся тут «сыр-бор»! – сказал главный партийный идеолог резким властным голосом. – Тут приходят люди по серьёзным вопросам! Ишь, барин, захотел подписаться на зарубежные издания! Да ещё на китайские! Вы что, молодой человек, не знаете, что у нас очень сложные отношения с Китаем?
– Не с Китаем, – пояснил я к ужасу собравшихся партийных сотрудников (Это хорошо отразилось на их лицах!), – а с Китайской Народной Республикой! И это – социалистическая страна! А товарищ Мао Цзэдун – настоящий марксист-ленинец! Я постоянно читаю его книги и считаю, что нам нужно учиться у него, а не зажимать критику и строить себе царские дворцы!
Лигачёв побелел от злобы. – Значит ты – маоист! Таким мы не дадим поддержку! Убирайся отсюда, а если хочешь решать вопрос по подписке – пиши в отдел по делам печати! Но на приём больше не приходи! Нечего здесь делать идеологически неустойчивым людям!
– Это вы – неустойчивый идеологически! – вскричал я. – В Китае – все равны! А здесь – рабы и господа! Буду жаловаться в ЦК компартии Китая!
Я с треском захлопнул дверь и вышел в коридор. – Ну, – думаю, – сейчас увезут на Лубянку!
Однако ничего не случилось. Я тихо спустился вниз и быстро вышел на улицу. Никто меня не задерживал, и никто за мной не гнался.
– Что же делать? – лихорадочно думал я. – А ведь надо выполнять свои обещания, данные брянской «Союзпечати». Надо добраться до посольства Китая!
Я часто бывал в Москве и знал, где располагалось это учреждение. Недолго думая, я устремился к троллейбусу и поехал туда.
…Однако всё оказалось не так просто. Китайское посольство усиленно охранялось китайскими военными, а вокруг кружили советские милиционеры и лица в штатском с характерным обликом работников КГБ.
– Этак я попаду не в посольство, а точно – на Лубянку! – понял я. – Неужели нет никакого другого выхода?
И тут меня осенило.
Я быстро пошёл к ближайшей троллейбусной остановке и поехал в сторону знаменитого ресторана китайской кухни – «Пекин».
Подойдя к этому, хорошо известному с детства зданию, я решил проверить, в самом ли деле здесь работают настоящие китайцы.
Я обошёл центральный вход и приблизился к задней двери. Из неё вдруг вышел человек китайской внешности, одетый в простую светлую, синего цвета, одежду.
– Нинь хао! – сказал я, приближаясь и прижимая руки к сердцу.
Китаец ответил такими же словами и сделал знак рукой – пойти за ним в помещение. Мы вошли в какой-то коридор, видимо, хозяйственную часть здания и остановились. Я стал объяснять на «своём» китайском, взятом из разговорника, что хочу передать правительству Чжунго жэнмин своё письмо. Услышав меня, китаец заулыбался и произнёс несколько непонятных слов, смысл которых дошёл до меня потом. Он сказал: – Передам обязательно!
Затем он взял от меня конверт и вновь улыбнулся, молвив: – Хэнь хао! (Очень хорошо!)      
 После этого я откланялся и быстро вышел по знакомому пути на улицу.
…В 12 часов дня мы уже сидели в вагоне пассажирского поезда с моим начальником, ничего не подозревавшим о моих приключениях.
Ехали мы около пяти часов, после чего прибыли в Рязань, сели там на местный автобус и направились в посёлок Лесное.
Вечером мы уже устроились в местную гостиницу и стали готовиться ко сну.
На следующий день, 2 июня, после регистрации прибывших, начались первые заседания. Как обычно, все командировочные сидели в большой классной комнате учебного корпуса одного из цехов, а у стола и доски располагались выступавшие. После приветственного слова начались доклады. К счастью, меня, несмотря на то, что я был заявлен в списке докладчиков, так к доске и не вызвали.
Выступавшие высказывали прописные истины, описывали учебные процессы на своих заводах, упоминали о заслугах во всём и, в первую очередь, в «строительстве коммунизма» «о родной коммунистической партии», и я почти все дни пребывал в сонном состоянии, ибо ничего новаторского не предлагалось…
Так мы занимались ежедневно до 15 часов, после чего устремлялись в городскую столовую, а потом – в гостиницу. После обеда я ходил по посёлку и удивлялся: это же – форменная деревня! Вспомнилось, что когда-то, ещё во времена Мейпариани, моему отцу предложили уехать сюда главным механиком. Обещали трёхкомнатную квартиру! Мы тогда так просили отца: – Папа, давай уедем! Здесь в Сельцо разве жизнь?!
Но мать, как обычно, воспрепятствовала отъезду отца, и он отказался.
Так вот, оказавшись здесь, я понял, что в тот раз мать не ошибалась! Посёлок был достоин своего названия. Он был действительно лесной! Но лес был сырой, заболоченный. Как я узнал от местных рабочих, здесь даже «воздух был ядовитый», ибо существовала высокая смертность.
Да и внешний вид посёлка был удручающий. В центре стояли пятиэтажные панельные «коробки», окружённые деревянными хибарами. Асфальта почти не было. Пешеходные дороги были грязные, кругом виднелись лужи. Правда, в отличие от Одессы, во двориках не бродили свиньи.
Люди здесь тоже были какие-то забитые. На улицах было безлюдно. Как-то мы с одним из знакомых по ранним командировкам пошли в местный магазин, и я решил узнать, где здесь продаются книги. Я подошёл к одной из женщин, вышедшей из магазина, и спросил её об этом. Она вдруг глянула на меня с ужасом узкими тюркскими глазами и побежала в сторону так, что её не догнала бы даже собака!
Мой спутник подтвердил, что нечто подобное тоже уже видел. – Здесь, видимо, живут либо татары, либо чукчи! –  сказал он. – Они страшно боятся чужаков и избегают общения с ними.
Я понял, что попал в дикий край, против которого Сельцо – «Злата Прага»!
В последний день пребывания в этой европейской глуши нас повели на военный завод, где мы ознакомились с производством. Экскурсию вёл местный «особист».
Ничего нового я не увидел и подумал, что основная секретность объекта – его техническая отсталость и примитивизм производства.
Но вот один из цехов буквально потряс меня. Оказывается, в нашей системе производились и детские игрушки! Но капитан КГБ успокоил меня. – Эти игрушки – часть нашего новаторского военного производства! – с торжеством в голосе произнёс он. – В них вставляется взрывное устройство и тротил! Вот наши самолёты разбрасывают по Афганистану эти игрушки, – весело говорил он, – и они, яркие, привлекают душманов! Есть и прыгающие «игрушки»! Как только враг приблизится к такой мине, она подскакивает на человеческий рост и взрывается!
– Ну а если это будут дети? – вопросил я с возмущением. – Ведь игрушки обычно – предметы интереса детей?!
– Ну, на войне всё может быть! – буркнул стальным голосом капитан. – Когда немцы пришли на нашу землю, они не больно церемонились с детьми и женщинами!
Воинов резко толкнул меня локтем в бок. – Молчи, иоп твою мать! – тихо молвил он. – А то из-за тебя всех нас повяжут!
Вечером в гостиничном номере я высказал своё возмущение увиденным. – Чем же мы тогда отличаемся от американских империалистов?! – говорил я. – Ведь не так давно все говорили о зверствах американской военщины и о деревне Сонгми?
Но меня никто не поддержал. Общий итог подвёл Сергей Григорьевич Воинов: – Ты что, Костя, умнее всех? Если партия так решила, значит так и должно быть! И нечего равнять нас с американцами! Там – одни фашисты! И поменьше задумывайся: партия за нас подумает!
На следующей день после завершающей беседы мы уехали в Москву. Прибыли, купили билеты и вместе с Воиновым стали слоняться по городу. Решили взять бутылку водки, закуску и где-то посидеть. Но всё оказалось не так просто. Как мы узнали, магазины с алкоголем по велению Горбачёва, который отказывался принимать на беседу простых людей, позакрывались, и в Москве осталось только несколько. – Езжайте на Кузнецкий мост! – посоветовала нам продавщица одного из продовольственных магазинов, и мы устремились туда.
…Простояв в очереди по милости вредителя Горбачёва больше часа, мы, наконец, купили водки и поехали на троллейбусе на Большую Серпуховскую улицу. Там мы зашли во дворик возле 2-го Щиповского переулка, где жила Пуличка, и распили свой запас, а я издали поглядывал на тот самый дом, в котором не раз бывал и где теперь жила бывшая соседка тёти Раи… Больше я там никогда не был.
Через несколько дней после приезда в Сельцо я обнаружил в своём почтовом ящике письмо-ответ из центрального управления «Союзпечати».
Вот его содержание:
«Министерство связи СССР
Главное управление по распространению
Печати «Союзпечать»
ЦЕНТРАЛЬНОЕ
Агентство «Союзпечать»
по зарубежным изданиям
129853,ГСП, г.Москва, И-110, Безбожный пер.,
19, корп. 16.
Для телеграмм: Москва 10 ЦАЗИ
Телефоны: 280-89-87, 280-90-88, 280-88-11
5.06. 87 г. № 11-4

Уважаемый товарищ Сычев!
На Ваше письмо сообщаем, что журналы «Англия», «Америка», «Фото-Япония» в соответствии с Межправительственными Соглашениями распространяются только в крупнейших городах Советского Союза по согласованным спискам, поэтому выписать указанные издания в Ваш адрес невозможно.
Относительно подписки на издания КНР на 1988 год просим в период подписной компании обратиться в Брянское областное агентство «Союзпечать», так как Центральное агентство подписку от населения не принимает.
Начальник агентства [подпись ] В.В.Пукалов».

Прочитав это письмо, я уже на следующий день выехал в Брянск к злополучному Аксёнову. Но он вновь не принял меня, несмотря на то, что я передал ему письмо через секретаря. – Вы ничего не добьётесь! – сказала девушка-секретарь. – Только зря теряете время!
– Ещё как добьюсь! – бросил я сквозь зубы! – Вы ещё меня не раз вспомните!
Разгневанный я вернулся на завод и решил написать письмо в отдел по делам печати ЦК КПСС. – До Китая, видно моё обращение не дойдёт, – подумал я, – тогда закидаю все инстанции письмами!
Я, правда, ещё подождал до конца июля, надеясь, что всё-таки не зря писал в Китай. Да и на работе было много текущих серьёзных дел. Кроме того, из Министерства на завод пришло очередное послание, в котором меня, «как опытнейшего и лучшего работника системы подготовки кадров Министерства» направляли в г.Шостку Сумской области в составе комиссии по проверке кадровой работы Производственного объединения «Звезда» с 22 по 27 июня.
Пришлось подчиниться. Я выехал в Шостку в воскресенье 21 июня с вокзала Брянск-I ещё днём, по-моему, поездом Москва – Киев. Расстояние было небольшое и к вечеру я уже был там.
Городок мне понравился: чистый, просторный. Здания – современные. Я знал, что там есть знаменитое производственное объединение – «Свема» – производящее киноплёнку высокого качества. Но экскурсией по городу было некогда заниматься, и я направился к городской гостинице, адрес которой был указан в министерском письме. Там и было место сбора комиссии.
В вестибюле я познакомился со всеми пятью членами комиссии. Председателем был молодой работник Министерства, некий Голубев. Симпатичный рослый парень, лет тридцати. Было ясно, что он был чей-то протеже, ибо молодые начальники в стране случайно не назначались. Впоследствии я узнал от него же, что он – бывший комсомольский аппаратчик. Ещё четыре члена комиссии – солидные женщины, лет за сорок, семейные – были начальниками отделов технического обучения и кадров из разных предприятий Министерства. Раньше я с ними не встречался.
Как только мы устроились в гостинице, я – в одном номере с Голубевым, а остальные женщины – кто с кем, все собрались в нашей комнате на совещание.
Председатель прочитал нам курс «честной и справедливой проверки». –Тщательно изучайте документы, – говорил он, – старайтесь не упустить ни одной мелочи! И после каждого дня докладывайте о результатах работы! Мы должны оправдать доверие Министерства!
Наутро мы прибыли на ПО «Звезда» и первоначально познакомились с производством. Здесь выпускали разные сорта взрывчатых веществ, пороха, ракеты и петарды для торжественных салютов. По заводу нас сопровождал заместитель директора по кадрам, неприятный толстый краснорожий тип. Он встретил нас на проходной и прямо изворачивался, стараясь угодить председателю комиссии.
Когда мы ходили по цехам, я убедился окончательно, что наша страна не просто не социалистическая, но рабская, где существует ужасная эксплуатация.
Вот мы подошли к одному зданию, из которого вылез на четвереньках чумазый рабочий. Он, как собака, тянул за собой тележку.
Я удивился: – А что, разве нельзя создать нормальные условия для человека? Зачем он так унижается?
Я вспомнил картинки в учебниках истории СССР, где критиковали царский режим. Там на картинках были именно такие рабочие!
Заместитель директора поморщился и посмотрел на меня с ненавистью. – Здесь такое производство, – сказал он, – что существуют очень узкие проходы, через которые можно пройти только ползком. Кроме того, рабочие там имеют дело с эфирами, сильно от этого пьянеют и, порой, выползают наружу, чтобы вдохнуть свежий воздух!
– Так как же они живут? – воскликнул я. – Они же травятся от этих эфиров! Это же своеобразная химическая наркомания?
– Зато государство хорошо им платит! – ответил, уверенный в нормальности таких дел зам по кадрам. – От двухсот до трёхсот рублей в месяц! Да и на пенсию они уходят раньше всех – в 50 лет! А токсикомания со временем пройдёт! Не хотите ли вы побывать в этой мастерской?
Мы подошли к центральному входу, открыли дверь, но когда вошли внутрь, заметались. В ноздри ударил сильный эфирный запах, смешанный с чем-то более противным!
– Назад! – закричал наш председатель, закрывая ноздри носовым платком. – Здесь можно не только надышаться всякой гадостью, но и просто задохнуться!
Мы выскочили наружу и долго стояли, буквально глотая свежий воздух.
– Вот видите, как тяжело даётся нам этот труд! – сказал с горечью кадровик. – Не каждый это выдержит! Но наш народ – народ-герой!
Я покачал головой и с презрением посмотрел на сытого, наглого начальника. – И он ещё причисляет себя к народу! – подумал я. – И говорит о каких-то льготах обречённым на раннюю смерть людям!
И мы ушли в заводоуправление, чтобы «с честью оправдать» «высокое доверие» Министерства.
Первый день пришёлся на проверку текущих документов отдела подготовки кадров. Когда я вошёл в большой просторный кабинет, я обнаружил пять сотрудниц. Все они, включая начальника, были красивыми молодыми женщинами, элегантно одетыми, с ярким маникюром ногтей ладоней. Причёски у них были несложные, но сделанные со вкусом. Я сразу понял, что это не отдел подготовки кадров, но гарем высокопоставленных начальников. – Тут никакой работы я не увижу! – догадался я, и вскоре моя догадка подтвердилась. Вся документация отдела находилась в запущенном состоянии. Рабочие журналы обучения персонала велись с грубыми нарушениями, плохо оформлялись протоколы аттестации обученных, с серьёзными ошибками велись журнал учёта выдачи свидетельств о разрядах и дипломов высококвалифицированных рабочих, почти не проводились заседания учебно-методического Совета, словом, велась не работа, а создавалась лишь видимость работы!
Я сразу же написал к себе в записную книжку первые выявленные недостатки и сообщил об этом начальнику отдела. Но красивая женщина не особенно расстроилась. – Учите нас, и мы исправим недостатки! – весело сказала она.
Вечером я пришёл в гостиницу и подробно изложил товарищу Голубеву предварительные выводы. Он остался доволен. – Продолжайте в таком  же духе, Константин Владимирович, – весело сказал он, записывая себе в тетрадь данные из моего блокнота. – При такой качественной проверке мы научим здешних кадровиков настоящей работе, а кое-кто, возможно, и покинет свой должностной пост!
После меня отчитывались остальные члены комиссии, которые также выявили массу недостатков.
Наутро мы после завтрака в заводской столовой направились в заводоуправление – продолжать начатую работу. Заместитель директора встретил нас ещё в столовой и пытался обеспечить нам бесплатное питание. Он подошёл к кассирше и сказал ей, что все эти люди не должны платить! Якобы за всё рассчитается он сам из специально выделенного «директорского фонда». Но товарищ Голубев категорически отказался принимать его «благодеяние». – Нам не нужны никакие льготы! – сказал он. – Мы будем расплачиваться за своё питание сами! Мы – честные люди!
Замдиректора вышел из столовой разочарованным.
– Какой порядочный человек наш председатель! – подумал я, глядя с восхищением на товарища Голубева.
В заводоуправлении наш руководитель проверки оказался ещё более решительным. Он обрушился с суровой критикой на заместителя директора по кадрам.
– Вы совершенно развалили кадровую работу! – почти кричал он, показывая свои записи. –  За такую работу следует поставить вопрос о вашем увольнении!
– Помилуйте! Не губите! – вскричал напуганный начальник, меняясь в лице.
Мне казалось, что его хватит удар!
Но наш председатель неожиданно смягчился. – Ладно, – сказал он уже спокойным голосом, – как говорится: утро вечера мудренее! Посмотрим конечные результаты. Может не всё так уж плохо.
Замдиректора с облегчением вздохнул и вытер цветастым платком пот со лба.
На обеде в заводской столовой товарища Голубева с нами не было. Не пришёл он и на ужин. Мне же сказал вечером, что ходил питаться к своим родственникам, якобы проживавшим тут.
И все дни, пока мы проверяли дела заводских кадровиков, он отсутствовал и лишь по вечерам появлялся: взять у нас информацию о проверке и переночевать.
Так бы всё спокойно и шло, если бы на третий день одна из наших проверяющих не захотела вечером побывать в местном ресторане. Вернулась она довольно рано раздражённая и сразу же пришла с остальными женщинами в мой номер.
Я удивился приходу женщин: – Что вы так рано? Голубев ещё не пришёл и отчитываться не перед кем!
– Так он теперь нескоро придёт, – сказала та, что ходила в ресторан. – Они сейчас пьют коньяк вместе с нашим зам. директором! Я теперь знаю, что он и обедает, и ужинает в ресторане за счёт нашего проверяемого!
– Не может такого быть! – возмутился я. – Наш председатель – честный человек!
Через пару часов явился Голубев. Он пребывал в лёгком подпитии и хорошем настроении. – Ну, товарищи, – сказал он, – давайте ваши данные проверок!
Мы ничего не сказали, предъявили свои записи, а потом женщины разошлись по своим номерам, а я улёгся спать. Председатель ещё некоторое время что-то писал, пока сам не стал зевать…
Наутро всё возобновилось. На завтраке мы были все вместе, а после обеда товарищ Голубев исчез. Теперь уже другая женщина заинтересовалась его отсутствием и пригласила нас всех сходить с ней в ресторан. Но мы отказались, однако она проявила настойчивость и ушла. Вечером эта пытливая женщина рассказала, что увидела нашего председателя вновь в той же компании в том же ресторане. – Оказывается, он обедает вовсе не у родных, а у нашего проверяемого! – сказала она с возмущением.
Но одна из самых старших женщин одёрнула её. – Пусть обедает, ужинает и хоть на голове стоит! – сказала она. – Если он – человек бессовестный, то это – его дело! А мы должны выполнить задание Москвы и добросовестно проверить кадровую работу завода! Всё равно от нашего мнения и критики ничего не изменится! В Москве уже давно живут только на взятках! Их не переучить!
Выслушав это мещанское излияние, я ничего не ответил. Я просто понял, что не ошибался: партийные и комсомольские функционеры давно утратили свои идеологические корни… Вместе с тем я не захотел наживать себе врагов в Министерстве: их хватало и на родном заводе!
Утром, в пятницу 26 июня, товарищ Голубев, собрав нас в номере перед завтраком, сказал: – Товарищи! Сегодня мы должны подвести итоги нашей работы. Готовьте каждый своё заключение, а я уже к вечеру составлю акт на подпись нами! А завтра мы сможем уехать домой!
Я возразил: – А как же тогда задание? Там была установлена дата по 27-е число включительно!
– Пусть это вас не тревожит! – успокоил нас председатель. – В командировочных листах мы отметим ваш отъезд 27-мым числом, и всё будет в порядке.
Возражений не было, и к обеду все необходимые цифры по проверке были готовы. Я нашёл в работе по подготовке кадров столько ошибок, что их перечисление заняло больше 20 машинописных листов. Как положено, я внёс предложение освободить от занимаемых должностей заместителя директора по кадрам и начальника отдела подготовки кадров (ОТО). Женщина, проверявшая работу отдела кадров тоже рекомендовала уволить «зама» директора и начальника отдела кадров.
Собрав все документы, товарищ Голубев, не принявший участия в обеде, устремился к своему новому «другу», и мы видели, как они вдвоём вышли из здания администрации, направившись в сторону ресторана.
Мы хорошо пообедали, расплатились и двинулись в гостиницу.
Где-то через четыре часа появился наш председатель со своей толстой кожаной папкой под мышкой. Мы снова собрались в нашем гостиничном номере.
– Вот вам каждому по экземпляру акта проверки, готового к подписи. Сейчас ваше дело – внимательно его прочитать и подписать!
Я взял толстый экземпляр (почти на двадцать страниц!) и выразил своё изумление: – Как это вы ухитрились обобщить наши данные, сделать выводы и внести предложения за столь малое время? Да ещё отпечатать такой большой текст на машинке?
– А я взял за основу акт предыдущей проверки и подставил наши данные! – пояснил товарищ Голубев. – Ваше дело – прочитать акт и подписать его!
Я стал листать подготовленный документ, дошёл до раздела «Подготовка кадров» и пришёл в изумление: ни одного из моих замечаний не было записано! Констатировалось, что есть лишь «незначительные недостатки, которые несложно устранить в процессе дальнейшей работы»!
Я прочитал «общее заключение комиссии». Приводить текст нет смысла. Там была воплощена в жизнь известная русская поговорка: «На Шипке всё спокойно!»
Ознакомившись с этой «липой», я откинулся на спинку кресла и стал ждать мнений членов комиссии.
Все они без комментариев одобрили этот акт!
– Ну, а вы, Константин Владимирович? Почему вы молчите? – спросил председатель.
– Я шокирован тем, что вы не учли мои предложения, основанные на документах, и оставили на месте руководителя заводских кадров глупца, развалившего всю работу!
– Константин Владимирович! – сказал Голубев. – Вы не там проявляете принципиальность! Завод – это ерунда! Вот мы выгоним предложенную вами личность, но что изменится? Не он «сделал» Чернобыль! Не он разрушает государство! Понимаете? Из-за какой-то «пешки» мы будем устраивать конфликт, который затянется надолго? В этом – наша страна! Поэтому подписывайте акт, и у вас не будет врагов!
В разговор вмешалась старшая проверяющая из женщин. – Константин Владимирович! – сказала она. – Подпишите, пожалуйста, этот акт! У меня семья, дети…Если дело затянется, мы только пострадаем!
Тут застонали и другие члены комиссии.
Выслушав их, я понял, что это – мнение народа! Против этого было бесполезно спорить!
– Ладно, – сказал я и подписал все пять экземпляров.
Женщины смотрели на меня так, как-будто хотели отдаться. А товарищ Голубев был просто счастлив!
Перед тем, как я лёг спать, товарищ Голубев предупредил меня, чтобы я его не ждал, ибо он рано утром выезжает на рыбалку. – Уезжайте сразу же после подъёма! – посоветовал он.
Так и закончилась эта проверка.
…В этот же день вечером я уже стоял на платформе вокзала Брянск – I и, вдыхая аромат железных дорог, ожидал свою электричку.
Пребывая в Шостке, я купил 2 флакона болгарских духов – «розовое масло» – в деревянных упаковках.
По прибытии домой, я подарил эти духи тёте Рае, зная, как она любит подобное.
А матери не привёз ничего, за что каюсь по сей день!
Мама привыкла, что все благодарности относились к её сестре Рае и приняла таковое спокойно. Она тогда, как и я, не могла понять, что многие её и наши проблемы были связаны с тётей Раей!
По прибытии на завод, я рассказал Галине Борисовне о том, что было.
Выслушав меня, она сказала: – Константин Владимирович! Какое вы ещё дитя! Вас просто использовал этот «господин Голубев»! Но это всегда творилось в нашей системе! Получается, что жизнь только ухудшается! Я помню, каким был директор завода Мейпариани. Вот мы, командировочные, подходили к кассе, в той же министерской столовой, но Мейпариани говорил кассиру, чтобы печатала чек  о расходах всех наших сотрудников на него! Мы бесплатно питались, а Валерий Васильевич расплачивался за нас! Тогда были другие начальники!
Из её слов я понял, что продажность чиновников прошла три этапа.
Первый – позиция Мейпариани: у меня власть и деньги, но, имея совесть, я расплачиваюсь иногда за вас.
Второй – мы все платим за питание и обслуживание по скромным ценам.
Третий – мы платим по реальной цене, но наши руководители обслуживаются бесплатно и получают взятки!
Я понял, что оказался на последнем этапе развала страны!
Однако, всё это были эмоции, и жизнь продолжалась. Несмотря на то, что все мои прогнозы сбывались, никто меня не слушал и ничего нового не происходило.
Замолчали и все мои респонденты по подписке на китайские издания.
Я выждал ещё какое-то время и решил написать туда, куда рекомендовал господин Лигачёв. Поэтому последовало следующее письмо:
«В отдел по делам печати при ЦК КПСС.
101000, г. Москва, центр, ЦК КПСС
П.Сельцо, Брянской обл.
24.07. 1987 г.
 Товарищи!

Убедительно прошу ЦК КПСС разрешить мне подписаться на следующие зарубежные журналы: «Пекин ревью», «Чайниз литераче», «Чайна риконстрактс», «Китай».
Эти журналы нужны мне как первоисточники для пропагандистской и научной работы.
Несмотря на то, что они не лимитированы, включены в Каталог свободной подписки «Союзпечати», в нашей области на них не подписывают. Обращения во все инстанции «Союзпечати» ни к чему не приводят. Поэтому вынужден обратиться за разрешением в ЦК КПСС.
С уважением             Сычев К.В.»

Ответ был своеобразным. На мой адрес пришло письмо из приёмной… Брянского исполнительного комитета Брянского областного совета народных депутатов: 241002, г.Брянск, проспект Ленина, 33, 8 сентября 1987 г. № 3265.
Там было написано: «Сообщается, что Ваше письмо, поступившее в облисполком, адресованное ЦК КПСС, направлено на рассмотрение в областное управление связи.
Зав. приемной [подпись]   М.И.Павлова»
Вдруг, неожиданно, всё изменилось! Как-будто люди стали другими!
Я получаю следующее письмо:
РСФСР
Министерство связи
Брянское областное
АГЕНТСТВО
«СОЮЗПЕЧАТЬ»
17 сентября 1987 г.
№ 497
241029, г. Брянск
Ул. Полесская, 8а
Тел. 3-02-47

КОПИЯ: Начальнику Брянского ГАС
Тов.Хамцову С.Г.
На Ваше письмо в ЦК КПСС о подписке на некоторые китайские издания областное агентство «Союзпечать» разъясняет, что действительно на китайские газеты и журналы в текущем году подписка не ограничена, за исключением журнала «Китай».
На журнал «Китай» выделены предельные тиражи, причем незначительные. Поэтому весь тираж подписан массовыми библиотеками и то не во всех районах. В настоящее время подписной тираж освоен полностью. На другие журналы Вы можете оформить подписку.
Работница, отказавшая Вам в оформлении подписки, не была своевременно проинформирована об условиях подписки на зарубежные издания. Виновные в этом будут установлены и наказаны.
Если бы Вы сразу обратились в городское или областное агентство «Союзпечать», не было бы необходимости писать в ЦК КПСС.
С уважением
начальник областного
агентства         [подпись]        К.И.Аксенов

Я стал догадываться, что моё письмо дошло до китайских властей и возник определённый конфликт! Иначе бы никто из зажравшейся номенклатуры никогда не решил мой вопрос! Получается, что я пробил «железный занавес»!
Тогда я отписался господину Аксёнову следующее:

«На Ваш № 497 от 17.09.87 г.

Уважаемый тов. Аксенов К.И.!

Получил Ваше письмо, где есть разъяснения по поводу подписки на китайские журналы, что меня вполне устраивает.
Что же касается наказания виновных, то этот вопрос я не поднимал, да и не жажду к кому-либо суровых мер.
Мне было нужно только одно: подписаться на нелимитированные в каталоге «Союзпечати» журналы.
Вы пишете, что «работница, отказавшая… в оформлении подписки, не была своевременно проинформирована об условиях подписки на зарубежные издания».
Мне неясно: а что, не могла ли Ваша сотрудница записать мой адрес, выяснить условия подписки, или предложить мне придти в другое время, когда ей удобно, а до этого позвонить и всё узнать? Или хотя бы сообщили Ваш адрес – я послал бы запрос о разрешении к Вам?
Но, думаю, что если бы я не обратился в ЦК КПСС, вряд ли были бы какие-то перемены: мне бы просто отказали!
Достаточно хотя бы привести в пример звонки Ваших сотрудников ко мне на работу с выяснением моих «моральных и деловых качеств».
Полагаю, что если бы Вы обратились за услугами, скажем, в магазин, или ателье, а сотрудники этих учреждений стали бы звонить к Вам на работу с целью каких-то личных выяснений, то это было бы совершенно нелепо!
Считаю, что вмешивать представителей парткома завода или администрации в такие дела людей – дело очень нехорошее!
Я не стал об этом писать в ЦК КПСС, руководствуясь чувствами гуманности и человеколюбия, но, надеюсь, что в дальнейшем, при обращении в «Союзпечать», Ваши сотрудники учтут совершённую ими ошибку и впредь будут решать вопрос о подписке со мной, а не с парткомом завода.
С уважением  – К.Сычев.

После получения письма от начальника «Союзпечати» я пришёл на почту и подписался на все не русскоязычные журналы Китая.
Теперь я уже был твёрдо уверен: моё письмо дошло до властей Китая!
Однако не обошлось и без ЦК КПСС! Поэтому я решил написать туда благодарственное письмо, показывая, что ничего реально не знаю. Вот этот текст:
«В отдел по делам печати при ЦК КПСС.
Товарищи!
Выражаю глубокую благодарность ЦК КПСС за помощь в деле подписки на зарубежные журналы (по этому вопросу я обратился за разъяснением 24.07.1987 г.).
Меня сразу же подписали на издания КНР, которые я просил.
Кроме того, областное управление «Союзпечати» уведомило меня, куда следует обратиться при необходимости подписки в следующий раз.
Прошу извинить за беспокойство.
С уважением    К.Сычев»

Так временно закончилась «китайская эпопея», но бюрократия на этом не успокоилась.
Тут следовало бы вспомнить о событиях, связанных с моей сестрой Ларисой. Как известно, она уехала из Сельцо ещё в 1980 году. Я ездил в Гомель, пытался помочь ей в жизненных делах, но ничего не добился. Неожиданно на наш почтовый адрес стали приходить письма из какой-то тюрьмы. Как-то наша мама принесла из почтового ящика конверт со штампом – учреждение такое-то…
– Что делать, Костя? – спросила она.
Я вскрыл письмо и прочитал «душевные излияния» Николая Шляпкина, который предлагал моей сестре ждать его из тюрьмы, чтобы «жить в любви и иметь детей, которые бегали бы вокруг нас», – писал он, будучи, скорее всего, пьяным.
Я уже знал, что вскоре после развода Ларисы с этим кретином, умер его почти столетний отец, а сам Шляпкин, нечаянно поджёг дом и остался на улице ни с чем. Тогда он сам попросился в военкомат на службу в армию. Но и здесь он что-то натворил и попал в тюрьму.
Я прочитал матери это письмо и сказал, что нельзя допустить, чтобы тот идиот вновь сошёлся с Ларисой. Я, не спрашивая разрешения матери, стал уничтожать все приходившие по почте письма Шляпкина.
Каково же было моё изумление, когда спустя недолгое время я узнал, что Лариса вновь сошлась со Шляпкиным, вышедшим из тюрьмы и приехавшим к ней в Гомель!
Сначала Лариса скрывала свой позор и, как обычно, приезжала на несколько дней в отпуск в Сельцо. От неё я и узнал, что она вновь сошлась со Шляпкиным. После этого сообщения Лариса заявила, что «ненавидит мать, которая уничтожала её письма от Коли!»
Я спросил: – А как же тогда он связался с тобой?
– Мир не без добрых людей! – ответила Лариса. – Когда Коля понял, что его письма не доходят, он написал своему другу из Сельцо, который узнал мой адрес и дал ему.
Думаю, что её гомельский адрес дали Шляпкину тётя Рая или её сын Борис… А кто ещё? Ведь Лариса переписывалась только с нами!
– Лариса, ты – форменная дура! – сказал я ей тогда. – Мама – абсолютно не причём! Это я уничтожал письма этого подонка, дабы ты вторично не вляпалась в эту грязь! Но вижу, что ты неисправима, в таком случае жди повторения того, что имела!
В следующем году Лариса приехала к нам уже со Шляпкиным. Она привезла с собой и вырезку из гомельской газеты, где были сфотографированы Шляпкин с бригадой, как передовики какого-то завода. Пришлось всё это терпеть. Шляпкин сидел за нашим общим столом, выглядел, как дурачок, и не был способен сказать ни слова. И я очень сомневался, что у Ларисы что-то получится с этим закоренелым алкоголиком…
…Прошло ещё немного времени, и я узнал, что Лариса прогнала своего возлюбленного. Оказывается, он вновь стал пить!
Как-то, на следующий год после моей свадьбы Лариса приехала в Сельцо одна с целым грузом вкусных вещей, о которых мы в России ничего не знали: копчёной утки, высококачественной колбасы, сыров и так далее. Она рассказала мне, как рассталась со Шляпкиным. Тот, вскоре после публикации в местной газете о передовом труде, вновь запил, стал встречаться с другими пьяницами и пытался превратить квартиру Ларисы (она снимала комнату у своей двоюродной тётки) в притон пьяниц. Затем он прекратил работать и только пил. Тогда Лариса потребовала, чтобы он ушёл. Шляпкин, привыкший унижать мою сестру, с гневом «обложил её матом», собрал вещи и удалился. Больше она его никогда не видела.
 – Зато я видел его после этого в Сельцо, – сообщил я сестре. – Как-то я пошёл на базар и проходил возле местной пивной. Там возле лужи лежал какой-то мужик. Я подошёл поближе и узнал твоего Шляпкина! Видишь, какого мужа ты себе нашла! Ну, понятно, ошиблась! Но зачем снова лезть лицом в дерьмо?
– Это мама виновата! – ответила Лариса. – Если бы она не согласилась тогда на свадьбу, то всего этого не было бы!
– Как тебе не стыдно! – возмутился я. – Ты обвиняешь мать в том, что она потворствовала тебе, уже взрослой девушке! А ты не забыла, что недавно обвиняла её в том, что она препятствовала тебе вновь сойтись со Шляпкиным? А ведь письма, как ты знаешь, уничтожал я! Получается, что во всём у тебя виновата мать, которую ты никогда и ни о чём не слушала?
На это Лариса промолчала. А вот и новая история.   
Где-то в конце сентября 1987 года Лариса прибыла к нам с целой делегацией: женихом Цупиковым Николаем Ивановичем, его отцом Иваном, его матерью и тётей.
Это были типичные белорусские крестьяне, ничего не знавшие за пределами своей деревни. Но таков был выбор Ларисы, и мы этот выбор приняли.
Гости расположились в малой комнате, а мы с Любой перешли на время к её родителям.
Ничего особенного не произошло. Будущие родственники Ларисы вели себя по-деревенски: бросали фантики от конфет себе под ноги, а если щёлкали семечки – то и лузгу, а при отсутствии кого-либо из нас, внимательно осматривали содержимое шкафов, выявляя: богатая ли невеста!
Как-то Иван, будущий Ларисин свёкор, оглядывая квартиру, увидел четыре больших шкафа, полные книг. – Неужели ты прочитал всё это? – с ужасом произнёс он.
– Да, – ответил я, – и ещё столько же в библиотеках.
– Ябитта твою мать! – сказал тот в сердцах. – Тах-то и рехнутси мочно!

18. Борьба за доставку корреспонденции

Надо сказать, что я, как и мой отец, ошибочно представляли, что виной всей нашей тяжёлой судьбы являются власти. Дальнейшая жизнь показала, что и власти и их решения есть результат деятельности самого народа, за счастье которого мы боролись, но который этого счастья вовсе не хотел. Было тому много жизненных доказательств, но они нас не удовлетворяли. Тогда я стал свидетелем открытого преступления народа перед государством!
 Итак, только что власти «капитулировали» передо мной и подписали меня на китайские журналы. Но на местах ситуация была иной. Представительница «народа» госпожа Семёнова решила отомстить мне. Начались проблемы с доставкой советских газет и журналов. Такого раньше не было. С запозданием стали поступать почти все периодические издания.
Нарушения были и раньше, но не на все газеты.
Не желая неприятностей работникам сельцовской почты, я написал им письмо:

«Начальнику отделения связи пос. Сельцо
13.10.1987 г

ЗАЯВЛЕНИЕ
Прошу навести порядок в деле доставки писем и газет в дом № 61 по ул.Кирова.
Вот уже больше года, как допускаются нарушения в этом вопросе, а именно: несвоевременно поступает корреспонденция, в некоторые дни её вообще не носят, бывают случаи, когда путаются адресаты.
В последнее время положение в этом деле значительно ухудшилось. Уже каждый день приносят устаревшие на сутки газеты, либо не приносят вовсе. Учитывая близкое соседство почтового отделения и дома, где я проживаю, это особенно возмутительно.
Зачем мы выписываем газеты? Когда, наконец, будет своевременная доставка?
Настоящее заявление написано потому, что лопнуло терпение и, думаю, что если Вы не примете необходимых мер, то вообще подписка на газеты и журналы будет бессмысленна, о чём я буду вынужден сообщить в вышестоящие инстанции.
С уважением – К.В.Сычев»

После этого письма безобразия с доставкой отечественной корреспонденции прекратились. Мы стали аккуратно и регулярно получать всё, что выписали.
Вместе с тем, моя жизнь с Любой становилась всё трудней. Я добился, что ей дали только первую смену, но «страдания и стоны» не прекращались. Неожиданно у неё стала повышаться температура тела. Я направил её в поликлинику. Врачи констатировали «воспалительный процесс» и поместили её в стационар. Я по нескольку раз в день посещал свою жену. Её состояние не улучшалось. Она постоянно жаловалась, что чуть ли не умирает. Я встретился с лечащим врачом – Ковалёвым Александром Николаевичем – и он сказал, что «у вашей жены какое-то то ли нервное, то ли психическое заболевание, ибо у неё держится даже при интенсивном лечении температура 37, 1 градус по Цельсию»!
Переместили её в неврологический диспансер, и где-то через месяц температура нормализовалась.
К Новому году Любу выписали из больницы, она возобновила работу в дневную смену, однако продолжала горько жаловаться, что окружающие её люди не хотят общаться с ней. – Но ты же сама сделала всё, чтобы люди стали бояться тебя?! – возражал я.
Опять наступил Новый год. И мы снова не праздновали, ибо Люба патологически ненавидела все праздники. Я стал чувствовать раздражение. Мне хотелось бы хоть какой-то разрядки! Вместо этого – мрак, скука и нытьё молодой жены!
Надеясь хоть на какую то «отдушину», я ждал, что хотя бы придут китайские журналы, и я как-то отвлекусь. Но вместо этого началась новая волокита.
В январе я вообще не получил никаких журналов. Но в феврале стали приходить уже не первые номера. Я встревожился и понял, что власти нарочно издеваются надо мной!
Тогда я написал следующее письмо:

«Начальнику Брянского областного производственно-технического управления связи
24.02.1988 г.
Уважаемый товарищ!

Прошу помочь мне разобраться, когда, наконец, будет наведён порядок в доставке журналов из Брянска в Сельцо.
Я выписал 4 наименования китайских журналов. Но прошло уже почти два месяца, а 2 наименования я не получаю совсем.
Это журналы – «Китайская женщина» и «Китайская литература» (на англ.яз.) – индексы: 16607 и 16201 (я их не получил ни одного номера!).
Кроме того, мне не прислан первый номер журнала «Китай на стройке» (на англ.яз., индекс: 16601), хотя поступил уже № 2 и прислан мне.
Я выяснил, что в Сельцовское отделение связи они не поступали, так как не присылались из Брянска.
В чём же причина?
Неужели недостаточно той волокиты, которую я претерпел с подпиской, когда за разрешением в конечном счёте обратился в ЦК КПСС? Неужели по всякому поводу нужно писать в наивысшие инстанции?
Одновременно выражаю недоумение как подписчик и клиент: почему ко мне допускается такое неуважение? В конце концов, я на законном основании подписался, заплатил деньги, принёс доход государству.
Разве это говорит о перестройке в сфере связи, когда творится такое безобразие?
С уважением и надеждой – К.В.Сычев»
К тому времени я узнал, что Аксёнов К.И уже не работал в «Союзпечати», а, как «непотопляемый корабль» был переправлен в областное производственно-техническое управление связи. Тогда, как и сейчас, на должности назначались по родственным и денежным связям и даже «неумехи», разваливавшие работу, при подтверждении неспособности к работе, перемещались на другую должность, даже на повышение, чему пример упомянутый Аксёнов. Вскоре он опять появился в качестве руководителя Брянского отделения «Союзпечати» (А может и вовсе не уходил, а меня просто ввели в заблуждение!).
Но со мной ему пришлось «хлебнуть горя»!
Из Брянского областного производственно-технического управления связи 15 марта 1988 года пришёл следующий ответ: «Ваше письмо о нерегулярном получении периодических изданий управлением связи рассмотрено. Проверкой установлено, что журналы «Китайская женщина» № 1,2, «Китайская литература» № 1 поступили в Сельцовское отделение связи и доставлены Вам 29.02 .88 г. Журнал «Китай на стройке» в газетно-журнальную экспедицию г.Брянска ещё не поступал. При получении он будет незамедлительно Вам доставлен. За доставкой периодических изданий в Ваш адрес установлен контроль.
Зам. Начальника управления [подпись] М.И.Карпухин».

Но меня такой абсолютно недостоверный ответ не устраивал, и я вновь написал в Комитет по делам печати при ЦК КПСС, а затем, достав из одного из китайских журналов специальную анкету, заполнил её и написал туда жалобу. Поскольку журнал был на английском языке, то я детально изложил суть дела на английском, которым достаточно хорошо владел.
В это же время ко мне в кабинет на заводе пришёл мой двоюродный брат, Борис Новицкий. Я уже думал, что он опять что-то натворил, ибо за месяц до этого его мастер Кирюхин жаловался мне на очередное нарушение Борисом трудовой дисциплины. – Поехали перебирать картошку в подшефный совхоз «Домашово», – говорил он, – а Борис, дождавшись, когда водитель уедет, сел с ним в кабину – и бывал таков!
Но теперь Борис пришёл не за защитой. – Костя, – сказал он, – помоги моему однокласснику и другу Мише (он назвал фамилию, которую я забыл). Он работает в РСУ у Савченко Олега Самойловича. Имеет образование – техникум. А его «гнобят» по четвёртому разряду! Через неделю будет аттестация. Помоги ему получить шестой разряд!
Я возмутился: – Ты разве не знаешь, что шестой разряд – высший? Люди всю жизнь добиваются этого! Я ничем помочь не смогу!
Но вечером Борис позвал меня к себе домой, где тётя Рая стала требовать, чтобы я помог другу Бориса. – Это – очень хороший парень! – сказала она. – Если ты не поможешь ему, я буду на тебя обижена!
…Через неделю я пришёл на аттестацию в РСУ. Там я побеседовал с Савченко О.С. и проинформировал его, что «Миша имеет среднее специальное образование, а ваш кандидат на шестой разряд не имеет и среднего! Тогда следует присвоить разряд по достоинству, а уже в следующем году вы поступите так, как считаете нужным»!
Олег Самойлович был недоволен, но друг Бориса получил шестой разряд.
Спустя какое-то время я встретился с упомянутым Мишей, поздоровался с ним, но он не ответил! Меня это возмутило: и я ещё старался, унижал себя из-за этого хама! Но ситуация прояснилась только спустя несколько лет, когда я встретил приятеля этого Миши и высказал своё возмущение его невоспитанностью. – Костя, – сказал тот, – Боря тогда «содрал» с него такие «бабки» от твоего имени, что тот за несколько лет едва окупил их!
Я ещё не знал тогда о поступке Бориса, и вот он вдруг пришёл ко мне после той горе-аттестации, о чём я уже упоминал. – Костя, – сказал он, – я ухожу с завода! Мне надоели эти несправедливые придирки!
– Ну, и куда же ты пойдёшь? – спросил я, не веря своим ушам.
– Ухожу механиком на хлебозавод! – ответил весёлый Борис.
– Но там же сложное производство? – удивился я. – Техника устарела, постоянно ломается конвейер! Иногда приглашают даже моего отца, когда серьёзные проблемы! Неужели ты справишься?
– Ещё как справлюсь! – ответил Борис. – Я – мастер высочайшего класса! Я так и сказал Кирюхину, который зайибал меня своими придирками: уйду – пожалеете!
Я представил как ликовали в это время в цехе № 6 и перекрестился: с моих плеч упала очередная обуза!
Тем временем мои отношения с женой стали критическими. Её постоянные требования, жалобы и стоны, когда она мешала мне спать, совершенно надоели. Я стал подумывать о разводе.
Но вдруг однажды после работы вечером к нам пришла тётя Рая и сообщила, что есть две «горящих» путёвки в завкоме завода в Пицунду!
Я удивился: – Так возьми эти путёвки и съезди на юг (я не знал ещё где эта Пицунда) с Борисом! Он только что ушёл с завода… Ведь он был же членом профсоюза?
– Я поговорила с Евгенией Григорьевной (подругой тёти Раи, бухгалтером завкома), и она сказала, что, если человек не работает на заводе, то ему не положена путёвка! Мне так хочется побывать на юге! Может, в последний раз…
Тётку поддержала мать. – Сынок, – сказала она, – поезжай. Хоть немного отдохнёшь от этой жизни!
Люба ничего не сказала. Вернувшись от своей невестки – Нины Тирюбы – она пребывала в состоянии ненависти и злобы: та умело «накачивала» её против меня!
– Поедем, Костя, – продолжала между тем тётя Рая, – там ты отвлечёшься и, возможно, помиришься со своей Любой!
Я согласился.
Тётя Рая вообще очень хорошо относилась к моей сложной жене. Примерно также, как и к бывшему мужу Ларисы – Шляпкину. Но она не производила впечатление глупой женщины. Складывалось мнение, что она нарочно сближала нас с идиотами…
По пути в Пицунду тётя Рая продемонстрировала свою очередную «щедрость». На станции в Ростове в вагон зашли некие продавцы. Они продавали дорогие и дефицитные конфеты – «Мишка косолапый». По рублю за штуку. Это была невероятная цена! Но  тётя Рая решила купить «пару штук». Я возразил; – Тётичка! Здесь же – Ростов! Возможно мошенничество!
Но спорить с человеком, считавшим себя гением, было бесполезно.
Достаточно только сказать, что через пять минут, когда тронулся поезд, в конфетах оказался сахар-рафинад!
Я высказал своё возмущение тёте Рае и из её объяснения понял только одно, что она – действительное наказание моей матери!
Итак, мы приехали в Пицунду. Я понял это, увидев пальмы и почувствовав тепло, какое бывает у нас только летом.  Но, к сожалению, сезон был дождливым. Только первый день был солнечным, и я порадовался, глядя на лазурное море.
В тот же день, поселившись в одном номере на втором этаже высотного здания местного отеля с тётей Раей мы пошли на рынок, весьма небогатый. Сам курорт располагался за какой-то сеткой и, казалось, что мы – в заключении.
Но на рынок был выход из железной сетки. Базар был небогатый. Намного хуже Бежицкого рынка Брянска того времени.
Я походил вдоль рядов и обратил внимание на связки горького перца.
Я подошёл к продавцу и спросил: – У вас есть горький перец? Я очень люблю острый перец!
Хозяин ответил: – Вот перед вами очень острый перец!
Я сказал: – Дайте попробовать!
Тот с изумлением протянут мне стручок. Я взял в рот перец и почувствовал сильное жжение! Но что это значило против того, что творила моя жена. Сравнив таковое, я сказал: – Ваш перец – сладкий!
А тут металась какая-то местная скандалистка, видимо чиновница. Услышав мои слова и увидев случившееся, она подбежала к продавцу и заорала: – Вот доказательство подделки товара! Вы обманываете народ!
Она схватила стручок перца, взяла его в рот и, к всеобщему хохоту, заметалась: – Ох, лихо!
Захохотал весь базар. Люди сбежались, чтобы посмотреть на произошедшее.
А хозяин перца, который я попробовал, повесил мне на шею целую связку отборных стручков. – Ты всегда будешь сильным мужчиной! – сказал он. – Это – мой подарок! Но ты заслуживаешь большего!
Хождение по знаменитому курорту было скучным делом. Как-то мы съездили в Гагры, расположенные рядом, но ничего интересного не увидели. Я только запомнил какой-то колбасный киоск, где сидел мужик с огромной фуражкой на голове. – Я – хозаин! – сказал он мне.
  А потом пошли сплошные дожди. И для меня, человека деятельного, это было бедствием. От безделья стали думать об отвлечённом. Так, у нас был общий столик в столовой, где мы иногда обсуждали с соседями мелкие новости. Среди нас был один парень, который молчал, не вмешивался в разговоры, и спокойно питался. Но отдыхающие свободно говорили и открыто выражали своё неудовольствие москвичами. – Москвичи – это очень плохие люди! – сказал как-то я. – Они получают льготы за наш счёт и радуются этому, будучи мещанами!
Меня поддержали сидевшие за столом, кроме того парня, который оказался москвичом. Больше мы не увидели его за нашим столом.
Однажды в пасмурный день мы вышли за пределы курорта. Там располагался какой-то нелепый магазин, где я увидел книги. Но книги были только учебниками, и я смог купить лишь иллюстрированную биографию Екатерины Семёновой, певицы пушкинского времени.
А рядом с этим магазином располагалась лавка  с изделиями абхазских мастеров. Я присмотрелся: да там целый комплект из сплава серебра: серьги с бирюзой, браслет, перстень!
По совету тёти Раи, жаждавшей примирить меня с Любой, я купил эти вещи.
Неожиданно прошёл дождь, и наступил прекрасный тёплый вечер. Глядя вниз, на траву, я увидел множество светлячков, которые летали по всему пространству! Такого я никогда не видел и побежал вниз, отлавливая светящихся жучков и помещая их в банку.
Когда я вернулся в номер, банка светилась, как электрическая лампочка.
– Отпусти светлячков! – сказала тётя Рая.
И я открыл банку. Насекомые исчезли.
Мы вышли на балкон.
Неожиданно внизу послышалась грубая ругань. Находившаяся рядом с нами соседка возмутилась в полный голос: – Что это вы ругаетесь? Разве так можно?!
Но снизу ответили – А йибаться можно?
Тут засмеялась тётя Рая. Я же смолчал, поскольку меня воспитывали  в духе «коммунистической морали» и было непозволительно ругаться вслух.
Через несколько дней прошли дожди, но в первый же тёплый день я решил искупаться. Нырнул и увидел на дне бездну мусора, включая разбитые бутылки. Вместе с тем я на собственном опыте опроверг ложное мнение, что морская вода – держит тело! Это всё – чушь! Морская вода также держит тело, как и речная!
Но вот наступил конец нашего курортного пребывания.
Мы сели на поезд и спокойно доехали до дома, ибо у тёти Раи больше не было денег для разбазаривания.
Вернувшись домой, я подарил жене купленные украшения, и она благосклонно приняла их. Так состоялось никчемное примирение, о котором мечтала тётя Рая.
После этого я занялся доставкой китайских журналов. Теперь товарищ Аксёнов вновь оказался на месте начальника производственно-технического управления связи Брянской области.
Я написал ему новое письмо следующего содержания:
«16. 06. 1988 г., п.Сельцо
Уважаемый товарищ начальник!
Прошу выяснить, почему мне не поступает журнал «Китай на стройке» (на англ.языке, индекс 16601).
За полгода я получил…лишь 1 номер (№ 2 от февраля 1988г.). В Сельцовское отделение связи журналы этого наименования из Брянска не присылались.
Ранее я обращался к Вам (письмо от 24.02.88 г.) и мне ответили (Ваш № 5/17 – СПС от 15.03.88 г.), что «журнал «Китай на стройке» в газетно-журнальную экспедицию г.Брянска ещё не поступил. При получении он будет незамедлительно Вам доставлен». Но журнал так и не приходил.
Прошу сообщить, откуда поступают журналы в Брянск, чтобы я мог туда обратиться.
С уважением – К.Сычев»

В один из воскресных дней марта  моя жена отправилась к родителям и к своей подруге – невестке Нине Тирюбе.
Я оставался дома с матерью. Отец в этот день ушёл на завод: там случилось что-то экстремальное. Неожиданно возле нашего дома остановились два больших автомобиля – чёрная и белая «Волги». Было ясно, что такие автомашины принадлежали не простым людям. Я догадался, что это – «по мою душу» – и сказал матери, что пойду мыться в ванную, а если кто придёт – не принимать!
Я быстро включил воду и газовую колонку. Затем подготовился к мытью и залез в ванную.
В это время послышался звонок в дверь, и я слышал, как мать впустила в квартиру гостей. Буквально через минуту, она постучала в дверь ванной и вошла. – Сынок! – сказала она. – Приехали большие люди! Ты должен выйти и встретиться с ними!
Но вода ещё не дошла даже до моих колен.
– Мама, – сказал я, – ты же видишь, что я моюсь? Какие там большие люди? Скажи им, что я не могу принять их!
Мать вышла, но минут через пять вернулась и потребовала моего выхода.
Я ещё только намыливал тело. – Скажи им, – с возмущением произнёс я, – что если они не уйдут, то я напишу в ЦэКа о том, что эти негодяи запугивали меня! И обращусь с заявлением в Китай!
Мать перепугалась и выбежала из ванной. До меня донеслись звуки поспешных шагов и хлопнула входная дверь.
Я ещё долго нежился в ванной. Отдохнул, принял душ, а когда вышел – незваных гостей уже не было.
Через несколько дней пришло письмо из «Союзпечати» за подписью «непотопляемого» Аксёнова, который опять оказался там! Вот этот текст:
«После рассмотрения Вашей жалобы в ЦАЗИ выявлено, что журнал Китай на стройке, индекс 16601 № 2, 3, 5, 6 Вам доставлены, о чем свидетельствуют сопроводительные документы ПЖДП.
№1 в Брянск не поступал, т.к. фирма заказ исполнила только с № 2.
№ 4 по-возможности будет Вам дослан. В Москву послан запрос.

Начальник [подпись] К.И.Аксенов»

19. Беспокойная жизнь

 Из слов господина Аксёнова стало ясно, что он даёт мне формальные отписки, не считая нужным серьёзно разобраться в деле доставки журналов!
Я понял, что по-хорошему добиться правды не удастся: оформил ещё одно письмо в ЦК КПСС и письма в Китайскую народную республику, которые направил через  официальную советскую почту. Я не хочу цитировать бесчисленные письма, ответы, решения, но могу только сказать одно: я добился, что все китайские журналы нашлись, а господин Аксёнов был уволен.
В то же время несколько успокоилась моя жена, однако начала на меня атаки с требованием обеспечить рождение ребёнка.
Дело в том, что в виду вздорности характера Любы, я, за прошедшее время нашей жизни, предохранялся от зачатия, ибо сомневался, что из Любы получится нормальная мать. Но моя жена неожиданно сменила тактику и стала, по совету своей невестки Нины Тирюбы и родителей (в чём она потом призналась мне), постоянно говорить о необходимости иметь детей.
– Как только у меня родится дитя, – твердила она, – я сразу же изменюсь и стану хорошей женой!
Об этом мне без конца «трубили» её родители, упомянутая Нина, да и товарищи по работе. Правда, Галина Борисовна Осипова, мой сотрудник, выразила сомнение, что после прошедших лет может что-то измениться в лучшую сторону. – Константин Владимирович, – говорила она, – если жизнь не сложилась сразу, она не сложится никогда!
Но я не послушал слов разума и в сентябре стал открыто жить с Любой, не предохраняясь. И первый раз это случилось как раз в тот день, когда к нам пришли гости – брат Тони, невестки Любы, со своей невестой, пригласившие нас на их свадьбу. Но мы не пошли туда.
Через пару месяцев Люба объявила себя беременной, и для меня началась страшная жизнь.
Прежде всего, Люба потребовала «особых условий». К тому времени она работала в первую смену, зарабатывала «вредность», но… почти не бывала на производстве. То болела, то ходила в поликлинику завода, а теперь, став беременной, постоянно искала возможность отлынивать от работы, регулярно получая справки из поликлиники.
Еду она никогда не готовила и, проживая с моими родителями, заявила, что нуждается в постоянном отдыхе и хорошем питании.
Моя мать не жалела сил, готовя ей самые вкусные блюда. А когда она иногда уезжала на работу, ей давались специальные обеды с собой. А в то время было очень непросто с продуктами.
Как-то, когда Люба получила очередную справку из поликлиники о нездоровье и залегла, отдыхая, моя мама пошла в магазин, где выстояла в длинной очереди (атрибуте советского строя) за рыбой – морским окунем.  Купив рыбу, она пришла домой и занялась приготовлением обеда для всей семьи. За пару часов она почистила рыбу, пожарила её и, устав, отошла к себе в комнату, где легла на постель, отдыхая.
Тем временем Люба явилась на кухню и, увидев поджаренные куски рыбы, лежавшие на блюде, начала выбирать для себя самые лакомые.
Когда же мы с отцом вернулись вечером с работы, перед нами предстала груда испорченных и измятых рыбных отходов! Мать едва не плакала!
– Уж съела бы то, что хотела, – сетовала она, –  но не портила остальную еду! Прямо откровенно вредила!
Я пошёл разбираться, но услышал, к своему изумлению, настоящие слова безумия: – Это твоя мать попортила рыбу! – возопила жена. – Она нарочно сталкивает нас, чтобы я не могла нормально родить!
Никакие аргументы на неё не действовали. Я подумал: а не сумасшедшая ли она?
Вместе с тем вспомнились слова моего друга Кости Горбачёва из Ленинграда, который говорил, что его жена во время беременности «буквально кидалась с кулаками» на него! Я очень любил жену и цеплялся за любой довод, чтобы оправдать её и не потерять.
Скандал постепенно утих, мы поели пустой отварной картошки, национального блюда россиян после 1917 года, и как-то успокоились.
Несмотря на то, что я постоянно пребывал в нервном напряжении, я принимал самое активное участие в политической  жизни страны. Я постоянно читал поступающие нам по подписке газеты, знал о полемике в партийных рядах, о высказываниях ряда учёных и политиков о жизни в стране.
Когда в газете «Правда» подвергли критике историка Ю.Н.Афанасьева, который осмелился высказать своё правдивое мнение о политических реалиях в СССР, я немедленно поддержал его и написал две доказательные статьи в газеты «Правду» и «Советскую Россию».
Вместе с тем продолжалась борьба за доставку китайских журналов.  Опять были нарушения, ответные письма…
Испытывая постоянный душевный дискомфорт в личной жизни, я реагировал на любые события!
Как-то моя Люба явилась домой и сообщила, что её «едва не загрызли бродячие собаки»! Я немедленно написал об этом в газету «Брянский рабочий». В ответ, как всегда из этой газеты, поступила бессмыслица. Я помню, что в октябре 1988 года в газете появилась «беззубая» статья корреспондента Ю.Фаева  под названием «Не переступи черту». Там, в частности, было написано: «Читатели  по-разному отнеслись к публикации. Ханжеской назвал позицию автора К.Сычев из поселка Сельцо. «Особенно досадно, – считает он, – когда некие «доброхоты» объединяются во всякого рода общества по защите собак. И это происходит в то время, когда нужно думать о судьбах людей…»
…Многих читателей беспокоит обилие бродячих животных в Брянске и окрестностях. Этим встревожены пенсионер М.Печень, упоминавшиеся выше товарищи Сычев, Колесников».

 Мне от этого легче не стало, и я обратился с убедительным письмом в администрацию Брянского района, и в результате бродячие собаки были отстреляны.
Потом я включился в компанию газеты «Неделя» под рубрикой «Если бы это зависело от меня…»
В том же октябре я сообщил этой газете: «то я бы сделал так, что все залёживающиеся на прилавках магазинов более месяца книги, списывались бы в макулатуру, а все убытки, связанные с этим, взыскивались бы с издательств, выпускающих нерентабельную продукцию. Кроме того, все доходы книжных издательств поставил бы в тесную зависимость от реализации книг населению».

Понятно, что такое утверждение означало: направить в макулатуру книги «классиков» марксизма-ленинизма и материалы съездов, которые никто не читал! В то время это был серьёзный вызов партии и КГБ!
Особенно резко я ответил редакции газеты «Неделя» в письме от 05.12.89 г.:
Уважаемая редакция!
Выражаю свою озабоченность трактовкой нашей печатью ряда событий, как действий «экстремистов» или отдельных нехороших людей. Кажется, урок Н.С. Хрущёва не идёт впрок…
Неужели вы не видите очередной вариант «ползучей контрреволюции»? Вспомним времена Н.С. Хрущёва. Ведь его идея о кукурузе была, по сути, очень верная! Но вот что с этой идеей сделали на местах, сажая кукурузу едва ли не на асфальте!? Думаете, это были ошибки? Нет. Цель партийных бюрократов была ясна: дискредитировать в народе «курс Хрущёва». Эта цель увенчалась успехом, так как местные власти  её активно поддержали, ибо привилегии без боя не отдаются…
У нас ныне тоже дискредитируют курс партии, но уже более ловко, по-хитрому.
Возьмём, к примеру, закон о пьянстве и алкоголизме. Ведь ЦК передали его осуществление на усмотрение местных органов власти. И что же произошло? Началась умелая деятельность по опорочиванию решений партии. И очереди за спиртным, и продажа пива на розлив, унижающие достоинство людей, и местные «сухие законы» – есть не что иное как подрыв политики КПСС, причём подчёркиваю: сознательный! Враги перестройки очень хитры, ибо в этой ситуации они заняли беспроигрышную позицию: любое действие центральных властей теперь они могут пропагандировать как провал антиалкогольного закона и даже ещё шире…
Ну, это только один пример. А ведь почти все издаваемые ныне законы создают исключительные возможности для бюрократов, столько в них непродуманного, половинчатого, и возникает сомнение, а не творят ли их такие же бюрократы – враги перестройки?
И слухи, которые распространяются в народе «о прочной сталинской власти», о его «заботе» о «простом человеке», «об обмане печатью народа о Сталине», о том, что очередной Сталин – «не за горами» – есть сознательно ведущаяся антидемократическая пропаганда! Причём ныне «пропагандисты» такого рода не идут к образованным людям, а ищут опору в среде рабочих, озлобляя их…
Нечто подобное  (с определёнными местными особенностями) и произошло в ряде национальных республик, в Нагорном Карабахе, где лица, занимавшие при Брежневе привилегированное положение, сумели разжечь «национальные страсти», пользуясь невежеством людей, повторяю, именно невежеством, ибо национализм не нужен простым людям, а вот для их объегоривания – это очень эффективное средство!
Я – не сторонник расправ с людьми, которые имеют своё, пусть даже противное здравому смыслу мнение, не уважаю и пьяниц, да и политику по отношению к спиртному, проводимую при Брежневе, не собираюсь хвалить, но не могу понять: почему у нас издаются абсурдные законы, почему местные власти, ведущие дискредитацию демократии и не умеющие работать в условиях гласности, продолжают оставаться на местах? Я считаю, что людей, не умеющих руководить, людей невежественных (в деле науки и управления), но хитрых (в умении приспосабливаться и жить для личного блага) нужно с треском гнать как из местных органов власти, так и из министерских аппаратов. Причём гнать решительно, так же, как они решительно дискредитируют новый партийный курс!
Поверьте, там, где местные власти идут по пути перестройки, где не нарушаются принципы демократии (а у нас об этих принципах многие руководители не имеют представления!), где не ограждаются от народа забором из привилегий и льгот, где не унижают людей, прислушиваются к слову разума, издают непротиворечивые законы, а в целом, там, где отсутствует пожизненная или постоянно возобновляемая из невежд власть, никакой «экстремист» или «плохой человек» не найдут удобной для деятельности почвы.
С уважением     К. Сычев, инженер».

На это редакция «Недели» ответила уже в новом, 1989 году:
«ИЗВЕСТИЯ
Советов народных депутатов СССР    3 января  1989 г.
№ 37482
НЕДЕЛЯ
Воскресное
приложение

Уважаемый товарищ Сычев К.В.!
Ваше письмо нас заинтересовало. Хотим в числе других читательских откликов предложить его для публикации в одном из очередных выпусков полосы писем.
Благодарим Вас за участие в важном разговоре, за внимание к нашему изданию.
Заведующий отделом писем
[Подпись] О.Поветкин»
На том и закончилось, и моё сообщение не было опубликовано.

  5 декабря 1988 года у моей сестры Ларисы, проживавшей в Гомеле, родилась дочь. Мать немедленно уехала помогать роженице.
В то время у меня сильно разболелась спина: результат работы в колхозе, куда нас посылали каждый месяц. Поскольку я, несмотря на то что пребывал начальником, оставался единственным мужчиной, мне приходилось ездить на сельхозработы от отдела. Галина Борисовна имела справку об освобождении. И вот, после очередной поездки, связанной с уборкой картофеля, я неудачно выпрыгнул из кузова грузовика, почувствовав страшную боль в спине.
Вернувшись домой, я отлежался, но боль только утихла, а дискомфорт остался. Я долго терпел боль, ходил на работу, но 23 декабря был вынужден пойти в поликлинику на приём к врачу. Та освободила меня от работы и выписала инъекции с новокаином. Но аптека отказалась меня обслуживать, и  я вернулся с трудом домой, где отлежался.
К Новому году мы были без матери, оставшейся в Гомеле, а Любе было на это наплевать.
Мы с отцом подготовили на кухне новогодний стол, поставили Шампанское, но Люба, как всегда, демонстративно не явилась, хотя я несколько раз приглашал её в нашу скромную компанию.
Мы с отцом выпили по фужеру Шампанского, немного поели и разошлись по постелям. Такой у нас выдался новогодний праздник…

20. Начало «классовой борьбы»

В начале нового года я прочитал в одной из газет очередные «дифирамбы» по поводу «счастья» советских людей, «облагодетельствованных»  «прекрасным медицинским обслуживанием и лучшей в мире фармацевтикой»!
Поскольку как раз недавно претерпел страдания от нашей медицины, я решил написать в газету «Брянский рабочий» о том, как меня «прекрасно» обслужили в сельцовской аптеке, следующее письмо:
«Уважаемая редакция!
Хотелось бы проинформировать читателей газеты, а также общественность, как обстоит у нас дело с обеспечением больных лекарствами.
Я неоднократно слышал рассказы жителей посёлка Сельцо о плохом снабжении нашей аптекой населения лекарствами, о кумовстве и «блате» в распределении медицинских препаратов, о привилегиях в снабжении лекарствами людей в зависимости от должностных рангов.
Конечно, я не раз безуспешно приходил в аптеку с выписанными рецептами, но вот полного безразличия и даже издевательства над посетителями, как рассказывают люди, видеть не приходилось.
И, тем не менее, я воочию познакомился с таким отношением, что теперь понял: люди говорят правду!
23 декабря 1988 г. я, будучи серьёзно болен, пришёл в 12-00 в аптеку, имея рецепт на новокаин с физраствором. Аптекарь сказала, что физраствора нет, она даст новокаин, а физраствор обязательно будет в процедурном кабинете поликлиники БХЗ.
В процедурном кабинете медсестра посоветовала «посидеть» там до 14-00, ибо «в это время не делают внутривенные инъекции».
Несмотря на острую боль, пришлось ждать. В 14-00 произошла «смена состава». Пришла энергичная молодая женщина. Увидев, что у меня нет физраствора, она выдворила меня, заявив, что «у нас физраствор – для экстренных больных!»
На аргумент, что в аптеке направили к ним, она весело рассмеялась: – Это – не моё дело! Разбирайтесь в аптеке!
Когда я прибыл в аптеку, то здесь тоже «поменялся состав». Аптекарь, узнав о сути дела, недолго думала: – Физраствора нет! Я тут не причём, я вам ничего не давала!
Далее она посоветовала мне выехать за этим компонентом в Брянск.
Мучимый болями, я, естественно, никуда не поехал, а ушёл домой, где отлежался на домашних средствах.
Теперь спрашивается, а как же понять лицемерные призывы газет обращаться по любому поводу к медработникам?
Ладно ещё, что я всё сумел претерпеть (попросту выжил). Но стоит мне только представить, как обстоят дела с людьми, доведёнными болезнями до беспомощности, то тут становится страшно…
А с другой стороны: у меня теперь целый «склад» инъекций новокаина. Аптека решила две проблемы: сбыла некомплектный товар, выполнив план, да ещё избавила процедурный кабинет от лишнего пациента, что существенно облегчило нелёгкий труд тамошних работников.
Если в дальнейшем наша аптека будет развивать такие темпы, то, я думаю, удастся решить проблему перегруженности больниц в Сельцо: хронически больные люди просто вымрут!
С уважением  [Подпись]  К.В.Сычев
7 января 1989 года».

Прошло совсем немного времени, и вдруг я узнал, что директор приказом по заводу перевёл Воинова С.Г. в начальники отдела кадров, а на его место заместителя директора назначил бывшего начальника 1-го отдела Изотова Евгения Даниловича, человека невероятной глупости! Я понял, что это – очередная попытка расправиться со мной, ибо Воинов этого сделать не смог. Оказалось, что Валентин Петрович Купцов ненамного превосходил того же Изотова в умственных способностях! Воинов был намного умней и опытней Изотова! К тому же Воинов, имевший лишь среднее специальное образование, старался добросовестно работать, а Изотов и не хотел, и не мог!
Это ярко проявилось, когда я написал письмо властям с жалобой на плохую работу Сельцовской аптеки.
Как-то, не прошло и месяца после той моей жалобы, мне позвонили из отдела кадров и предложили придти в кабинет Изотова.
Я немедленно направился туда, вышел за проходную и зашёл в кабинет заместителя директора по кадрам. Изотов был не один. В кабинете ещё сидели трое человек. Какая-то женщина и двое мужчин.
– Константин Владимирович, – начала полная величественная женщина, – я – председатель комиссии по вашей жалобе на плохую работу аптеки! Расскажите, пожалуйста, в чём ваша проблема.
– Моя «проблема» полностью изложена в письме начальству! – решительно ответил я. – Теперь «проблема» должна быть у аптеки!
– Понимаете, – сказала с нотками гнева в голосе председатель, – мы проверили вашу жалобу и нашли только одно подтверждение: вам действительно не выдали физраствор! А где факты о так называемом «блате и кумовстве»? Это попахивает клеветой!
Я посмотрел на Изотова: его лицо источало дикую ненависть!
Мне стало противно.
– Да, где доказательства твоих слов?! – вскричал Изотов. – За клевету мы можем привлечь!
Я разозлился. – Вот вы, гражданка, – обратился я к председателю «комиссии», – пытаетесь мне угрожать, не понимая, что тем самым укрываете жуликов! Разве вы не понимаете, что вызвав меня в кабинет непосредственного начальника, вы пытаетесь запугать меня и шантажировать! Я же писал от своего имени, а не от имени работника завода! Почему вы явились сюда, а не вызвали меня в аптеку? Это означает одно – вы пытаетесь скрыть махинации аптеки, а меня сделать крайним!
– Но вы же не приводите доказательств, кто пользовался незаконными льготами, получая лекарства! – возмутилась председательница. Члены её комиссии молчали.
– А вот вам доказательства! – громко сказал я, указывая рукой на Изотова. – Вот он и пользовался «блатом», коли устроил здесь незаконную встречу! Возможно, в этом участвует и его покровитель Купцов! Они и занимаются махинациями в ущерб трудящимся Сельцо! Им хорошо, а что люди бедствуют – пустяк! А насчёт клеветы – не беспокойтесь! Я предам огласке, в случае обвинений, на весь посёлок, и тогда вы реально узнаете факты аптечных безобразий!
Председательница поняла, что меня не запугать и встала. – Хорошо, – сказала она уже без той наглости, с какой встретила меня, – мы выслушали вас и примем соответствующие меры. Наша задача – обеспечить народ качественным обслуживанием!
Они ушли. Я тоже удалился, предварительно оглянувшись на Изотова: он тупо смотрел на меня, не понимая произошедшего!
В начале февраля я получил ответ из Аптечного управления Брянского облисполкома.
Вот этот текст:
«СЫЧЕВУ К.В.
Копия: РЕДАКЦИИ ГАЗЕТЫ «БРЯНСКИЙ РАБОЧИЙ»
На Ваше письмо, адресованное редакции газеты «Брянский рабочий», ОПО «Фармация» (аптечное управление) сообщает, что факты, изложенные в нём при проверке нашим представителем частично подтвердились, то есть аптека обязана была обеспечить Вас физиологическим раствором. В то же время Ваши обвинения в адрес этой аптеки о том, что лекарствами обеспечиваются в первую очередь знакомые и лица высоких «должностных рангов» беспочвенны, так как Вы нашему представителю не могли привести конкретные примеры.
За неприятие мер к обеспечению Вас упомянутым лекарством зав.аптекой № 45 строго предупреждён и будет депремирован по итогам работы за IV квартал 1989 года.
Генеральный директор ОПО «Фармация» [Подпись] Д.В.Полин»

Однако дело не закончилось тем, что было в тексте. Действительно, все, кто не выдал мне физраствор, были лишены премии. Но вот заведующий аптекой вскоре уволился и был принят на работу на производство № 1 с льготным стажем, что подтвердило мои предположения: он работал на сельцовскую элиту и из-за моего письма «засветился»! Но своих не сдают, и ему дали хорошую работу! А на его место назначили бывшую начальницу аптеки, уволенную по некорректным соображениям – Пуляеву Любовь Дорофеевну, которая не была связана с купцовской группировкой.
Моя же личная жизнь была просто ужасна. Люба постоянно устраивала скандалы! Ей не нравилось у нас, практически, всё. Она набрасывалась на моих родителей и оскорбляла их. Когда же они пытались что-либо возразить, она орала: – Старые черти! Ещё смеете со мной спорить!? Вы не должны жить: по вам земля плачет!
Когда я приходил с работы, мне казалось, что я попал в ад! В доме царили крики, скандалы, исходившие от Любы. Родители прятались в своей комнате, закрыв дверь и не высовываясь. Особенно тяжелы были выходные дни. Это были самые страшные дни в моей жизни! Казалось, что в Любу вселился сам дьявол!
Как-то она устроила мне очередной бессмысленный скандал, и я так расстроился, что, выбежав на улицу, пошёл в сторону леса. В груди стоял комок, и я чувствовал невиданную тоску и безысходность! Из этого состояния я едва вышел, благодаря холодному зимнему воздуху.
Но как-то постепенно Люба стала утихать. Она допускала ехидные реплики в адрес родителей и меня, но, видя, что с ней считаются и не ругают в ответ, уменьшила агрессию.
Я немного успокоился. Однако возникла новая проблема. Опять начались перебои с доставкой китайских журналов. Пришлось вновь начать переписку с «Союзпечатью».
    21 февраля 1989 года я написал в производственно-техническое управление связи области следующее письмо:
«Прошу выяснить, почему мне не доставлен китайский журнал «Китай на стройке» № 1 за январь 1989 г. (индекс 16601, на английском я зыке).
Этот журнал не поступил и в Сельцовское отделение связи, в то время как № 2 за февраль 1989 г. мне доставлен.
В прошлом году произошла та же самая история: этот журнал стал поступать со 2-го номера. Когда я обратился к Вам, то получил следующий ответ начальника областного управления «Союзпечати» К.И.Аксенова: «№ 1 в Брянск не поступал,т.к. фирма заказ выполнила только с № 2 (письмо за № 514 от 25.07.88 г.).
Я полагаю, что календарный год начинается с января и доставлять журналы нужно своевременно, независимо от желаний и «поворотливости» фирмы, тем более, что я подписался на журналы ещё в мае 1988 г.
С уважением [Подпись] К.В.Сычев»

Через некоторое время я получил абсолютно лживый ответ:
«На Ваше письмо от 21.02.89 г. сообщаем, что журнал «Китай на стройке», инд.16601 № 1 поступил в г.Брянск 5 марта 1989 года. В задержке журнала «Союзпечать» не виновна,т.к.  все периодические издания, поступившие в Брянск в тот же день рассылаются по ОС города.
Как сообщали нам из Сельцовского ОС  журнал № 1 Вам доставлен».

Я хотел уже начать новую «компанию» по борьбе за журналы, но вдруг, неожиданно, они стали регулярно поступать. Вернули и не вовремя доставленные.
24 февраля моему отцу исполнилось 60 лет, таким образом он достиг пенсионного возраста и сразу же подал заявление в отдел кадров об увольнении в связи с уходом на пенсию. Как уговаривал его остаться на работе  начальник цеха № 2 Якуненков Олег Алексеевич! Чуть ли не умолял, ибо понимал значение хорошего специалиста! Но отец никого не слушал! Он ещё раньше говорил, что «только вот мне исполнится 60 лет, и я сразу же, не задумываясь, уйду с завода!» Я попытался как-то вразумить его. – Ты же любишь эту работу, папа! – говорил я. – Не руби с плеча! Что ты будешь делать дома? Ты же одуреешь от скуки! А возврата назад не будет! Кто возьмёт тебя снова после стольких потрясений и «классовых битв», когда ты поймёшь свою ошибку! Да и не стоило бы подводить Олега Алексеевича, который так помог тебе устроиться в цех и ценил тебя!
Но отец не обратил внимания на мои аргументы! Со всем упрямством он пошёл по пути, который выбрал сам. А я поволновался, поговорил – и успокоился. – Хотя бы установится покой, – подумалось мне, – станет легче работать без жалоб и скандалов!   

21. Выборы на съезд Советов народных депутатов

Весной 1989 года началась общесоюзная компания по выборам делегатов на Всесоюзный съезд Советов.
Я немедленно включился в этот процесс. Без нас власти организовали списки кандидатов. По Брянской области в числе таковых оказались: предприниматель Тарасов и коммунист Николаев.
Тогда я, встречаясь со своими друзьями и знакомыми, агитировал за Тарасова. А аргументы партократии были восприняты мной, как очередной обман.
Со мной были солидарны тогдашние интеллектуалы Сельцо – Евгений Бандурин и Марат Бургандинов. Мы совместно сделали всё возможное, чтобы умело агитировать и контролировать процесс на выборах.
Когда же состоялись выборы, по Сельцо прошёл Артём Тарасов, получивший почти  59% избирателей, а Николаев –  40%. При этом следует учитывать фальсификацию коммунистов!
В целом, по области мы узнали, что прошёл Николаев, за которого «проголосовали» крепостные брянских деревень. Рассказывали, что многие колхозники совсем не участвовали в выборах. Председатели колхозов отнимали у них паспорта и голосовали за кандидата от КПСС сами.
Одновременно в печати появились статьи, инспирированные ЦК КПСС, приглашавшие народ принять участие в обсуждении проекта закона СССР «Об изменении порядка и размеров налогообложения населения».
Я немедленно включился в эту работу и, прочитав проект закона ЦК КПСС,  увидев, что там опять всё сделано в пользу элиты, написал свой собственный, отправив проект в редакцию газеты «Известий». Текст был такой:
«17.04.89 г.
п.Сельцо, Брянской обл.
Предложение о Законе СССР «Об изменении порядка и размеров налогообложения населения.

Уважаемая редакция!
Прекрасно понимая, что мое настоящее письмо будет вами проигнорировано, как десятки моих других писем и предложений, направляемых едва ли не по всем вопросам нашей жизни во многие редакции других газет. Но, учитывая, что в «Известия» я еще никогда не писал, всё же сохраняю некоторую надежду, что моё письмо сможет принести хотя бы какую-то пользу безответным и незащищённым советским людям, за спиной которых готовятся и проводятся в жизнь все наши законы…
Когда прочитал проект Закона СССР «Об изменениях порядка и размеров налогообложения населения», я был глубоко возмущён.
Как это у нас уже укоренилось, проект написан на непонятном большинству населения языке, языке бюрократов и крючкотворов.
Мне, имеющего высшее гуманитарное образование, знакомому с проблемами перевода с нескольких иностранных языков, значительно легче понять текст, написанный по-китайски!
Буквально все пункты (за исключением ст.9 и 11) – сплошная путаница, многословие, а в целом, очередная «липа».
Видимо все те же люди, которые готовили старые невыполнимые законы, оторванные не только от простых людей, но и от современного языка, продолжают морочить нам голову.
Опять сохраняется подоходный налог на холостяков, что есть самый настоящий произвол, если не издевательство над демократией и свободой.
Это – прямое игнорирование многочисленных писем советских людей, очередной реакционный шаг доморощенной бюрократии вслед за законами о демонстрациях, запрете критики руководящих деятелей, запрете кооперации и сведении на нет закона о госпредприятии.
Опять «гуманность» (какой у нас на деле никогда не было) выразилась в увеличении суммы, с которой взимают налоги, до 80 руб.
Но, простите, кто сейчас из работающих получает такие деньги? – Единицы.
То есть, если принять ст. I проекта, значит оставить это издевательство без изменений! Ничего конкретного не сказано о сумме подоходного налога на лиц, получающих зарплату до 700 рублей. Это, видите ли, нужно «поручить Совету Министров СССР».  А не получится ли это «поручение» аналогом дополнения в Закон о кооперации, сведшим его на нет?
Считаю, что нужно установить сумму (или %) обложения в самом законе, чтобы Совет Министров СССР опять не завёл нас в тупик или объегорил.
Я не кооператор, но считаю, что кооперация необходима и всякие препоны в её деятельности – преступление перед народом.
Я считаю, что процент налогообложения, установленный в проекте, приведёт к постепенной ликвидации кооперативов, уцелевших после декабрьского произвола (имею в виду дополнение в закон о кооперации).
Не согласен со ст. 7 пп. 1 и 2, как реакционной и посягающей на интересы низкооплачиваемой категории людей.
Ст. 8 – прямое наследие тоталитарного (административно-командного) режима. Значит, интересы всякого рода лауреатов выше, чем интересы простых людей. Ведь все мы хорошо знаем, как у нас в большинстве своём появляются лауреаты (например Брежнев, Рашидов и мн.др.)!
Ясно, кто издавал и готовил этот проект!
В нём опять нет единого для всех закона, опять люди разделены на рабочих и служащих, колхозников, не упомянуты незаконные льготы военных, которые должны быть такими же гражданами, как и мы, а не милитаристской элитой. В своё время льготы, которыми  развратили советских людей, служили одной цели: «Разделяй и властвуй!»
Зачем же они теперь?
Считаю, что закон для всех должен быть один: пусть то рабочий, ученый, колхозник, кооператор или военный. Поэтому вношу свой проект Закона, который прошу рассмотреть. Прилагаю текст проекта Закона о налогообложении.
С уважением [Подпись] К.В.Сычев, инженер, член КПСС.

П  Р  О  Е  К  Т
ЗАКОН СОЮЗА СОВЕТСКИХ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ РЕСПУБЛИК
Об изменении порядка и размеров налогообложения населения
Съезд Совета народных депутатов Союза Советских Социалистических Республик постановляет:
Статья 1. Отменить взимание налога на холостяков, одиноких и малосемейных граждан СССР со всех категорий работающих.
Отменить взимание подоходного налога со всех категорий работающих, получающих по месту основной работы заработную плату в размере до 80 рублей включительно.
Установить подоходный налог для всех категорий работающих, имеющих заработную плату или иные денежные доходы от 81 до 700 рублей в месяц в следующих размерах:
От 81 до 150 рублей – 6 рублей + 3% от суммы, превышающей 80 рублей
От 151 до 300 рублей – 8 рублей 10 коп. + 5% от суммы, превышающей 150 рублей
От 301 до 400 рублей – 15 рублей 60 коп. + 10% от суммы, превышающей 300 руб.
От 401 до 500 рублей– 25 рублей 60 коп. + 15% от суммы, превышающей 400 руб.
От 501 до 600 рублей– 40 рублей 60 коп.+ 20% от суммы, превышающей 500 руб.
От 601 до 700 рублей– 60 рублей 60 коп.+ 25% от суммы, превышающей 600 руб.
Статья 2. С заработной платы и других денежных доходов, получаемых всеми категориями трудящихся, независимо от характера деятельности, в размере свыше 700 рублей в месяц подоходный налог взимается в следующих размерах:
От 701 до 900 рублей – 85 рублей 60 коп + 10% от суммы, превышающей 700 руб.
От 901 до 1100 рублей – 105 рублей 60 коп.+15% от суммы, превышающей 900 руб.
От 1100 до 1300 рублей – 135 рублей 60 коп.+ 20% от суммы, превышающей 1100 рублей.
От 1101 до 1300 рублей – 175 рублей 60 коп. + 25% от суммы, превышающей 1300 рублей.
От 1501 рубля и выше – 225 рублей 20 коп. + 30% от суммы, превышающей 1500 рублей.
Статья 3. Подоходный налог со всех категорий работающих, осуществляющих трудовую деятельность в районах Крайнего Севера и в местностях с тяжелыми климатическими условиями, определенных законодательством, взимается со всех заработков по ставке 13%.
Статья 4. Денежные выплаты всех категорий трудящихся не по месту их основной работы облагаются подоходным налогом, согласно ст. 1 и 2 настоящего Закона.
Статья  5. С сумм авторского вознаграждения работников науки, литературы и искусства подоходный налог взимается в тех же размерах, как и с остальных категорий работающих, независимо от принадлежности к любым творческим союзам и официальным организациям.
Налоги с доходов этой категории работающих исчисляются и удерживаются непосредственно по месту выплаты по аналогии удержаний с месячных доходов, определённых в статьях 1 и 2 настоящего Закона.
Например, при размере авторского вознаграждения в сумме от 701 до 900 рублей налог равен 85 рублям 60 коп.+ 10% от суммы, превышающей 700 рублей, а при вознаграждении в сумме от 901 до 1100 рублей налог равен 105 рублям 60 коп.+ 15% от суммы, превышающей 900 руб.
Статья 6. Согласен с текстом газетного проекта статьи.
Статья 7*. Уменьшить подоходный налог с вновь создаваемых кооперативов на 30% на 12 месяцев с момента регистрации кооператива в местных органах власти.
Статья 8. Все виды премий и вознаграждений подлежат обложению подоходным налогом по совокупности с заработной платой того месяца, в котором они выплачивались.
При выдаче Ленинских, Государственных премий СССР и союзных республик, ВЛКСМ подоходный налог исчислять в одноразовом порядке по ставкам, указанным в ст. 2  и в порядке, определенном ст. 5 настоящего Закона.
Не облагаются подоходным налогом при выплате указанных премий только иностранные граждане, имеющие заслуги перед советским народом.
Статья 9. Согласен с текстом газетного проекта этой статьи.
Статья 10. Для всех категорий работающих, имеющих на иждивении 3 и более человек, размер подоходного налога, взимаемого по месту основной работы, понижается на 30%.
Статья 11. Согласен с текстом газетного проекта этой статьи.
Статья 12. Оклады за все звания и учёные степени облагаются подоходным налогом вместе с ежемесячной заработной платой по ставкам, установленным в ст. 1 и 2 настоящего Закона.
*Примечание. Статья 7 газетного варианта проекта Закона мной полностью исключена, как лишённая здравого смысла.
Взыскивать налоги с вещевых подарков? – Значит, подарок надо продать, чтобы заплатить с него налог? Кому такой подарок нужен?
Облагать налогом суммы материальной помощи? – Так зачем же ее давать? И при этом хватает совести освобождать от налогов всякого рода лауреатов и владельцев ученых степеней и званий?!»

 Я подозревал, что партийная газета «Известия» не отреагирует на моё письмо, поэтому написал в «Комсомольскую правду» с теми же предложениями так:
Уважаемая редакция!
Пишу потому, что лопнуло всякое терпение смотреть на то, как разваливают страну партийные чиновники-бюрократы, озлобляют без того измученный и уставший от бесконечных революций народ.
Когда же мы, наконец, начнем трезво и спокойно трудиться? Когда на место демагогии придёт рациональный хозяйственный расчёт, опирающийся на прогрессивные законодательные реформы? Я полностью согласен с точкой зрения руководства КПСС по поводу необходимости постепенно, осмотрительно вести перестройку. Но где же эта осмотрительность? Где продуманные, не оторванные от жизни, законы?
Уж законы, полагаю, следовало бы издавать конкретные, отвечающие требованиям времени, а не тормозящие перестройку.
Посмотрите на Китай, как нелегко шёл там процесс перестройки после 1978 года. Но ведь там искали пути: при издании законов, тормозящих предпринимательство и хозяйственную самостоятельность, издавались новые, исправляющие ошибки.
Что же происходит у нас?
Раньше я очень уважительно относился к руководству страной, несмотря на его ошибки. Но сейчас я никак не могу понять, почему руководитель страны подписывает противоречивые и заранее обречённые на провал законы? Или наши правители не понимают смысла, или их не читают? Я, конечно, допускаю, что не каждый даже образованный человек может что-либо понять из всякого рода Указов и Постановлений, настолько они оторваны от живого языка и многословны, но ведь руководитель должен быть квинтэссенцией ума нации!
Конечно, ошибаются  и гении. Но ведь после ошибок должно в этом случае следовать их признание и исправление.   А как же у нас?
Уже сам Закон о кооперации был издан с такими ошибками, что допускал массу противоречивых трактовок. Что же последовало затем? – Постановление Совмина, не законодательного органа, сведшего Закон о кооперации на нет!
Возмутительно, что запрещены медицинские, издательские, педагогические и другие кооперативы. Народ лишили , практически, даже надежды. Ведь медицины теперь нет! Книги повышенного спроса недоступны простым людям, школы передового образования не дают!
Жестоко огрызнулся тоталитарный режим и на проявление гласности и демократии.
Последовали законы о фактическом запрете демонстраций (иначе этот «регулятор» не назвать, ибо естественное право людей – это право на демонстрацию, волеизъявление, критику, а «разрешение» – очередная бюрократическая узда), запрете критики высокого начальства (так называемое «оскорбление должностных лиц», а, как известно, все наши руководители воспринимают критику, как оскорбление, определи её, эту грань, а тем временем критикующий полжизни отсидит в тюрьме).
Закон о госпредприятии также чиновники извратили, оставив министерствам свободу произвола!
А Закон о выборах? Он, видите-ли, предполагает состязательность! Почему же более чем в 300 округах оказался 1 кандидат, и, как правило, первый секретарь обкома КПСС? Где же здесь состязательность, если такого ранга начальников люди боятся, как огня? Не знаю, как шли выборы в других населенных пунктах, но могу с уверенностью сказать, что окружные комиссии, пользуясь противоречивостью этого Закона, отняли опять у народа право на выбор!
Регистрировали лишь того, кого указывали «сверху».
А как шли выборы? Очередной фарс по вбрасыванию листа в щель! Все избирательные комиссии были составлены из угодных партийным органам лиц, что позволяло свободно манипулировать ходом и подведением итогов выборов.
Ведь закон не дал конкретного описания, как можно контролировать работу комиссии!
Можно с успехом внести цифры по итогам голосования в бюллетени участковых комиссий карандашом, а в областном центе выведут необходимый высокому лицу результат! Да и неявившиеся на выборы одного кандидата могут вполне «проголосовать» за него при желании членов комиссии.
Учтите еще неравные условия при ведении агитации и пропаганды для кандидатов. Средства массовой информации и власть ведь в руках известных лиц!
Представляете, что и при таких условиях не прошёл целый ряд первых секретарей обкомов?! Вероятно, это отражает «высокий» авторитет руководящих партийных деятелей в народе. Не знаю, как у кого, но у меня после проведённых выборов не сложилось мнение о развивающейся демократии, а даже наоборот: я не уверен, что имеющая место «оттепель» станет нормой жизни, ибо в любой момент партийные чиновники найдут пути расправиться с нами!
Казалось бы, что проще: издать закон, где все спорные вопросы регламентируются. Например: 1) обязательно голосовать за 2 или более кандидата, 2) лишить окружные избирательные комиссии права «выдумывать», кто угоден в кандидаты, а кто нет; регистрировать всех кандидатов, 3) поставить под строгий контроль процедуру голосования и подведения итогов.
Неужели этого нельзя было принять раньше? Безусловно, можно. Но чиновники, стоящие на пути выхода страны из тупика, этого не допустили и не допустят!
Теперь издан проект закона о налогообложении… Зачем его выставили на обсуждение? Чтобы создать иллюзию «всенародного одобрения»? Вероятно, да. Но уж сам проект – тоже «дитя своего времени». Смех и грех!
Оставить на деле без отмены налог на холостяков! Тоталитарное унижение личности, обязывающее человека иметь детей в обществе, где существует двойная мораль, нищета, проституция!
Простите, а чем кормить будущего ребенка мы будем, если и с хлебом у нас не всё гладко? То есть госмашина требует рабочей силы, пушечного мяса для разных авантюр типа Афганистана, а взамен не желает даже кормить и лечить народ…
Опять проект закона оставляет общество разделённым на привилегированных (лауреатов госпремий, академиков, военных) и унижаемых (трудящихся, особенно крестьян, имеющих низкую зарплату). Опять нет единого для всех закона! Возмутительно! И мы ещё говорим о социализме, любим в печати ссылаться на законы ряда буржуазных стран (тем самым сравниваясь с ними!). Но ведь ни в одном законе буржуазных государств не сказано, что для буржуазии должны быть такие-то льготы!
Что дают чиновники от армии народу? А зарабатывают они немало! И пенсии у них огромные, и право на труд у молодого военного-пенсионера безграничное…
Возмущаются у нас некоторые военные пенсионеры, что, дескать, критика такого рода несправедлива, что не все среди них даже имеют сносное жильё, но это, по-моему мнению, результат полного развала экономики, когда даже зафиксированные в законах льготы невозможно реализовать. Поэтому, думаю, что самим военным пора задуматься, что дороже: такой развал и неустроенность жизни или их льготы…
А как у нас получают Государственные и другие высокие премии? Достаточно вспомнить Л.И.Брежнева ( а таких – тысячи!).
В то же время талантливые советские люди доведены до смерти (В.Гроссман, Б.Пастернак и многие другие) или изгнаны за границу (А.Солженицын, В.Некрасов, участники войны, имеющие даже боевые заслуги перед народом, множество других выживаемых из страны по сей день).
В проекте закона упомянутые лауреаты, академики освобождаются от налогов на высшие премии…
Спрашивается: а почему? Что, они так бедны? За счет кого эти «бедняки» будут получать свои льготы? За счёт получающих материальную помощь? За счёт награждённых вещевым подарком?
Но зачем тогда эта помощь нужна, да и куда девать эти вещевые подарки, если с них следует заплатить налог? Ломбардов у нас нет, продать не каждый подарок можно.
Думаю, что истинный учёный в годину нелёгких испытаний не будет скрываться за этими мелочными льготами, а будет приносить пользу своему народу не корысти ради, а ученые типа Лысенко уже показали себя достаточно, развалив советскую науку едва ли не во всех областях. Эти, конечно, будут стоять за свои льготы до конца…
А сколько среди учёных людей преклонного возраста, которым, порой, бывает не до сверх заработков!
В то же время проект не предусматривает никаких льгот или хотя бы улучшенных условий молодёжи, хотя знаем, как сейчас остра молодёжная проблема.
Хотите, чтобы молодёжь любила вас и верила вам – любите её, уважайте, создавайте ей нормальные жизненные условия – и вы увидите, как прекрасна наша советская молодёжь.
Печально, конечно, осознавать, что всё это говорится и пишется мной впустую. Полагаю, что Закон о налогах выйдет опять в виде «подарка» бюрократа нам, иждивенцам. Хотя со стороны кажется всё ясно: народ при обсуждении не допустит ошибок… Но вот скажу из своего опыта, что я участвовал в обсуждении почти всех законов, которые, естественно, милостиво выставлялись на обозрение; давал свои предложения во много раз более рациональные, чем потом оказались пункты законов, но ни одно из них, думаю, даже не рассматривалось!
У меня начинает складываться мнение, что партия ныне утратила партийность, не говоря уже о высоких этических идеалах. Лишившись на десятилетия критики, не имея альтернативы и политической конкуренции, она превратилась в бюрократический придаток госмашины!
Считаю, что плюрализм мнений внутри одной партии не выведет её из нынешнего состояния. Сама КПСС должна приветствовать и создавать новые партии, пока страна окончательно не развалилась, ибо в стране уничтожены все способные к созданию партий.
Теперь я понимаю, почему выходят нелепые законы, они и будут выходить таковыми пока будет существовать тоталитарный (однопартийный, государственно-административный, как иногда смягчённо называют) режим, пока партия не будет иметь политической конкуренции, что значит то же самое, что и конкуренция в экономике.
Почему пошла перестройка в Китае? Только благодаря многопартийности. Китайские руководители – мудрые люди, они даже в период «перегибов» не решились на ликвидацию других партий.
Направляю вам, вероятно, свой последний проект закона. Надеюсь, он не вызовет «высокий гнев» и ко мне не применят закон об оскорблении высоких должностных лиц, хотя многие учреждения и звания я подвергнул суровой критике? Полагаю, что я выразил в обобщённой форме повседневные разговоры и взгляды людей нашей местности. Моё письмо – полная откровенность. Хотелось бы надеяться, что оно принесёт какую-нибудь пользу обществу, по крайней мере, даст понять нашим руководителям и аппарату, что мы здесь в провинции не такие уж дураки и всё понимаем.
С уважением [Подпись]       К.В.Сычев, инженер, член КПСС [Прилагается домашний адрес].»

Однако редакции газет молчали. А когда состоялся Всесоюзный съезд Советов, все мы были шокированы открытыми выступлениями депутатов, раскрывавших глаза на преступления коммунистов против народов страны! Особенно ярым противников профашистской Советской власти был академик Андрей Дмитриевич Сахаров, которого мы считали чуть ли не ангелом демократии. Никто даже не задумывался о том, что учёный-ядерщик мог бы стать настоящим политиком!
Я, разгневанный несправедливыми выборами и не имеющий возможности как-то доказать произвол, обратился к этому учёному с таким письмом:
Депутату съезда Советов Андрею Дмитриевичу Сахарову

25.05.89 г.
Дорогой Андрей Дмитриевич!
Обращаюсь к Вам с предложением съезду Советов народных депутатов потому, что считаю, что у нас нет своего депутата, а доверить такой вопрос можно только Вам, человеку, который пользуется у нас безоговорочным авторитетом, ибо мы здесь никому не нужны и, как говорится в народе, богом забыты.
Прошу рассмотреть следующее предложение:
ПЕРЕСМОТРЕТЬ НА СЪЕЗДЕ СОВЕТОВ ИЛИ В КОМИССИИ, СОЗДАННОЙ СЪЕЗДОМ, ОБРАЗОВАННЫЕ АДМИНИСТРАТИВНО–КОМАНДНОЙ СИСТЕМОЙ ИЗБИРАТЕЛЬНЫЕ ОКРУГА ТАКИМ ОБРАЗОМ, ЧТОБЫ ЖИТЕЛИ ГОРОДОВ И ПОСЕЛКОВ ГОРОДСКОГО ТИПА ИМЕЛИ ВОЗМОЖНОСТЬ ВЫБИРАТЬ СВОИХ ДЕПУТАТОВ, Т.Е. РАЗДЕЛИТЬ ИЗБИРАТЕЛЬНЫЕ ОКРУГА ТАКИХ ОБЛАСТЕЙ, КАК БРЯНСКАЯ, НА ГОРОДСКИЕ И СЕЛЬСКИЕ.
Может это кому-то не понравится, но я прошу не лишать нас избирательных прав, как это сделали сейчас.
Объясню свою мысль следующим образом.
На настоящем съезде Советов нет ни одного представителя, защищающего интересы жителей городской местности Брянщины из тех, за кого мы голосовали.
А ведь нас не единицы и даже не тысячи, а сотни тысяч! Почему мы не имеем права иметь своего представителя в высшем органе власти? Нас ведь форменным образом обездолили, создав такие условия, что нами любимый кандидат АРТЕМ ТАРАСОВ не прошёл далеко не подавляющим большинством, а за счёт сельской местности.
Неприятно узнавать, как голосовали на селе: совершенно безразлично, порой просто вбрасывали бюллетени в щель. Даже при беспристрастном взгляде ясно,что деревни и сёла ещё не только не дожили до уровня нынешней демократии, но в связи с самобытной психологией, особенностями сельской местности (сезонные работы, трудность встреч с депутатами, прямым давлением на избирателей со стороны партийных и хозяйственных работников), голосуют едва ли не 100% за тех, кого желают административные органы.
Считаю это в корне неправильным, ибо те, кто переживают за судьбу страны, активно участвуют в выборах, лишаются, практически, шансов на выбор.
Прошу рассмотреть указанный вопрос, ибо при его нерассмотрении и оставлении старого варианта избир. округов исчезнет смысл для нас вообще участвовать в выборах.
С уважением и надеждой на Ваше внимание [Подпись] К.Сычев»

Но академик Сахаров, влезший в политические интриги, видимо, даже и не читал моего письма.
В это время моя жена была готова родить. У неё сильно выделялся живот, и я боялся, как бы чего не случилось.
Вместе с тем, у меня разболелся желудок. Этим я страдал давно. Но никакие анализы ничего не давали. Меня даже положили на обследование в поликлинику БХЗ.  Я помню, как сдавал анализы, как глотал «японский глаз», но врачи сделали заключение, что у меня гастрит с высокой степенью концентрации соляной кислоты.
В конце всех этих обследований в больницу явилась моя беременная жена. Она потребовала, чтобы я ушёл с ней на прогулку. Я предупредил старшую медсестру о временном уходе, и мы отправились в сельцовский лес. Там мы легли на полянку и говорили о будущем. Пошёл мелкий дождь, и мы отправились домой. Я вернулся в больницу и узнал, что заведующий отделением А.Н.Ковалёв выписал меня, как нарушившего правила пребывания в стационаре, а старшая медсестра отказалась признаться, что я отпросился!
Я вернулся домой совершенно спокойным, касательно состояния моего здоровья. Я навсегда понял одну истину: наши врачи не лечат, а получают только материальную выгоду!
Вернувшись домой, я был радостно встречен всеми, включая жену, которая очень сильно изменилась в лучшую сторону, хотя способствовала отчислению меня из больницы.
Мы легли спать, но неожиданно ночью Любе стало плохо. Она стонала, металась и её действия напоминали начало родовых схваток. – Люба! – кричал я. – Давай я вызову «Скорую»?
Но она говорила, что ей «всё лучше, и мы сами завтра пойдём в роддом»!
Так прошла бессонная ночь, а утром, перед работой, я повёл Любу в женское отделение больницы. Оттуда нас переправили в роддом. Мы пошли туда. Я оставил Любу, совершенно не страдавшую, а сам поехал на автобусе № 3 на завод.
Как только я завершил работу, то сразу же побежал в роддом и узнал, что у меня родился сын, которого мы назвали Александром, с весом в четыре килограмма сто граммов!

22. Начало политической борьбы

Вот опять начались «перебои» с доставкой журналов из Китая. Я прекрасно понял, что это – организованная компания партийно-советской мафии, вынуждавшей меня отказаться от подписки и встать в общий уровень «быдла».
Я решил продолжать борьбу и вновь написал следующее письмо.
«Начальнику Брянского областного производственно-технического управления связи
19.06.89 г., п.Сельцо,
Брянской обл.
З  А  Я  В  Л  Е  Н  И  Е
Прошу оказать помощь в выяснении, почему в Сельцовское отделение связи до сих пор не поступили выписанные мной следующие номера журналов Китайской Народной Республики:
«Китай на стройке» (Чайна рикенстрактс» на англ.языке) – № 4 за 1989 г.;
«Пекин ревью» (Бейцзин ревью», на англ.яз) – №№ 20 и 21 за 1989 г.;
«Китайская литература» («Чайниз литерече», анг.яз.) – № 2 за 1989 г.
Озабоченность вызывает тот факт, что из первых двух журналов пришли и доставлены мне по 2 номера последующих.
С уважением [Подпись ] К.В.Сычев».

В ответ я получил следующее:

Министерство связи РСФСР
Брянское областное производственно-техническое управление
27 июня 1989 г. № СПС–/17-43
Ваше заявление о несвоевременном поступлении журналов зарубежных стран, на английском языке, рассмотрено.
Установлено, что указанные Вами номера изданий, систематически по независящим от связистов причин, поступают в Брянский прижелезнодорожный почтамт со значительной задержкой.
Журнал «Китай на стройке» № 4 (инд.16601) и «Китайская литература» № 2 (инд.16201) до настоящего времени не поступили.
Журнал «Пекин Ревью» № 20 (инд.16001) поступил 2/06-89 г., но в повреждённом виде. Принимаются меры к его замене.
По мере поступления номеров недополученные издания Вам будут доставлены.
Заместитель начальника [Подпись] Г.Л. Потапов».

Стало ясно, что помимо амбициозных побуждений и обид, журналы не доставляли по причине полного отсутствия дисциплины доставки и развале системы почтового обслуживания!
Вместе с тем, поскольку у меня родился сын, значительно уменьшилась площадь, занимаемая семьёй. Поэтому метраж, на который ссылалась профсоюзная мафия, уменьшился. Зная, что на заводе местные полугангстерские структуры, возглавляемые Купцовым, меня не поддержат, я написал в облсовпроф следующее письмо.

«Уважаемый товарищ председатель!

Прошу помочь мне разобраться в вопросе о восстановлении меня в очереди на жильё. В феврале 1986 года я подал заявление в цеховой профсоюзный комитет завода с просьбой о постановке на жилищную очередь. В то время я проживал с женой и двумя родителями в 2-х комнатной квартире, жилплощадь которой составляла 36, 5 кв. м.
Решением цехового профсоюзного комитета меня поставили на очередь, кроме того, я предоставил документы Брянского райотдела по инвентаризации о том, что не имею домовладения. Все документы были переданы мной пом.директора по быту В.А.Тикуну.
Когда же список очерёдников на жильё был оглашён, меня в нём не оказалось.
В.А.Тикун единолично вычеркнул меня, не посчитав даже необходимым поговорить со мной или получить разрешение цехового профсоюзного комитета, который принимал решение.
Когда я обратился к Тикуну за разъяснением, он сказал, что у нас жилплощадь составляет 36,5 кв.м., а это больше нормы (норма, по его мнению, составляет 9 кв.м. на человека), и я не имею права стоять на очереди!
Теперь я узнаю, что норматив жилплощади на одного человека составляет 12 кв.м. (постановление облисполкома от 1984 года), и меня сняли с очереди незаконно.
В настоящее время у меня родился ребёнок и число проживающих увеличилось до 5 чел.
Зная, что у нас я ничего не добьюсь, обращаюсь к Вам за помощью. Неужели, дожив до 34 лет, всю жизнь проучившись и проработав, добросовестно относясь к общественной работе, я не заслужил даже надежды получить когда-нибудь отдельную квартиру? Что это за социальная политика, когда по завершении работы (которая достаточно изматывает!) я окунаюсь в атмосферу бесконечных скандалов и конфликтов, пагубно сказывающихся на здоровье, не имея права даже мечтать, когда это кончится?
И в то же время В.А.Тикун, проявивший «решительность» по отношению ко мне, практически, мой ровесник, проживает в трёхкомнатной благоустроенной квартире (имея и такое же социальное положение), да и материально во много раз лучше меня обеспечен!
Прошу помочь мне в восстановлении на жилищную очередь с февраля 1986 г.
С уважением        К.Сычев.
пос. Сельцо, Брянского р-на, 11 августа 1989 года».

Ответ продажных профсоюзов был ясен:
«ВЦСПС
Брянский областной совет
профсоюзов
241000, г.Брянск, ул.Фокина, 29.
№ 1543 – з/с
7 – 823 от 24.08.89 г.

Разъясняем, что в соответствии со ст. 29 Жилищного кодекса РСФСР в Брянской области сохраняется учётная минимальная норма жилой площади на одного человека – 8 кв.метров. Из этого следует, что на жилищный учёт принимаются граждане, имеющие жилую площадь менее 8 кв.метров на одного человека.
Основание: Правила учета граждан, нуждающихся в улучшении жилищных условий, и предоставления жилых помещений в Брянской области.
Заведующий жилищно-бытовым отделом облсовпрофа [Подпись] Б.Н.Токманев».

Так я понял, что доказать правду в нашей стране, даже имея абсолютные доказательства, невозможно!
Моя личная жизнь, ко всему тому, не намного улучшилась после рождения ребёнка. Моего сына все буквально боготворили. Мальчик родился спокойным, здоровым и, практически, не плакал. Понятно, что по каждому его кряхтению все кидались и успокаивали его. Я помню, как все мы стирали пелёнки в то время, как у мальчика не установилось нормальное мочеиспускание. Потом стало легче, однако вскоре в продаже не стало стиральных порошков и мыла. У нас же был большой запас, благодаря отцу, который всегда ждал от наших властей «подарка» и советовал иметь запас продовольствия и вещей хотя бы на год. Его прозорливость помогла.
Но Люба восприняла рождение сына как право управлять нами! Она стала открыто и с презрением относиться к моим родителям, устраивала оскорбительные скандалы, а мне внушала, что мои родители – её враги!   
Я терпел это, надеясь, что со временем Люба изменится и поймёт, кто её друзья, а кто – враги…
Но тут произошли некоторые перемены в моей работе. Неожиданно ко мне в отдел назначили прибывшую из Саратова выпускницу местного университета Тамару (её фамилию я не помню). Директор просто вызвал меня и сказал: – В целях укрепления кадровой политики я назначаю вам в отдел выпускницу Саратовского университета. Она – инженер-психолог! Нам важно, чтобы на заводе улучшился микроклимат, поэтому вы должны помочь ей освоиться на работе!
Как я понял, Тамара не знала абсолютно ничего из профессиональной психологии. Она была дерзка, остра на язык и вовсе не собиралась вести спокойную психологическую работу. Как только я ощутил с первого же знакомства её колкие взгляды и язычок, я понял, что девушка явилась сюда не за работой, а за поимкой женихов, каких не нашлось в Саратове. Внешне она была довольно приятна и была сильно похожа на актрису Людмилу Гурченко. Я, конечно же, не знал, что там случилось у неё в Саратове, но когда она рассказала, что её мама – едва ли не глава Саратовского торга – мне стало ясно, что на завод прибыла этакая «Сорви-голова»!
И это очень скоро проявилось. Периодически, от служб завода на производство № 1 на кратковременную работу направлялись сотрудники. Поскольку нас с Галиной Борисовной было только двое, это правило на нас не распространялось. Но вот пришла Тамара, и на заводе издали приказ о направлении её в помощь производству на две недели. К тому времени я уже рассказал нашей новенькой о сути работы по подготовке кадров, порядке периодических работ в подшефном колхозе и даже о том, что должен делать педагог-психолог. Тамара же посчитала, что её отправляют на филиал завода незаконно (что так и было на самом деле), и выехала на филиал только благодаря моему уговору.
Вечером Люба рассказала мне, что к ним явилась какая-то «фифа», которая создавала видимость работы и уходила из мастерской тогда, когда ей это заблагорассудится. – Она пристально смотрела на меня! –  подчеркнула жена.
«Эпопея» завершилась тем, что Тамара просто уехала на автобусе из заводского филиала, явилась в наш отдел и заявила: – Я – молодой специалист! И прибыла работать по специальности! Мне ваш филиал совсем не нужен! Это – незаконно!
В конце рабочего дня мне позвонили из канцелярии завода и приказали явиться к 17-00 в кабинет к Гилику Г.Б., главному инженеру, вместе с Тамарой по поводу её поведения. Я сказал об этом Тамаре, но она и бровью не повела: – Надо, так надо!
Итак, после рабочего дня я прибыл в кабинет главного инженера (директор в это время был в командировке) вместе с Тамарой.
Г.Б.Гилик был осторожный человек, хотя и невысоко интеллектуальный. Согласно нашего журнала, где вносились все протоколы аттестации специалистов, он (единственный!), будучи начальником ОТК завода, не прошёл заводскую аттестацию, не сумев ответить ни на один элементарный вопрос! (На это есть подлинные документы!)  Но вдруг неожиданно пришёл приказ из Москвы, и он стал главным инженером! То есть документально можно подтвердить полный крах кадровой политики КПСС!
…Когда мы с Тамарой вошли в его кабинет, он тихо и спокойно спросил: – Тамара, почему вы не хотите работать на производстве так, как все? Неужели Константин Владимирович вас так настроил?
– Константин Владимирович, – ответила Тамара, – не только не настраивал меня против поездки на филиал, но наоборот, требовал, чтобы я следовала вашим заводским традициям! Но я плевала на ваши традиции! Используйте меня как специалиста, а не как безвольную рабыню!
– Но есть известная философия, – пробормотал огорошенный Гилик, – что все указания руководства должны выполняться…
– Это – не философия! – резко возразила Тамара. – А просто житейская болтовня! Соблюдайте законы, тогда и философия не понадобится!
Гилик ещё что-то рассеянно говорил, но Тамара ему резко отвечала, и разговор кончился ничем.
Утром прибыл Купцов и вызвал меня к себе. Он сразу же, пряча глаза, спросил: – Вы почему, товарищ Сычев, не можете справиться с молодым специалистом?
– А потому, – ответил я, – что вы своевременно не уведомили меня, что приедет специалист-психолог! Я не был готов к обузданию исключительно образованной девушки, особенно по сложной специальности! Мне надо время, чтобы понять её и адаптировать к требованиям завода!
На том и расстались.
Вскоре мне понадобилось выехать на Брянский автозавод по обмену опытом. Там я познакомился с начальником ОТО по фамилии Голубин. Это был молодой человек. Мы походили с ним по заводу, осмотрели учебные классы, территорию, и я убедился, что мне нечему там учиться.
Когда же я вернулся на свой завод, Галина Борисовна проинформировала меня, что как только я уехал, Тамара сразу же покинула работу и отправилась к себе в гостиницу.
– Мне только не хватало проблем с этой Тамарой! – подумал я. – Господи, теперь придётся отвечать и за неё!
А тут вдруг пришёл приказ директора завода о ликвидации бюро подготовки кадров, то есть нашего отдела!
По приказу мы сливались с отделом кадров, а я, вместо начальника БТО, становился старшим инженером по подготовке кадров!
В зарплате ничего не менялось, но было ясно, что это – очередная акция по выживанию меня с завода.
Я попытался добиться отмены этой ерунды, пошёл к заместителю директора по экономике Гнусину А.Т., но он только развёл руки: – Если бы не умер недавно мой друг Гена Вяжанский, – сказал он, – мы бы ещё поспорили. Но сейчас это бесполезно! Смирись!
Да, смерть Генадия Александровича Вяжанского, начальника отдела организации труда и зарплаты, умного человека, поддерживавшего меня, сильно пошатнуло мои позиции.
Но я не сдавался и написал письмо в «высшие инстанции», что не вписывалось в статус работника БХЗ. Вот это письмо.
«Министру оборонной промышленности тов. Белоусову Борису Михайловичу
101850, г. Москва, центр, Министерство оборонной промышленности

К О П И Я : Начальнику ГНМЦ тов. Авдееву Леониду Михайловичу
115533, г.Москва, М-533, ЦНИИНТИ КПК (ГНМЦ)

10.10.89 г.
Содержание: О ликвидации бюро подготовки кадров на заводе, низкой зарплате кадровиков и произволе со стороны управления по организации труда и зарплаты.
 
Уважаемый товарищ министр!
На нашем заводе решением администрации ликвидировано единое подразделение по организации профессионального и экономического обучения кадров – бюро подготовки кадров, посредством слияния его с отделом кадров.
К сожалению, это произошло именно в годы перестройки, когда решением партии и правительства (Постановление ЦК КПСС и СМ СССР от 06.02.88 г. № 166 «О перестройке системы повышения квалификации и переподготовки руководящих работников и специалистов народного хозяйства») на всех предприятиях страны эти подразделения были созданы.
Решение о создании единых подразделений по руководству и организации производственной и экономической учебы на заводах отрасли было отражено и в приказах министра машиностроения СССР от 07.05.88 г. № 162 и от 12.08.88 г. № 399. А в ИП-182 Министерства от 10.04.89 г. рекомендуется восстановить подразделения по подготовке кадров там, где они были ошибочно ликвидированы.
Много говорится во всех перечисленных документах о заботе правительства страны и руководства отраслью о подготовке кадров. Но вместо выполнения этих решений следуют совершенно противоположные действия.
Как я уже сообщил, бюро подготовки кадров ликвидировано, а работники системы подготовки кадров поставлены в высшей степени унизительное положение: не учитывая нашу малочисленность и огромный объем работы нам определили самые низкие должностные оклады, подчинили отделу, некомпетентному в этой работе, и, естественно, лишили нас возможности полноценно трудиться.
Смешно даже говорить: инженер по подготовке кадров с высшим образованием и почти 40-летним стажем работы на заводе Г.Б.Осипова, имеет оклад 170 рублей, а методисту по экономическому образованию установили самый низкий для специалиста завода оклад – 150 рублей!
Я не говорю о работниках отдела кадров, которые даже не заслужили и этих окладов…
Где же здесь реализация ленинского положения, что «кадры решают всё»?
А ведь подразделения по подготовке кадров на всех передовых предприятиях страны в большой чести!
Думаю, не стоит много говорить о том, как это поставлено в высокоразвитых странах: ФРГ, Японии, США и других. Достаточно лишь сказать, что там подразделения по подготовке кадров самые уважаемые, высокооплачиваемые, с мнением их работников считаются на самом высоком уровне!
Досадно, что в нашей отрасли, где система подготовки кадров, опираясь на ГНМЦ, достигла довольно значительных успехов и укреплена компетентными кадрами (а компетентные – значит независимые, что угнетает заводскую администрацию), начинается её разрушение, на примере нашего завода.
Прежде чем обратиться к Вам за помощью в восстановлении бюро подготовки кадров и определении его работникам справедливой зарплаты, я исчерпал возможность решить эти вопросы на месте: бесплодно я пытался убедить директора завода не ликвидировать наше бюро, не добился ничего в парткоме и профсоюзном комитете завода. Понимая, что решение о ликвидации БПК ошибочно и вредно для работы завода, а также противоречит решениям партии, правительства и руководства отрасли, я вынужден обратиться к Вам.
Прошу также помочь трудящимся отрасли разобраться, почему Управление по организации труда и зарплаты отрасли постоянно при пересмотре зарплаты работающих ущемляет интересы кадровых работников (отделов кадров, отделов подготовки кадров), считая их роль второстепенной.
И в то же самое время для своих работников (отделов организации труда и зарплаты заводов) устанавливаются наивысшие оклады, хотя они сами себе и без того устанавливают едва ли не все виды премий! За что? Уж не за то, что не сумели вовремя перевести предприятия на новые ставки? Уж не за волюнтаристское решение о переводе трудящихся на новые ставки (О чем многие узнавали чисто случайно!)?
Этот вопрос очень актуален, так как трудящиеся завода возмущены незаслуженным, привилегированным положением трудовиков.

С уважением [Подпись] К.В.Сычев, бывший начальник бюро подготовки кадров».

Через некоторое время я получил ответ.
«ОРГАНИЗАЦИЯ
п/я М–5425
101000 Москва, центр
17.11.89 г. № 5Н–57/304
т. Сычеву К.В.
Ваше письмо по поручению руководства рассмотрено организацией п/я М–5425. По существу письма разъясняется, что в соответствии с Законом о государственном предприятии (статья 14) предприятие самостоятельно определяет численность работников, их профессиональный и квалификационный состав, утверждает штаты, обеспечивая сокращение численности управленческого персонала.
Что касается уровня должностных окладов (схемы окладов), то этот уровень утверждается Правительством, а не министерствами, как Вы утверждаете в письме.
Вопросы установления должностных окладов конкретным лицам на основании утвержденных Правительством схем окладов решаются на предприятии руководством предприятия на основании аттестации специалистов.

Зам.руководителя организации [Подпись] А.М.Царев».

Стало ясно, что у нас ничего невозможно доказать и если захочешь чего-то добиться без кумовства и блата, придётся ходить по «заколдованному кругу»!

23. Общезаводское выборное профсоюзное собрание

После рождения сына моя жена несколько успокоилась. Ей предстоял 3-х годичный отпуск по уходу за ребёнком, и она, понимая, что не надо вставать по утрам на работу, спала сколько хотела и занималась только собой.
На самом деле, все трудности по уходу за ребёнком легли на меня и моих родителей. Моя мама стирала пелёнки ребёнка, убирала за ним, о чём Люба ей постоянно назойливо напоминала. Поскольку она кормила ребёнка грудью, это воспринималось ею как подвиг. Как ни странно, уже вскоре после выхода из роддома у сына на дёснах появились признаки инфекционного заболевания – молочницы! Вызванная на дом врач предложила смазывать дёсны ребёнка нистатином. В этом Люба преуспела, затравив в моё отсутствие мальчика! В конечном счёте, болезнь прошла, но нарушился иммунитет, и мой сын вскоре стал часто болеть простудными заболеваниями.
Надо сказать, что впоследствии я узнал, что она, пребывая в роддоме, давала сосать свою грудь всем детям, матери которых не имели молока! Тогда я был в страшном бешенстве, но прошло уже много времени. Я понимал, что она обрекла наше родное дитя на будущие страдания ради блага неизвестных людей!
Сама же Люба выходила из нашей комнаты только принять уже готовую пищу или сходить в туалет. Она любила смотреть телепередачи и, несмотря на то, что тогда было всего две программы, находила что-нибудь интересное для себя.
У меня же была работа, на которой я сильно уставал, старась полноценно выполнять свои обязанности. Приходилось ходить по цехам и ездить на производство № 1 –  так называемый «филиал» завода.
Однажды после экзаменов на «филиале» я вышел с территории объекта и подошёл к автобусной стоянке, откуда вывозили людей в посёлок. Постепенно вокруг меня скопилась целая толпа. Я спокойно ждал, когда приедет автобус. Наконец это случилось и, к моему изумлению, толпа буквально хлынула к автобусу! Здоровенные крестьянские парни, сбивая с ног женщин и стариков, ворвались в салон и заняли там все сидячие места. Женщины и старики оказались «стоячими» пассажирами! Я возмутился и во всеуслышание сказал: – Молодые люди, немедленно уступите места женщинам и старшим!
Никакого ответа не последовало. А водитель, поощрявший подобное, завёл мотор, закрыл дверцу автомобиля и поехал. Через десять минут мы уже оказались возле заводоуправления, и я потребовал остановиться и выпустить меня.
Водитель подчинился, я вышел и устремился в заводской партком. Секретарь – Николай Фёдорович Федотенков – оказался на месте и приветливо встретил меня.
– Что случилось? – спросил он.
Я подробно рассказал о произошедшем на производстве № 1.
История заинтересовала секретаря парткома. А поскольку она не касалась начальства, но простого «быдла», делу был дан ход.
Я написал заявление и на производство была направлена комиссия парткома. Факт хамства подтвердился, и директор завода почти на каждом совещании ещё долго попрекал начальника цеха С.П.Кулехина плохой воспитательной работой!
Прошло несколько месяцев после упомянутого инцидента, и я вновь решил проверить «действенность» мер заводской администрации.
После очередных экзаменов я прибыл на пустовавшую остановку и спрятался за большим деревом. Вот вновь собралась толпа, подъехал автобус, и рабочие, сбивая всех с ног, кинулись занимать места в автобусе. Тут я вышел из-за сосны и увидел, как заметались трудящиеся в салоне. В мгновение старики и женщины сели, а здоровенные «жлобы» заняли стоячие места. Я вошёл в автобус и сделал вид, что ничего не заметил. Мне стало ясно, что исправить «народные массы» бесполезно!
В это же время у меня опять началась борьба с почтовой связью, нарушавшую правила доставки журналов. Я снова написал в руководство «Союзпечати», и они письменно чуть ли не клятвенно пообещали навести в этом  деле порядок.
Так тянулось время и, наконец, наступил декабрь 1989 года. На заводе предстояла отчётно-выборная профсоюзная конференция. Там могли присутствовать все работники завода, включая пенсионеров. Итак, это мероприятие прошло 8 декабря во дворце культуры БХЗ. Накануне ко мне в отдел приходили Бандурин Евгений Владимирович, заместитель начальника отдела главного механика, и Бургандинов Марат Вазыхович, старший технолог цеха № 2. Несмотря на свою молодость (примерно моего возраста), они были известными и уважаемыми людьми на заводе Они выражали своё возмущение порядками на заводе и рекомендовали мне выступить на общем собрании.
– Ты же знаешь, Костя, – говорил Бандурин, – что Дмитраков, заместитель председателя завкома, открыто берёт взятки! Его пора выгонять!
– Только ты, Константин Владимирович, сможешь изобличить его! – вторил его друг, Марат Бургандинов.
Я тогда не сообразил, что попадаю в ловушку, какую сам же называл «давай, Василич!»
Итак, собрание началось, и спокойно шли доклады. Люди уже начали засыпать.
Вдруг последовал вопрос из президиума: – Есть ли ещё желающие выступить?
Я, сидевший рядом с отцом, резко встал и сказал: – Я хочу выступить со своим заявлением!
В президиуме лица сидевших исказились от страха. Но отменить собственный регламент они не могли.
И я, под массовые аплодисменты, как в детстве в комсомоле, поднялся к трибуне. Вот оставшийся от того времени текст:
«Доклад на отчётно-выборной профсоюзной конференции завода 08.12.1989 г.  Г. Сельцо, Дворец Культуры, пятница.
Товарищи!
Сегодня мы собрались для очень важной и нужной для всех нас работы, именно работы: деловой, серьёзной, вдумчивой.
Нам необходимо дать оценку работы профсоюзного комитета завода, определить состав нового профсоюзного комитета, избрать новых председателя и заместителя председателя профсоюзного комитета. Да, именно избрать прямыми выборами на нынешней профсоюзной конференции всеми её участниками, а не так, как это делалось в прошлые времена: делегаты механически голосовали за предложенный президиумом список, а затем избранный профсоюзный комитет, фактически, назначал руководителей нашего профсоюза, волюнтаристски лишив трудящихся прав на защиту трудовых интересов.
В настоящее время такая практика недопустима, да и профсоюзные документы ВЦСПС открывают перед нами путь к свободным выборам, воспользуемся же этим правом! Почему сейчас мы должны поступить именно так? Обстановка в стране и в нашем регионе сейчас очень сложная. Наблюдаются случаи разгула насилия, анархии, вседозволенности. На глазах людей рушатся многие бывшие идеалы, гласность открывает глаза на всё то, что долгое время скрывалось.
В экономике также наметился кризис, связанный с торможением бюрократами политики перестройки. В обществе образовался вакуум. И в это же время в стране активизировались всякого рода неформальные объединения – от националистической «Памяти» до экстремистского «Демократического союза». Нельзя забывать и недавние события в Сельцо, связанные с разгулом преступности среди молодёжи. Как устоять человеку в этом море стихии, анархии, беспорядков? Как суметь найти правильный, законный путь решения проблем? Кто сумеет овладеть душами людей, разуверовавшихся в ценностях нашего общества? Кто сумеет защитить интересы трудящихся? Это, я твёрдо уверен, дело наших профсоюзов!
Как же обстояло дело с защитой интересов трудящихся на заводе раньше? Почему я считаю, что прежний профсоюзный комитет не справился с этой задачей?
Во-первых, это сам характер недемократических выборов, приведший к руководству профкомом неавторитетных людей; во-вторых, слишком долгое нахождение одних и тех же лиц во главе профсоюзного комитета привело к отрыву руководства от масс; и, наконец, полное равнодушие прежних руководителей к трудностям и бедам людей. Сказанное можно проиллюстрировать примерами из жизни профсоюзной организации.
Я отвечаю за подготовку кадров и по своей работе хорошо знаю, как профсоюзный комитет «возглавлял» (как требует ВЦСПС и Госкомтруд) экономическую учёбу кадров. Палец о палец не ударили! Ничего не сделали в деле комплектования школ и экономических семинаров! А когда администрация, нарушив постановление ЦК КПСС, Совмина и ВЦСПС о создании единого подразделения по подготовке кадров (1988), наоборот решила его ликвидировать, моё обращение к В.А.Мирошихину ничего не дало: он отмахнулся, игнорировав даже интересы партии!
Вот почему так медленно идёт в стране перестройка. Вот какие люди встали на её пути! Можно при желании и наличии времени перечислять и факты обращения трудящихся после безуспешных попыток решить вопрос с Мирошихиным в облсовпроф, где решались их вопросы, а также в другие инстанции.
Спрашивается, зачем нам такие руководители, какие не решают вопросы на местах?! А каково состояние учреждений, где кураторами должны быть профсоюзы?
В полном запустении профилакторий: к примеру, недавно даже обрушился потолок на кухне, не работают душевые, несвоевременно и некачественно ведётся ремонт.
Таково же положение и в поликлинике завода, которая также ремонтируется не лучшим образом. Запущен заводской здравпункт. Не выполнено собственное обещание лидеров профкома о ликвидации очередей в заводской столовой!
Не следует забывать и кадровую политику профсоюзов! Конечно, если её можно назвать кадровой! Никакого вмешательства в назначение администрацией кадров, безразличие к квалификации специалистов! На заводе существует список лиц, выдвигаемых в резерв на руководящие должности. Но и здесь профсоюзный комитет остался в стороне! Многие люди из этого списка или некомпетентны, или не хотят в него входить!
Я не буду говорить, что за всеми вопросами трудовой жизни сейчас приходится обращаться к директору завода, а не в свой профсоюзный комитет! Тем самым усложняя работу заводской администрации!
Велика «забота» со стороны В.А.Мирошихина о материальном положении трудящихся. И здесь ему не просто «безразлично», как нам жить. Он хочет, чтобы мы жили хуже, а не лучше!
Приведу пример, когда решался вопрос о зарплате сотрудников БПК, я пошёл к директору завода, где был В.А.Мирошихин. Он не только не встал на защиту своих трудящихся в вопросах зарплаты и квалификации, но даже для приличия не смолчал, а стал высказываться за неудовлетворение материальных интересов! Вот вам и профсоюзный лидер!
Высокомерие, надменность, презрение к людям – вот что отличает тт. Мирошихина и Дмитракова. В комплект их черт входит и грубость, и чёрствость, равнодушие к слабым и беззащитным. Я был свидетелем разговора Мирошихина с одним стариком-пенсионером, которого он довёл до слёз! Старик просил путёвку в профилакторий, а Мирошихин требовал обменять профсоюзный билет. Вместо человечного и спокойного объяснения следовали грубость, гнев, окрик! Ну, а если вспомнить высказывание 1-го секретаря РК КПСС на прошлой партийной конференции о том, что В.А.Мирошихин устроил нездоровые отношения в распределении путёвок в санаторий, то уже дальше идти некуда! Ещё тогда его следовало бы снять с занимаемой должности, ибо упомянутый руководитель не стал бы сообщать непроверенные сведения. Но я не буду больше говорить о других негативных моментах работы профсоюзного комитета. Пусть об этом скажут другие.
На основании сказанного предлагаю:
1.Признать работу профсоюзного комитета за отчётный период неудовлетворительной.
2. Избрание профсоюзного комитета осуществить прямыми выборами путём тайного голосования из числа предложенных на конференции кандидатов на альтернативной основе, а именно: на каждый пост – не менее двух кандидатов.
3. Осуществить избрание на посты председателя профсоюзного комитета завода и его заместителя всеми участниками профсоюзной конференции путём открытого (прямого) голосования из кандидатур, предложенных сейчас на конференции, а также от трудовых коллективов.
4. Избирать тех, кто наберёт большее число голосов (согласно последних решений ВЦСПС).
5. При проведении тайного голосования урну для избирательных бюллетеней установить так, чтобы после завершения голосования, её открыто демонстрировали здесь в зале и при всех проводили подсчёт голосов. Состав комиссии по подсчёту голосов избирать здесь же на конференции из предложенных делегатами кандидатур.
Товарищи! Я считаю, что председателем профсоюзного комитета завода должен быть авторитетный, грамотный, знающий законодательство, не приближённый к руководству человек. Нельзя, чтобы профсоюзы были подпевалами, а не авангардом! Они должны помогать делом и трудящимся, и всем общественным организациям!
Для роли председателя подойдёт энергичный, смелый, не эгоистичный, трудолюбивый человек, который, ради защиты интересов трудящихся, не посчитается со своими интересами. Я призываю всех вас – и рабочих, и инженерных работников, и руководство завода – проявить благоразумие в это трудное для страны время, позволить людям иметь хотя бы отдушину в лице демократических профсоюзов, облегчить директору завода бремя решения бытовых задач! И ещё я призываю вас забыть личные обиды, корыстные мотивы и позорное «единодушие» прошлых лет! На нынешнюю конференцию смотрит весь посёлок! Мы хотим перемен! Нам не должно быть безразлично, в каком мире будут жить наши дети и внуки, а может быть и мы!
Вперёд, к нужной и энергичной работе!»

Наивный, я ещё тогда надеялся на какие-то перемены, не замечая истории с автобусами на филиале завода. А там и была реальная история России!
Стали голосовать за включение в списки кандидатов в члены комитета профсоюзов. Поскольку я раскритиковал зам. председателя завкома Дмитракова, против него проголосовал весь зал.
В результате голосования я стал неосвобождённым членом заводского комитета профсоюзов. Это меня устраивало, ибо по закону администрация не могла уволить меня до следующих выборов!
Теперь встал вопрос  о выборе председателя профсоюзного комитета.
Предложили пять кандидатов, в числе которых – меня.
Начали объявлять кандидатуры, и люди голосовали. Наконец, дошло дело до меня. Действующий председатель завкома Мирошихин стал считать голоса очень странно. Когда спросили, кто «за» Сычева – поднялся почти весь зал. Когда же  спросили «против» «неожиданно» возникли «побеждающие руки». Мирошихин считал так, как я понял, им было нужно: за меня – 91 человек, против – 129!
Я потребовал пересчёта. Однако мои слова проигнорировали, а зал безмолвствовал.
Мы с отцом встали и ушли.
На этот счёт в заводской газете «Знамя труда» от 14 декабря 1989 года появилась целиком лживая статья – «ПАССИВНОСТЬ ПОДАЁТ В ОТСТАВКУ» –
С отчетно-выборной профсоюзной конференции Брянского химического завода».
Вот цитаты из этой статейки.
«…Несомненно – дух перемен коснулся коллектива завода. Впервые делегаты профсоюзной конференции не просто высказывали своё мнение, но настаивали на своём. Не согласились с предложенной кандидатурой в областной совет профсоюзов и отстояли другого кандидата. Это, конечно, хорошо. Но демократия и гласность делают только первые шаги.
Нам остро не хватает культуры ведения споров. Были выступления, в которых звучала не конструктивная критика, а необдуманное критиканство, в запальчивости доходили до прямых оскорблений, незаслуженных и несправедливых. Обсуждалась не столько работа профсоюзного комитета, сколько высказывались личные обиды и претензии к отдельным личностям, и на этом основании перечеркивалась вся работа комитета профсоюза. Демократия некоторыми понимается как анархия и отсутствие всякого порядка, полнейшее неуважение к мнению, отличному от своего.
Примером этому может служить ситуация, сложившаяся на конференции при выдвижении кандидатур на должность председателя профсоюзного комитета завода.
Было предложено пять кандидатур. При обсуждении для включения в список для тайного голосования двое взяли самоотвод. По кандидатуре К.В.Сычева мнения участников конференции разделились. За включение Сычева проголосовали 91 человек, против – 129. И что же? Последовало необоснованное требование провести повторное голосование. Когда участники конференции отклонили это требование, Сычев счел себя оскорблённым и демонстративно покинул зал, не пожелав принять участия в дальнейшей работе конференции. Разве демократия подразумевает подобное неуважение?
Словом, конференция показала многие плюсы и минусы, отразила комплекс сложных проблем и задач, которыми предстоит вплотную заняться вновь избранному составу профсоюзного комитета завода.
О.Багалейша».
Вот тогда я понял, что против меня выступают «искалеченные ненавистью»!
Вместе с тем, заводское начальство попыталось «спустить на тормоза» произошедшее. Власти поняли, что даже, если они «справятся» со мной, будут иметь очень много проблем.
А тут у них появилась возможность увлечь меня другими делами и, при неисполнении обязанностей, уволить.
На завод пришло информационное письмо из Министерства (обычно приравненное к приказам) о необходимости конверсии военного производства в мирное (о чём мечтал агент ЦРУ Горбачёв и его сподвижники). Согласно этому письму, мы должны были наладить производство фейерверков вместо оборонной продукции.
Поэтому мне вменялось в обязанность выехать в Чебоксары со «специалистами завода» и обеспечить обучение персонала завода новым производствам».
16 декабря я выехал с бригадой наших сотрудников в Чебоксары. Со мной ехали видные заводские инженеры: Александр Матвеевич Максименко, Вячеслав Александрович Титов и Галя Цацурина, моя ровесница.
На следующий день мы уже были на оборонном заводе Чебоксар.   
Для меня никаких особенных сюрпризов не было. Удивило только то, что местные работницы, чуваши, часто говорили о своём национальном превосходстве над русскими. Это особенно не афишировалось, но мне казалось, что кто-то откровенно подталкивает до сих пор смиренных людей к мятежам!
Но это, видимо, ещё не приобрело активных форм, ибо, когда я работал со своей коллегой по подготовке кадров и услышав её слова, что «чуваш выше русских», немедленно среагировал: –  А кто бы вы были, если бы не русские? Рабами Запада? Вы же ни к чему не способны! Забыли историю индейцев США? Вас ждала бы та же судьба, если бы не русские!
Она тут же замолчала, и мы спокойно оформили договорные документы. В памяти о Чебоксарах осталось лишь очень хорошее местное пиво.
Когда же я приехал из Чебоксар в Москву, я купил в московском книжном магазине очень хорошую книгу индийского педиатра Сатья Гупты на английском языке. Поскольку у меня самого был маленький ребёнок, я перевёл эту книгу на русский язык и применил советы маститого педиатра на своём сыне. Желая помочь россиянам, я отправил перевод книги в редакцию журнала «Здоровье», но, как обычно, оттуда не последовало даже ответа.
Затем я обратился с письмом в центральную газету «Известия», орган профсоюзов, с жалобой на игнорирование правительством материального обеспечения работников системы повышения квалификации кадров. Вот тот текст:

«Уважаемая редакция!

Я очень обеспокоен сложившейся практикой редакции «Известий». Практически, редакция не отвечает на письма читателей, не принимает во внимание мнение людей. Хотелось бы, чтобы я в этом вопросе ошибался!
Но вот сейчас я пишу по очень существенному вопросу. Он касается всей системы подготовки и повышения квалификации кадров в стране.
Скажите, почему все постановления правительства и партии, касательно системы повышения квалификации кадров, игнорируют материальную заинтересованность работников этой системы?
Складывается впечатление, что правительство не представляет себе, какие трудности ставятся перед ними в реализации труднейших задач, которые возлагает оно на нас! Кроме того, правительство, вероятно, считает, что подготовкой кадров занимаются одни лишь преподаватели, которым увеличена зарплата. Но я, являясь преподавателем по образованию, имея опыт преподавательской работы, со всей ответственностью заявляю, что главную роль в системе подготовки кадров играют не они, а организаторы этой работы, труд которых поистине колоссален.
А ведь эти работники подготовки кадров получают на предприятиях самую низкую зарплату, касательно других инженерных служб. Из системы подготовки кадров уходят лучшие специалисты, потому что им не на что содержать семьи, а те, кто остаются, работают «с бухты барахты», ибо зарплата и на 30% не соответствует устанавливаемым требованиям. Даже работа по совместительству у нас невозможна, так устаешь на этой основной работе!
Я очень прошу редакцию газеты хотя бы раз проявить понимание к моей просьбе – довести до сведения правительства об этом существенном упущении, ибо о каком улучшении работы в системе подготовки кадров может идти речь, если мы –  организаторы этой системы – нищенствуем?! Никак не могу понять, почему правительство так унижает нас?
Прочитав статью в «Известиях» – «Кадры для реформы» (№ 58 от 27.02.90 г.)  – я понял, что новые перемены опять не коснутся нас. Где же тогда человеческий фактор?

С уважением [Подпись] К.В.Сычев, начальник бюро подготовки кадров».

24. Выход из партии жуликов

Ответ на моё письмо был типичным бюрократическим, ничего не значившим.
Так получилось, что я  стал врагом той системы, в которой вырос, учился и жил. Я понял, что бесполезно говорить о коммунизме, когда существует открытая феодальная система, где всё заранее поделено. Для тех, кто принимает это – создаются нормальные условия. По крайней мере, лучшие, чем для тех, кто их не признаёт. Помню было дико слышать в период разоблачения зверств КПСС такие, например, слова: «Вы ошибаетесь! Партия была всегда права! Нечего клеветать на правду»!
Тем не менее, жизнь продолжалась и на завод пришла разнарядка о послании работников подготовки кадров в Москву на курсы. Я пригласил Марата Бургандинова и предложил ему выехать на курсы со мной с 22.03. по 27.03. 90 г. Мы выехали в Москву и должны были встретиться у Арбатского пивбара. Марат немного запоздал, но встреча состоялась, после чего мы уехали в дешёвую гостиницу министерства. Но Марат только создавал видимость командировки. Он почти не встречался со мной. Не был на ВДНХ. Всё куда-то уезжал, и я понял, что у него в Москве – бесчисленные родственники. Благо, что он достал мне какое-то итальянское мыло зелёного цвета, заменявшее наше хозяйственное, и у меня было чем стирать детские пелёнки.
Вскоре у меня произошёл новый конфликт, на сей раз уже с руководством заводского партийного комитета. Неожиданно ушёл из парткома неизменный секретарь – Федотенков Николай Фёдорович. Это был один из самых порядочных людей на заводе, а его супруга, Екатерина Петровна, была едва ли не лучшим педагогом Сельцо.
Завод готовился к выбору нового секретаря парткома. Это произошло в мае 1990 года. Во Дворце культуры БХЗ состоялась заводская партийная конференция. Тогда мы, будущее члены движения «Демократическая Россия» – уже хорошо подготовились. Помимо основных, немногочисленных членов, нас поддерживали многие люди, недовольные беспорядками в России.
Но власти искали свои решения. Были предложены следующие кандидатуры: секретарём парткома Михеева В.М, вторым секретарём – Захарова Е.А. – бывшего народного судью.
Я открыто встал и заявил, что в партком завода могут быть избраны только коммунисты завода! Тогда из президиума последовало: выскажите вашу программу!
Я встал и сказал: – Моя программа однозначна! Это – восстановление ленинских норм в партии! Это значит, что мы все, члены партии, должны выбирать тех, кто достоин и способен навести порядок в стране! Я требую восстановления справедливости в партии!
Начали голосовать, и я оказался в списках кандидатов на члены парткома завода. За включение меня в списки проголосовали больше двух третей делегатов!
Результаты объявили через полчаса. Оказалось, что победил Ю.Михеев. А мне не хватило примерно тридцати процентов голосов! Я посчитал, что так и есть, и народ не избрал меня, однако Юра Нарусов, наш активный участник демократического движения, врач-хирург, бывший членом избирательной комиссии, подтвердил, что реально я был избран секретарём парткома, но личный друг директора завода Купцова, Зуев А.В., секретарь комиссии, подделал результаты в пользу Михеева, изъяв бюллетени голосования открыто при всех членах комиссии, которые собрались за кулисами, и  заменив их своими!
Узнав об этом, я понял, что мы – профашистское государство, основанное на беззаконии!
Прошло очень немного времени, и на завод пришла очередная «разнарядка» для избрания в депутаты всесоюзного съезда новых кандидатов.
На сей раз был «выдвинут» бывший секретарь ЦК КПСС от Краснодарского крайкома – Сыроватко. Незадолго до этого в прессе беспощадно «метелили» секретаря крайкома Медунова, его предшественника, без реальных доказательств.
Купцов немедленно собрал партхозактив и организовал псевдовыборы, рассчитывая, что кандидат обкома КПСС, Сыроватко, пройдёт.
Когда все собрались, я открыто высказался против любой кандидатуры из тех, кого «мы не знаем». – Сыроватко, – сказал я, – человек из коррумпированного Краснодарского края. Давайте выбирать своих! Пусть лучше будет Купцов, тогда мы хоть избавимся от пустой говорильни!
Началось голосование. Поскольку меня выбрали в комиссию по подсчёту голосов, я спокойно сидел и считал бюллетени. Потом, после подсчёта голосов, встал тот же Зуев и неожиданно объявил, что большинство сотрудников административных служб завода проголосовали против указаний партии!
Директор завода Купцов В.П. заметался. Получилось, что его ближайшее окружение проголосовало против его мнения! Он начал «разборки». Теперь, после тайного голосования, его «друзья» заявили, что голосовали так «как надо»!
Выходит, кто-то подделал результаты! По мнению Купцова, который был асом в подтасовках результатов выборов, конечно же, это сделал я!
Но я, как ни странно, никак не мог это сделать, ибо просто считал бюллетени и складывал в стопку открыто, у всех на глазах! К тому же у меня не было даже ручки, чтобы ставить какие-либо знаки на бюллетенях, а способностями Игоря Кио я не обладал. Когда же Купцов объявил меня «виновником неправильного голосования», я встал и при всех рассказал о недавних выборах в партком и подтасовке результатов Зуевым!
Это не произвело никакого впечатления ни на партийную и заводскую власть, ни на прочих членов партии, ибо, как я понял, происходившее было тогда в порядке вещей!
Однако я обвинил партком и директора завода, что они вменяют мне в вину собственные деяние, и администрации ничего не оставалось делать, как создать «комиссию», но не по проверке результатов фиктивного голосования в партком, а по расследованию голосования за Сыроватко!
Тем временем поступили сведения из газеты «Брянский рабочий» о том, что Сыроватко всё же выбрали в делегаты! Оказалось, что все «коммунисты» бесчисленных колхозов голосовали за него… Поэтому результат голосования на нашем заводе потерял свою актуальность. А «комиссия», направленная на расправу со мной, ничего серьёзного не выявив, самораспустилась.
Вместе с тем, я, посчитав себя несправедливо оскорблённым и обманутым, решил покинуть ряды членов КПСС.
Уже, через несколько дней после случившегося я написал заявление о выходе из партии, что было тогда беспрецедентным явлением. Вот что я написал:
 
«В партийный комитет Брянского химического завода от
члена КПСС К.В.Сычева

ЗАЯВЛЕНИЕ

Прошу не считать меня больше членом КПСС, поскольку я утратил интерес к партийной деятельности. Длительное время я со всей серьёзностью относился к своему членству в партии, выполнял все поручения и занимался самообразованием. Однако со временем я обнаружил, что для большинства членов КПСС нахождение в её рядах не имеет никакого отношения к высоким партийным идеалам: личной скромности, чувству гражданской ответственности, стремлению к самообразованию.
Учитывая, что по мнению К.Маркса, партия – это союз единомышленников, я понял, что члены КПСС таковыми не являются.
Налицо отрыв руководящих партийных работников от рядовых членов КПСС, фактически скрытый раскол.
Для рядового коммуниста состоять в партии означает: платить взносы, выполнять все указания партийного руководства и регулярно отсиживать на скучных партийных форумах, ничего не решающих.
Такая диалектика «прав и обязанностей» меня ни в коей мере не устраивает.
Не желая продлевать в дальнейшем эту двойственность и тем самым лицемерить, я безоговорочно выхожу из рядов КПСС.
К.В.Сычев. 05.06.1990 г.»

25. Борьба за правду

Моё заявление о выходе из партии было связано с полученной информацией извне. Периодически я ездил по обмену опытом на многие брянские предприятия. Побывал и на БМЗ, где начальником ОТО был Демидов. Этот порядочный человек ознакомил меня с подготовкой кадров на заводе. Тогда то был цветущий завод, кормивший весь Брянск. Мы посмотрели учебно-материальную базу, и я убедился, что система у нас одна. Только там было больше учебных кабинетов с прекрасными иллюстративными материалами, но я догадывался, видя пыль на учебных столах, что эти кабинеты никто не посещал, и занятия были только для приезжавших комиссий.
В конечном счёте, я понял, что страна работает только для показухи!
В процессе поездок и получения информации о возмутительном безобразии, массовых беззакониях, творящихся везде, я узнал о существовании демократического движения. Я тогда искренне верил в возможность демократии в России и думал, что если отстранить от власти коммунистов, наступит благодать, и народ законно выберет настоящих, справедливых руководителей!
Я связался по телефонам с координаторами движения «Демократическая Россия» от Брянской области и вышел на Станислава Белышева.
По его предложению я решил создать движение «Демократическая Россия» у нас в Сельцо.
Белышев Станислав Валентинович часто приезжал к нам в Сельцо, мы все, демократически настроенные молодые люди, часто беседовали с ним. Он был исключительно энергичным, политически грамотным, опытным бойцом и неоднократным полезным советчиком. По сути говоря, всё сельцовское демократическое движение создавалась при его непосредственном руководстве.
В то же время моя личная жизнь была просто ужасна! Дома не было покоя! Люба без конца устраивала скандалы. Я уже не знал, что делать. Боялся даже приходить домой. А родители открыто говорили, что она – сумасшедшая.
Однажды я пришёл с работы и увидел поникшую Любу с запёкшейся кровью на верхней губе.
Я решил разобраться в случившемся. Поговорив с Любой, я узнал, что она пострадала от моих родителей.
Тогда я попросил их рассказать, что же в самом деле случилось.
А реально было следующее. Моя мама, как обычно, мыла посуду. Люба стояла рядом и плеснула в неё воду из кружки. Мать, натерпевшаяся от неё множество страданий, повернулась к ней и попыталась что-то доказать. Но Люба схватила её и стала душить. На крики прибежал мой отец и закричал: – Люба! Опомнись! Отпусти  мать!
В ответ на это моя жена плюнула ему в лицо. Отец, чувствительный даже к мелочам, дал ей в морду.Тогда она отстала от моей матери. Но её родственники потом долго спекулировали на случившемся, ходили по всему Сельцо с рассказами как «злодеи» Сычевы издеваются над несчастной Любой и якобы доводят её до безумия! Однако впоследствии медицинская экспертиза, которая в то время ещё существовала, опровергла чаяния её родственников, пытавшихся свалить психическое расстройство Любы  на «тяжёлые условия её жизни» с нами и якобы побои.
Я не хочу описывать дальнейшие деяния Любы, могу только сказать, что мои родители не раз спасали моего сына от зверского убийства, которое она хотела совершить! Она пыталась ударить мальчика головкой об ванну, но мать воспрепятствовала. Она бросала сына на пол в ярости, но родители подхватывали ребёнка и спасали его.
А я всё верил в «оговоры», пока сам однажды не увидел, как она «швыряет» ребёнка и хамит моим родителям.
Как-то ночью я проснулся с неприятным чувством. Надо мной стояла Люба с топором. – Умри, сволочь! – Сказала она и опустила на меня топор.
Но я резко уклонился, да и удар был не убийственным.
– Что ты, Люба? – спросил я, отняв топор.
– А, так ты дома? – удивилась жена. – А я думала, что ты – с ****ью!
Понятно, что при такой жизни у меня не было возможности нормально работать, а также участвовать в демократическом движении, поэтому я легко поддался  влиянию московских лжедемократов.
Вместе с тем в августе 1990 года в мой адрес пришло письмо из Брянска, в котором мне предлагалось принять участие в учредительном съезде Демократической партии России. В письмо был вложен мандат участника. Съезд должен был проходить 18 – 19 августа (в субботу и воскресенье) с 10 часов утра.
В субботу я выехал в Брянск и явился в Дом культуры работников промышленных коммунальных предприятий,  что по улице Калинина, где, в самом деле, собралось множество народа. Все мы были людьми, обиженными антинародной властью и надеявшимися на изменения жизни в стране в лучшую сторону. Я же чувствовал в груди какую-то мстительную радость, которая ничего хорошего не сулила.
Вот мы сели в переполненном зале, на трибуну выходили одни ораторы за другими, но я не чувствовал ничего, что может быть животворным для России.
Выступавшие постоянно ссылались на высказывания известного народного депутата-рабочего Николая Травкина, который был председателем этой новой партии – ДПР – и прислал в адрес участников конференции своё приветствие, зачитанное вначале.
Он неоднократно появлялся на экранах телевизоров с убедительными речами и проявлял такое ораторское мастерство, что ему аплодировали! Но я молча сидел и думал о том, как реально выступают рабочие. Я подозревал, что Травкин – провокатор! Но поскольку пресса бурно поддержала этого человека, а наши брянские демократы убедили меня, что он – спаситель России, я временно поддался эмоциям и вступил в ДПР (хотя потом мои предположения подтвердились!).
На заводе в это время царили «тишь и благодать». Вскоре исчезла из моего отдела девушка-психолог из Саратова, боровшаяся за правду. Как-то я сидел за документами, которых всегда было много, и выбирал наиболее актуальные. Неожиданно в отдел зашёл молодой лейтенант из заказчиков. «Заказчиками» были представители Министерства обороны, которые принимали изделия от завода. Он вызвал меня в отдельную комнату. Я, заинтригованный, пошёл, хотя, в противном случае, мог бы «послать его подальше»…
– Константин Владимирович, – начал тот, – скажите, вот у вас работает хорошая девушка Тамара… Как она, по вашему мнению?
Я понял, что передо мной – наивный парень! Но и моя саратовская красавица была не лучше!
– Послушайте, – сказал я после недолгой паузы, – наша молодая сотрудница – прелесть! Она полностью соответствует вам!
…Уже через неделю прекрасная саратовская «леди» уехала с молодым лейтенантом куда-то в центральную Россию, и мы вновь остались вдвоём с Галиной Борисовной.
Дома же был полный ад. От Любы совершенно не было покоя. Она объявила себя хозяйкой квартиры, поскольку родила сына, а меня и родителей – приживалами! Я постоянно слышал, как она орала на моих родителей: – Чтобы вы сдохли! По вам уже давно земля плачет!
Были все показания на то, что она – сумасшедшая, но у нас не было никакой возможности проверить это. Так и мучились. А я вообще не хотел возвращаться домой после работы.
Но, видимо, у меня ещё сохранялся «лимит терпения», а на заводе начальники хорошо знали, что у меня происходит и радовались.
Из-за Любы я не «лез никуда» на заводе, практически замедлил свою политическую деятельность и лишь перед самым Новым Годом 29 декабря 1990 года собрал сельцовских активистов, и мы объявили о создании Сельцовского отделения ДПР в составе меня – председателя, А.С.Кузнецова – заместителя  и членов:
1. Сычев К.В.
3. Геренбург Татьяна Петровна, оператор ОАСУ
4. Калинкина Наталья Валерьевна, ТО
5. Геренбург Виктор Генрихович, рабочий цеха №2
6. Кузнецов Александр Сергеевич, наладчик цеха №2,
7 .Степанова Элина, оператор ОАСУ,
8. Бургандинов Марат Вазыхович, ст.технолог цеха №2,
9. Емельянов Александр Илларионович, рабочий БЭМЗ.
Хотелось бы особо отметить, что, несмотря на нашу активную агитацию, помощь людям, пострадавшим от незаконных действий администрации, больше никто не пришёл бороться за демократические ценности.
Вот тогда я стал понимать, что такое наш российский народ! Возможно, это было тогда, но я считаю, что россияне всегда, за всю свою историю терпели и ждали, как прирождённые рабы, что придёт «добрый дядя» и освободит их!

26. Страшное время.

Я со страхом ждал Нового года, ибо у моей жены в это время всегда случались приступы злобы. И я не ошибался. Моя мать уехала в Гомель к Ларисе, и мы остались вчетвером: Я, Люба с сыном и мой отец.  Мой маленький сын лёг спать, мы с отцом накрыли на кухне стол и пригласили Любу. Но она отказалась выйти к столу.
Тогда мы с отцом выпили по бокалу Шампанского и направились спать.
Я лёг в постель рядом с Любой, а возле нашего дивана стояла детская кроватка, где безмятежно спал наш сын.
Я задремал, но вдруг Люба ударила меня локтем в бок. – Так ты завёл себе другую бабу? – сказала она в полный голос.
– Не буди Сашу, – тихо ответил я, – у меня нет никаких «баб», кроме тебя! Поэтому твои подозрения лишены оснований!
– Ах,ты, сволочь! – заорала Люба. – Мне Нинка подробно рассказала, что у тебя на заводе целая толпа любовниц! И ты врёшь мне!
Мне, человеку никогда не предававшему близких и друзей, было дико, что Любина невестка, первая сплетница Сельцо, распространяла такие вещи! Но, с другой стороны, я понимал, что здоровый и любящий человек никогда бы не поверил нелепому навету! Я понял, что у Любы есть проблемы с психикой! А когда внезапно проснулся под утро и увидел её, стоявшей опять надо мной с топором, то уже откровенно определился: она – психически больная!
Тогда я не предпринимал ничего, ибо хотел, чтобы она нанесла мне смертельный удар, ибо то, что я пережил и увидел, не стоило дальнейшей жизни.
– Бей! – сказал я. – Мне начхать на то, что ты думаешь! Я был бы рад скорей умереть, чем жить с тобой дальше!
Неожиданно заплакал маленький Саша. Шум разбудил его. Люба отложила топор в сторону и остановилась. Я, как обычно, встал, заменил мальчику пелёнки, покачал его, и он снова заснул.
Люба легла со мной рядом и вдруг заговорила! Она несла несусветную чушь, беспрерывно болтая. Так продолжалось до рассвета. Она всё говорила и говорила!
Я вышел в коридор и позвал отца, рассказав ему обо всём, что было ночью.
Отец немедленно устремился к Тирюбам. Пришла мать Любы, Галина Кузьминична, и увела больную к себе домой.
Не успел я выйти на работу, как вдруг заявился отец Любы, Пётр Григорьевич.
Он пришёл с видом «пострадавшей стороны».
– Зачем ты отправил Любу к нам?! – с возмущением заявил он. – До женитьбы она была нормальной! Что ты с ней сделал?
– Пётр Григорьевич! – возразил я. – Она всегда была ненормальной, но вы это скрыли! Теперь вы обязаны отправить её на лечение в психиатрическую больницу!
– Это ты должен отправить её в больницу! – закричал тесть. – Она заболела при тебе!
– Она и не была здорова при мне, Пётр Григорьевич, – возразил я, – поэтому вы обязаны немедленно отвезти её в больницу! А после излечения – поговорим уже в рамках закона!
…Только через три дня супруги Тирюбы отвезли свою дочь в психиатрическую больницу, где её признали полностью невменяемой!
Вскоре приехала из Гомеля моя мать с гипсом на пальце! Её, старуху, трудолюбивая Лариса использовала для подвески гардин. В результате мама упала и сломала палец!
Все эти дни мой маленький сын Саша пребывал под уходом моих родителей, а ночью я укладывал его спать. Он часто просыпался и требовал особой заботы. Я одевал на себя халат Любы с её запахом, и мальчик вскоре засыпал. Иногда он часто просыпался, я сажал его на горшок, успокаивал и вновь ложился спать. Тогда я узнал, что такое бессонница. Взбудораженный, я долго не мог заснуть, а вот только сомкнул веки, как услышал голос матери:– Костя! Вставай! Пора на работу!
Так я вышел на работу в первые дни января 1991 года и уже в первую субботу поехал в Полпинку – областную больницу № 3 – где хотел навестить свою жену, узнать от врачей о её состоянии и определить свою дальнейшую жизнь.
Я знал, как туда добираться, ибо работал в своё время в том регионе. Сев в автобус номер два, я уже через четверть часа приехал к больнице. Это был отдалённый тупик, напоминавший тюрьму. Я шёл около пяти минут от остановки автобуса, приблизился к мрачным, окружённым бетонными стенами, ржавым воротам и вошёл в будку вахтёра.
– К кому вы? – спросил пожилой мужчина в ватнике. Я назвал фамилию, имя и отчество жены. Он куда-то позвонил. И через пару минут меня пропустили.
Я немедленно устремился в кабинет лечащего врача, но тот отослал меня к главному. Я пошёл туда. Вместо главврача был его первый заместитель, по-моему, Александр Александрович.
Это был высокий, гвардейского сложения мужчина приятной внешности.
После взаимных приветствий и моего представления, я задал врачу вопрос: – Виноват ли я в том, что моя жена попала к вам?
Он сразу же ответил: – Вы не имеете никакого отношения к заболеванию Любови Петровны! У неё – наследственная болезнь! Если бы не беременность, она бы могла избежать таких тяжёлых приступов. Ей ни в коем случае нельзя было становиться матерью! Кроме того, у нас уже лечились её отец и дядя… В её заболевании есть все психические нарушения. Она может иметь неконтролируемые сексуальные влечения. Есть основания подозревать, что она уже побывала в психиатрическом учреждении…
Я всё сразу же понял. И то, что она внезапно оказалась в больнице в Орле, будучи на практике в библиотечном техникуме. Было ясно, в какой больнице! Вспомнились и слова женщины-акушерки из Сельцовской больницы о её не первом попадании…
Я понял, что стал жертвой бессовестного обмана. Разгневавшись, я немедленно уехал из больницы и вскоре подал заявление в суд на развод.
Дома было всё непросто. Маленький Саша нуждался в уходе. Днём за ним смотрели мои родители, а ночью – я. Мальчик был спокойный, но своеобразный. Он любил подшутить надо мной, требовал частого пробуждения, и я вставал, пел ему детские песни, а потом укладывал спящего. В своё время армия научила меня мало спать, и я спокойно воспринимал бессонницу. Зато на работе засыпал буквально на глазах, как говорила мне Галина Борисовна.
Прошло немного времени, и Люба вышла из больницы. Но я отказался продолжать жизнь с ней, поскольку был шокирован ложью и предательством. Саша оставался у меня.
Через месяц после моего заявления о расторжении брака пришла повестка в районный суд. Я прибыл туда и был поражён позицией «народного» судьи Дульской. Она была хорошо известна в районе, как профессиональная взяточница. А когда я увидел на процессе отца моей жены – Петра Григорьевича Тирюбу – мне стало всё ясно! Мы, наивные люди, просто не решились «перекупить» судью!
Процесс подошёл к завершению, когда меня лишили права голоса, а судья объявила своё продажное заключение: продлить наш брак на шесть месяцев, а ребёнка оставить у психически больной матери!
Вместе с тем продолжалась моя демократическая деятельность. В феврале в мой адрес поступила информация от «Совета представителей движения Демократической России»: организовать активную поддержку референдуму 17 марта.
 Прислали следующий текст:
«Уважаемые Сограждане!
Совет представителей движения «Демократическая Россия» призывает Вас:
1. Принять участие в референдуме 17 марта. Ваша неявка сыграет на руку скомпрометировавшему себя правительству Горбачева – Павлова, может привести к многочисленным фальсификациям, нанесёт удар по Российскому референдуму.
2. Ответить «НЕТ» на вопрос Союзного референдума, предложенный М.Горбачевым. Мы призываем не к развалу нашего государства, а выступаем за Союз равноправных суверенных республик. Говоря «НЕТ», вы голосуете против политики президента Горбачева, монополии КПСС на власть, попыток ограничить суверенитет России и восстановить диктатуру. Говоря «НЕТ», вы голосуете против Союзного руководства, которое привело страну к пустым прилавкам и экономическому кризису.
3. Ответить «ДА» на вопрос Российского референдума о введении поста президента России, избираемого всенародным голосованием. Ваше «ДА» даёт России возможность обрести подлинный суверенитет путём укрепления  государственности. Только избранный народом президент сможет защитить его интересы. Ваше «ДА  окажет поддержку курсу демократических реформ Б.Н.Ельцина, поэтому этот вопрос является важнейшим для будущего России.
4. Провести 10 марта всероссийскую акцию поддержки позиции демократических сил по референдуму. Начало акций в 12 часов дня по местному времени.
В    Е  Д  И  Н  С  Т  В  Е    Н  А  Ш  А   С  И  Л  А
Принято 23.02.91 г.»
  Затем по совету одного из координаторов движения «Демократическая Россия» С.В.Белышева я провёл сбор средств в помощь бастовавшим голодавшим шахтёрам. Я лично обошёл все административные службы, собрал 330 рублей и отослал их по почте на указанный счёт. Хотел бы отметить, что почти никто из административных служб не отказался от посильной помощи страждущим. Но больше всех внесли Щипалкина О.В, Малышок Н.В., Ольховский Б.В. Это были действительно милосердные люди!
17 марта 1991 года состоялся всероссийский референдум. Большинство населения высказалось за единство страны. Также народ поддержал введение поста президента России. Всё это не сулило ничего хорошего. Ибо становилось понятным, что Горбачёв поставил в референдуме вопрос о развале СССР не случайно, а согласился с введением поста президента России, как компромисс! Мы же тогда чувствовали и подозревали, что Горбачёв – агент ЦРУ!
Надеялись на Ельцина, но потом поняли, что он «из той же оперы»! Но это понимание пришло не сразу.
Вместе с тем, моя политическая активность стала предметом озабоченности директора завода Купцова В.П., который, если бы прислушался к зову разума, мог бы иметь из нас не врагов, но верных друзей, которые помогли бы ему, весьма неплохому руководителю, спасти завод от разорения и навести порядок. Но он пошёл по другому пути, взяв в союзники льстецов, и решил продолжать бесплодную попытку убрать меня с завода.
25 апреля в конце рабочего дня я направился в плавательный бассейн Сельцо, принадлежавший нашему заводу. До этого ко мне обращался заведующий бассейном Г.П.Корнеев, и я сказал, что сам приду к нему вечером с документами.
И вот я вышел, прибыл на место, но Корнеева что-то не было.
Тогда кассиром была тётя Рая, моя родная тётка, и я зашёл к ней. Не успел я и присесть, как вдруг объявился сын тёти Раи – Борис. Он стал на колени перед матерью. – Деточка моя, – сказала тётя Рая, – хочешь чего-нибудь выпить?
– Да, мамочка, – сказал Борис, – хотелось бы коньячку!
Тётя Рая открыла сейф. Чего там только не было! И пиво, и водка, и коньяк!
– Может и ты, Костя, выпьешь? – спросила тётя Рая. – Хотя бы пивка?
Но я отказался.
В это время в окошечко кассира заглянул Корнеев. Увидев меня, он поздоровался. Я хотел выйти, но тётя Рая задержала меня. – Подожди, ещё успеешь с ним поговорить, – сказала она.
Борис допил свой коньяк, сел в кресло и задремал, а мы с тётей Раей ещё немного поговорили о житейских делах.
Когда же я вышел, а прошло немного времени, Корнеева, к моему изумлению, не было  в кабинете. Пришлось идти домой.
Я ещё тогда не знал, что Корнеев – провокатор.
Но вот 6 мая меня вызвали в отдел кадров и предложили расписаться за приказ о моём взыскании. Вот этот текст:
«Брянский ордена Трудового
  Красного Знамени
химический завод
П Р И К А З   06.05.91 № 434/к
25.04.91 г. руководитель группы подготовки кадров тов.Сычев К.В. самовольно ушёл с работы за 30 минут до окончания рабочего дня. Тов. Сычев К.В. объясняет это тем, что он якобы понёс документы директору спортивного комбината т. Корнееву Г.П., однако в этот день никаких документов тов. Корнееву Г.П. он не передавал, хотя и встречался с ним в плавательном бассейне.
Ранее т.Сычев К.В. дважды предупреждался заместителем директора по кадрам о нарушении им трудового распорядка на заводе, однако должных выводов он не сделал.
На основании вышеизложенного, –
 П Р И К А З Ы В А Ю:
1. За преждевременный уход с работы руководителю группы подготовки кадров т.Сычеву К.В. объявить замечание.
Предупредить т.Сычева К.В., что при повторении впредь подобного к нему будут приняты более строгие меры наказания.
Директор завода    В.П.Купцов»
Никаких «предупреждений дважды» я не получал! Но это ничего не изменило в моём понимании жизни. Зато я получил полную поддержку всего инженерного корпуса завода и даже…администрации! Я слышал как сама Тамара Николаевна Шилкова возмутилась против этого приказа, назвав его «бессмысленной мелочной придиркой»!
Всё было очень плохо и в моей личной жизни. Сын жил со мной. Мои родители заботились о нём, но Люба приходила к нам и общалась с Сашей.
Как-то, уже в мае, когда моя мать ушла отоваривать талоны на хлеб (последний подарок народу от КПСС), а отец отправился гулять с моим сыном на воздух, Люба, явившись перед моим отцом, попросила подержать Сашу и, взяв на руки, убежала с ним домой! Я не знаю, как объяснить поступок отца, но с того момента я, фактически, лишился сына!
Несколько позднее, мой отец, избавившийся от внука, решил вновь пойти  на завод в цех Олега Якуненкова, который был очень квалифицированным специалистом и ценил его.
Он подал заявление, завизировал его Якуненковым, но…
…Я сидел на своём рабочем месте, оформляя и подписывая документы. Вдруг последовал звонок от начальника цеха № 2 Якуненкова.
– Константин Владимирович, –  сказал он, –  Прошу подойти ко мне! Вопрос стоит о вашем отце. Вы должны узнать правду!
Я немедленно, бросив всё, устремился в «контору» второго цеха.
Когда я пришёл, Олег Алексеевич, включил на полную громкость телефон и завёл разговор с заместителем директора по кадрам Изотовым.
– Как ты, Женя, – спросил он, – готов к приёму Владимира Васильевича Сычева?
– Нет, Олег, – последовал ответ, – я никогда не приму его, склочника и скандалиста! И напрасно ты навязываешь его мне!
– Но я хочу назначить на должность настоящего, знающего специалиста! – возразил Якуненков.
– Но Купцов запретил брать на работу Сычева!
– Тогда ты направишь ко мне дурачка?
– Как сказал Купцов, так и будет!  Он – директор! Какая нам разница, кто будет заниматься вашими проблемами: Купцов решил – так и будет!
Якуненков посмотрел мне в глаза. Я всё понял и, распрощавшись с ним, устремился к проходной.
Вскоре я оказался с глазу на глаз с Купцовым.
– Валентин Петрович, – сказал я тогда, – как вам не стыдно позорить моего отца-пенсионера, который, по предложению Олега Алексеевича Якуненкова, пришёл вновь устраиваться в его цех, чтобы улучшить работу и безопасность?
Купцов был явно не готов к ответу.
– Я никогда не препятствовал принятию на работу опытных кадров, – сказал он после долгой паузы. – Это касается и Владимира Васильевича.
– Тогда почему Изотов заявил, что по вашему указанию, пропуск Сычева на завод невозможен? Я был в кабинете Якуненкова и слышал, как Изотов от вашего имени оскорблял моего отца!
– Я не отвечаю за Изотова, – ответил, подумав, директор, – но если Якуненков принял решение о том, чтобы Владимир Васильевич работал в его цехе, то так и будет. Можете идти и заниматься своими делами!
Я медленно вышел из кабинета Купцова и стал спускаться по лестнице вниз, к выходу. В это время я увидел, как бежал к директору господин Изотов, едва не сбивший меня с ног. Так мой отец вновь стал специалистом-механиком в цехе № 2.

27. Фиктивный государственный переворот

В то же время в стране происходили совершенные беспорядки. Центральная власть делала одну ошибку за другой! Я же стал думать, что эта власть и принесла нам несчастья! Укреплялось подозрение, что Горбачёв – шпион – ибо при нём произошли самые страшные инциденты в истории России!
Я до сих пор так считаю, и, думаю, с годами это подтвердится!
Так было и в моей жизни. Злодеяния Горбачёва были соразмерны моим бедствиям, как и прочим россиянам! Если бы у нас были нормальные власти, этот негодяй был бы востребован и казнён! Но, как оказалось, у его соратников были большие возможности.
Они вскоре и пришли к власти. Спектакль вражды Ельцина с Горбачёвым был хорошо спланирован спецслужбами Запада, и страну возглавил Ельцин, хронический алкоголик и демагог, которому мы поверили!
Я уже давно понял фальшь власти Горбачёва, особенно его правой руки – А.И.Лукьянова.
Наивно я написал письмо этой мрази, надеясь на какие-то перемены.
Однако господин Лукьянов и другие агенты ЦРУ создали спектакль о фиктивном государственном перевороте.
19 августа 1991 года возник импотентный ГКЧП.
Я помню, как мы, члены ДПР и «Демократической России» и сочувствующие демократическому движению (Ю.Нарусов и Е.Бандурин) собрались в сельцовском Доме Культуры и смотрели как в телевизоре Ельцин разыгрывал спектакль «спасения России». С нами был и один из брянских координаторов – имя его я не помню. Он, несмотря на серьёзную обстановку (все боялись возврата коммунистической власти), решительно заверял нас, что наше демократическое движение всё равно победит! Его энергия, большие ораторские способности убеждать успокоили нас.
На деле же «члены ГКЧП» выполнили свою задачу – сымитировали государственный переворот. Погибли только четверо или пятеро человек, видимо ничего не знавшие, как и мы, о предательстве!
Я, конечно, понимал, что значит для меня победа ГКЧП: расстрел, то есть характерное для россиян после 1917 года действие.
Но с моей жизнью мне было плевать на всё!
Был у меня ещё троюродный брат – Миша Банников.  Это был очень хороший парень. Мы с ним периодически встречались, выпивали. Он был трудолюбивым человеком, постоянно менял места работы в поисках лучшей зарплаты. Устроился на наш военный завод, но, ввиду аллергии на тротил, ушёл.
Потом нашёл работу в строительном заводе. Он был дважды женат и имел по сыну от каждой жены. Но вот вторая его жена,  любившая выпить, оставив ребёнка, ушла в магазин. Дом загорелся, и ребёнок погиб.
Узнав о трагедии, я устремился туда и принял участие в похоронах Мишиного сына.
Всё это происходило на Коммунаре, окраине Сельцо.  Тогда я понял окончательно, что значит жизнь человека в России.
На заводе же в это время разделились мнения людей: одни (меньшинство) хотели изменения жизни, другие (большинство) мечтали о сохранении прежней полуголодной нищеты  и политического бесправия.
Наши политические кураторы прислали нам тогда приказ Ельцина  о ГКЧП, который предлагался к распространению.
Вот этот документ:
«[Герб РСФСР]

ПРЕЗИДЕНТ
Российской Советской Федеративной Социалистической Республики

У  К  А  З

В связи с действиями группы лиц, объявивших себя Государственным комитетом по чрезвычайному положению
П О С Т А Н О В Л Я Ю:

1. Считать объявление Комитета антиконституционным и квалифицировать действия его организаторов как государственный переворот, являющийся ничем иным как государственным преступлением.
2. Все решения, принимаемые от имени так называемого комитета по чрезвычайному положению, считать незаконными и не имеющими силы на территории РСФСР. На территории Российской Федерации действует законно избранная власть в лице Президента, Верховного Совета и Председателя Совета Министров, всех государственных и местных органов власти и управления РСФСР.
3. Действия должностных лиц, исполняющих решения указанного комитета подпадают под действия уголовного кодекса РСФСР и подлежат преследованию по закону.
Настоящий указ вводится в действие с момента его подписания.
Президент РСФСР [Подпись]  Б.Ельцин
Москва, Кремль, 19 августа 1991 года 12 часов 10 минут.»

Тем временем наш директор В.П.Купцов, политически очень недалёкий, привыкший к контактам с партийными органами, совершенно не заметил реалий, связанных с «размывом» коммунистических традиций и поддержал ГКЧП.
В то время мы были в состоянии отстранить директора от должности. Такой вопрос поставили перед нами руководители движения «Демократическая Россия». Я был против увольнения Купцова, считая его действия политической безграмотностью. Грешно говорить, но Валентин Петрович был для меня уважаемым человеком. Со мной согласился Бургандинов, и возможная отставка директора не состоялась.
Правда через некоторое время кто-то из завода написал в прокуратуру на то, что Купцов поддержал ГКЧП, но наше тогдашнее заключение оказалось достаточным, чтобы Купцова оставили в покое.
Вместе с тем события, связанные с ГКЧП, привели к прекращению издания многих газет, в том числе «Демократической России». Я уже тогда заподозрил, что таким образом уничтожаются печатные издания, неугодные новой мафии. Но мои коллеги по партии не поддержали меня. – Наведут порядок, и всё наладится! – сказал Бургандинов, и его поддержали остальные члены нашей ячейки ДПР.
  Решением большинства, мы направили подписчикам письма с извинениями такого содержания:

«СЕЛЬЦОВСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ                ЗУБКОВОЙ ЛЮДМИЛЕ ВЛАДИМИР. ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ     242012, г. Сельцо, Брянской обл,,
ПАРТИИ РОССИИ ул.Безымянная, 11

Уважаемая Людмила Владимировна!
Сельцовское отделение ДПР приносит Вам глубочайшие извинения за недоставку номеров «Демократической газеты».
Это связано с тем, что путчисты, готовившие переворот, отрезали читателей от газеты.
В связи с этим мы предоставляем Вам бесплатную гарантированную подписку на газету на 1992 год.
Желаем Вам крепкого здоровья, счастья и успехов во всех жизненных делах. Выражаем уверенность в том, что Вы и впредь будете сторонником демократических взглядов на развитие нашего Отечества.
С уважением
[Подпись]
К.Сычев, председатель
Сельцовского отделения ДПР.
Сентябрь 1991 г.»
Однако, несмотря на моё гуманное отношение к директору завода, он продолжал свою линию по «выдавливанию» меня  с завода. Он посчитал, что именно я вёл борьбу с ним и написал на него какую-то кляузу в Брянск! Однако, кроме мелочей (отнятия у меня мизерных премий) он ничего добиться не смог. А его заместитель директора по кадрам – Изотов – был вообще пустым местом и ничего не решал. Он сидел, хлопал глазами, создавал видимость власти, но уважаемым человеком не был. Потом я узнал, что он фиктивно оформлял «вредность» (как работавших на вредном производстве) людям, которые вообще на заводе не работали. Впоследствии, когда я уже давно не работал на заводе, я узнал, что кто-то написал в высшие сферы, приехала комиссия, установила, что Изотов незаконно оформлял «вредность» кому-то. Дело «замяли». Изотова, к тому временм «заслуженного человека», уволили на хорошую пенсию, а дело, понятно же, за мзду замяли.
Но наша кадровая работа в то время шла своим чередом. Мы добросовестно выполняли свои обязанности, однако политическая ситуация в стране была очень странная. Правда, я уже давно подозревал, что Ельцин – очень хитрый защитник власти партноменклатуры. Но поскольку мои товарищи по партии считали, что я ошибаюсь, я написал президенту Ельцину письмо с критикой его позиции и своими предложениями. Вот этот текст:
«Уважаемый Борис Николаевич!
У меня, конечно, мало шансов на то, что моё письмо дойдёт до Вас. Но я всё-таки надеюсь, что в Вашем окружении есть люди, в том числе и бывшие партаппаратчики, которые имеют достаточно здравого смысла, чтобы проанализировать и понять то, что я пишу. В своё время я обращался ко многим советским государственным деятелям с конкретными предложениями и критикой, на которые никто не обращал внимания, однако всё то, о чём я писал, подтвердилось с абсолютной точностью.
Я голосовал за Вас, агитировал за Вас, и сделал всё возможное для того, чтобы Вы набрали максимальное число голосов в нашей местности. Достаточно сказать, что после нашей агитации, результаты на выборах в Вашу пользу были наивысшими по Брянской области.
Я уже давно никуда не писал, зная бесполезность, но, увы, сейчас не могу не молчать.
Вы – народный Президент. К кому ещё обращаться?
К тому же, я уверен, в настоящее время Россия катится, вне всякого сомнения, к гражданской войне, похлеще югославской.
Если Вы, Борис Николаевич, не предпримите решительных мер, то спасти народ и страну будет уже поздно.
Ваша речь на последнем  съезде народных депутатов была достаточно смела и конкретна. Но, увы, Ваши ораторские данные итак не нуждаются в подкреплении. А речь, судя по всему, оказалась именно выдающимся упражнением в риторике.
Единственное, что Вы сделали и правильно, это – роспуск КПСС. В этом, несомненно, Ваша огромная заслуга, так как Вы убрали из нашей жизни не только паразитов и мучителей, но и главный тормоз реформ. Спасибо Вам!
Но дальше что? Где конкретные хозяйственные шаги? Перейду к делу.
I.  Сейчас необходимо выползать из экономического хаоса. Как это сделать? Я полагаю, нужно срочно осуществить приватизацию госпредприятий всех отраслей, магазинов, «Союзпечати», медицинских и педагогических учреждений.
 а) Особенно быстрыми темпами следует вести приватизацию предприятий и магазинов. Неужели нет достаточных исторических примеров?  Взять хотя бы послевоенную Японию. Ведь там проводили приватизацию посредством раздачи акций всем работающим. Неужели нельзя издать Указ об этом, нацелить представителей Президента в областях на его соблюдение. Механизм ведь несложен. Договориться с печатными предприятиями о производстве бланков акций – зарегистрировать их в заводских учётных книгах – передать каждому работающему акцию, независимо от трудового вклада. Следить за руководителями предприятий, чтобы не саботировали. Издать Указ о том, что если в такой-то срок не будет проведена необходимая работа – провести выборы руководителей  госпредприятий на альтернативной основе (без репрессий и угроз, ибо руководители до смерти боятся выборов и будут работать так, как нужно). После того как работники предприятий станут акционерами–совладельцами, их уже не надо будет заставлять работать: они станут работать на себя.
б) По отношению к госторговле. Направить исполкомам Советов письма с указанием конкретных сроков приватизации магазинов и баз. Преимущества  должны иметь работники магазинов и жители данной местности. Дабы не озлоблять русскоязычное население (или иное какое) передачей лицам уголовного прошлого или мошенникам («лицам кавказской национальности») магазины, необходимо учесть в настоящий момент фактор прописки в данной местности или регионе (скажем, области). Если невелик первоначальный капитал – сдавать магазины во временную аренду предприимчивым людям, например, бывшим торговым работникам, пользующимся уважением населения (если таковых нет, то – другим гражданам). Для выявления авторитетности проводить альтернативные опросы населения и станет ясно, кто достоин быть владельцем магазина (% определять от числа явившихся на опрос простым большинством). Надо выбить из-под ног государственно–бандитского торга опору. Ликвидировать все торговые руководящие инстанции, а на их место поставить ассоциацию частных владельцев (со временем и она отомрёт), изменить функции и роль торговых инспекций. В случае саботажа исполкомами Советов решений – распускать их и назначать всенародные выборы, вплоть до запрещения бывшим партаппаратчикам занимать руководящие посты на 5 лет и более.
в) В отношении «Союзпечати». Общее методическое руководство можно оставить, устранив номенклатуру, хотя, в случае саботажа, создавать руководящие органы по рекомендации ассоциации предпринимателей-киоскеров. Киоски «Союзпечати» передать в аренду или собственность бывшим киоскерам, либо тем, кто их купит, на условиях, близких приватизации магазинов. В настоящее время «Союзпечать» открыто саботирует доставку в киоски «Российской газеты», «Демократической газеты» и других, заваливая прилавки бывшими (перекрасившимися) коммунистич. изданиями.
г) В отношении медицины. Переходить решительно к системе страховой медицины. У Вас, я думаю, есть документы, как это делается в США. Если не пойдёт начать приватизацию,то делать это относительно медленно: народ этого не поймёт и не примет.
д) Особенно хотелось бы коснуться педагогических учреждений. Как бывший учитель, я хорошо знаком с самой отсталой в мире советской педагогической системой. Здесь нужно ломать всё. Устранить ОБЛОНО, возглавляемые самыми бездушными чиновниками. Отдать директорам (владельцам) школ право самим подбирать кадры (без навязывания со стороны РАЙОНО и ОБЛОНО своих родственников). Директоров избирать на 5 – 10 лет педагогическими коллективами школ. Если не пойдут реформы, начать приватизацию школ. Следовало бы отметить школьные коммунистические учебники. Убожество мысли, псевдонаучность, по ним не учить, а мучить! С Ленина начинают и Лениным кончают. Если, конечно, ставить задачей дальнейшее осмеяние Ленина, то в этом случае стоило бы продолжать.
Но сколько же можно плодить коммунистических дурачков?
В своё время я много работал по исправлению ошибок в школьных учебниках, писал в МИНПРОС СССР. Что-то принималось, но в основном мои мысли отвергались. Я, например, вполне в состоянии переделать все школьные учебники истории. Но для этого, естественно, необходимы и время, и деньги, а у Советского государства они есть только на псевдоучёных, которые и Вас, как я вижу, окружили плотной завесой.
Я это говорю к тому, в частности, что ветер перемен совершенно не коснулся народного образования. Например, неужели не могли хотя бы пересмотреть Букварь, где Ленин оказался в числе «самых дорогих трёх слов» (где не нашлось места словам «Россия» и «отец»). Спрашивается, а чем же тогда занимаются Ваши ведомства народного образования? Они не способны реализовать элементарные вопросы. Я уже не говорю о пионерских организациях, куда насильственно загоняют детей.
2. О сельском хозяйстве. Исполкомы завалены заявками крестьян на землю. Им её не дают. Где же Ваши представители? Не пора ли начать отъём земель у нерентабельных колхозов? Неужели Ваши представители не могут проследить за передачей земель фермерам? Если Советы саботируют – распускать их, или увольнять виновных, но надо же что-то делать?
Неужели нельзя поставить во взаимосвязь зарплату советских бюрократов от ведения приватизации земли и предприятий?
3. Об общей политике. Совершена ошибка в Указе о ЧП в Чечне! Зачем это было делать? Попались на провокацию партаппаратчиков съезда народных депутатов? Не надо впадать в эйфорию, авторитет у Вас ещё пока есть, но власти и силы нет! Так создайте и власть и силу! Нужно медленно (но верно!) переводить Сов.Армию под юрисдикцию России (совместив пост Шапошникова, достойного человека, с министром обороны России), а если не получится, значит, придётся создавать (и срочно) свою Национальную гвардию для защиты демократии и Президента. Неужели Вы не видите, что Вас уводят от вопроса создания российской военной силы?
Что бы Вы сделали, если бы где-нибудь вспыхнул бунт? Ничего. У Вас ничего нет. Кстати, чеченский вопрос можно решить иначе. Блокировать республику со всех сторон (для предотвращения ввоза оружия в Россию для бандитов) и заключить союз с Грузией против бандитов. А дальше – пусть сам чеченский народ разбирается. Если Дудаев сможет демократически управлять, обеспечит народ всем необходимым – то уж, как говорится, им его сам Бог дал…
А если нет…Что ж, народ сам выбирает свою судьбу…Русские парни не должны умирать из-за эмоций националистов. Полезут на Россию – получат, что заслуживают. Не так ух плохо чеченцы живут у нас в России. Попробовали бы русские так себя вести в Грозном, как они в Москве…
4. Теперь о гласности. Во всём гласность хороша, кроме анализа экономических реформ. Экономические реформы – это предмет не просто специальный, а даже глубоко научный. Устраивать всенародное обсуждение проблем отпуска цен, рынка и т.д. уже, по-моему, несерьёзно.
Объяснили, сказали – и достаточно. Теперь нужно работать без лишних слов. Наука не допускает всенародных дискуссий.
Уверенно говорю – будете везде сообщать об ухудшении жизни, росте цен, голоде и т.д. – никаких реформ не сможете провести. Определённые секреты в тактике должны быть. Отличие же здесь от цензуры – только в кратковременности секретов..
Народ должен верить в то, что президент не только знает всё (как часто говорит М.С.Горбачёв), но и имеет на каждый случай правильные варианты решений. Надо избегать принародно высказывать крайние, резкие взгляды, слишком приземляться тоже нельзя: народ привык видеть в правителе Бога, а не человека. Стоит исчезнуть мифическому образу и авторитет утрачен. Впрочем, это моё личное суждение, ибо я считаю наш народ исключительно отсталым.
5. Что получил народ от имущества КПСС? Ровным счётом ничего! Стоило ради этого «забор городить»? Опять всё уходит чиновникам, тоталитарным судам (в общем, как вода в землю).
Вот в целом таковы мои мысли на ситуацию в России. Надеюсь, они будут полезны Вам.
С уважением – К.Сычев. 12.11. 1991 г.»
Потом стало ясно, что алкоголик Ельцин не читал такие письма, а просто «царствовал», продавая Россию. Выходит, мои предположения оправдались.
По осени 1991 года в районном суде состоялось последнее бракоразводное заседание с моей бывшей женой. Я увидел её на платформе электрички, где она довольно спокойно встретилась со мной и не сказала ни слова о возможности примирения. – Значит, конец? – спросила она с улыбкой. – Именно так! – ответил я.
Мы спокойно приехали на станцию «Фасонолитейная», вместе с ней пришли в Брянский районный суд, где я сделал заявление об окончательном решении о разводе. На вопрос судьи Любе, как она воспринимает сказанное, она ответила:– Я же не буду держать его силой? Развод так развод!
Было немедленно вынесено решение о разводе.
Я получил этот документ по почте через две недели и сразу же уехал в Брянск – в Сбербанк, располагавшийся на остановке общественного транспорта «Молодёжная», где заплатил пошлину за двоих – 200 рублей. В тот же день я прибыл в Сельцовское отделение ЗАГСа, находившегося в то время во Дворце культуры. Предъявив квитанцию, Тамара Ивановна Иванчикова, заведующая, сказала: – Вы – настоящий мужчина!»
Так и закончился мой «законный брак»!
Где-то, вскоре после развода, в Сельцо, в один из выходных дней, приехал на своей машине марки «Жигули» мой армейский друг Костя Горбачёв. Он прибыл неожиданно, остановился напротив подъезда дома, где я жил, и поднялся к нам на четвёртый этаж. Я был просто потрясён!
Мы поговорили о жизни, мать предложила Косте кофе, но он не стал его пить (видимо, оказалось не того сорта) и предложил проехать с ним до Дятькова, где у него жили родственники. Я согласился и мы поехали туда. По дороге Костя предложил мне работу и квартиру в Ленинграде. С зарплатой более 1 тысячи рублей. В то время я получал вполовину меньше, однако согласился подумать.
Приехав в Дятьково, мы посидели у Костиных родственников, попили чаю, а потом он отвёз меня назад, в Сельцо.
Тогда Люба привела к нам моего сына Сашу со своей племянницей Ольгой. Костя предложил прокатить их на машине. Мы с детьми сели и быстро доехали до сельцовского моста через Десну. Походив по берегу, мы сели обратно в машину. Подъехав к подъезду моего дома, Костя выпустил всех и попрощался со мной. Через несколько минут  он уехал, и я больше никогда ничего о нём не слышал.

28. Развал демократического движения

 Вместе с тем, после всего произошедшего, Купцов продолжал считать меня виновником всех бед, как его наставляли «мудрецы» типа Изотова.  Он «повёлся» на их советы. Но за меня были люди, которые реально понимали, что я никакого вреда Купцову не хочу. К ним относились довольно влиятельные люди: А.Т.Гнусин, И.С.Левандовский, ряд начальников цехов, но Купцов слушал только льстецов! Как говорят: «Если Господь хочет наказать человека, то он лишает его разума!»
И Купцов, который остался у власти по моей милости, продолжил выживать меня из завода. Я, конечно, понял это сразу и обратился к Марату Бургандинову: –  Послушай! Купцов не меняется. Он не только не признаёт ошибок, но наоборот, вредит нам!
На это Бургандинов ответил: – Кто-то написал в прокуратуру против него. Он думает на тебя!
Я возразил: – Ты же знаешь, что я на него не писал?
Бургандинов ответил, что он уверен, что это был не я. (Впоследствии все узнали, что в прокуратуру писал Олег Алексеевич Якуненков, пребывавший в резерве на должность директора завода и личный друг Купцова).
Потом последовали высокие назначения Бургандинова, и мне стало ясно, что он спекулировал на моих поступках, врал о том, что я, якобы «вредил» местной номенклатуре, а он защищал интересы «честных людей». На этой спекуляции, ведя, фактически, подрывную работу внутри демократического движения, Марат добился очень больших успехов. Стал главой сельцовского отделения Сбербанка, потом и мэром Сельцо на один срок. Но затем, когда были назначены очередные выборы мэра, он крупно проиграл их какому-то врачу – хирургу Чугунову.
Но феодальная номенклатура не оставила Бургандинова в беде. Его назначили на хорошо оплачиваемую должность в Брянской таможне, что подкрепило моё мнение, что он – один из тех, кто был случайной фигурой в нашем демократическом движении. Проще сказать, что он примкнул к нашему движению для обычной житейской выгоды.
Купцов же, считая, что преследование его связано со мной, уже 9 декабря издал приказ № 673, в котором безосновательно обвинил меня в отказе от обучения персонала в методическом центре области и объявил мне выговор.
Проконсультировавшись с Бургандиновым, я не стал протестовать и принимать ответных мер.
Неожиданно подала заявление об увольнении Галина Борисовна Осипова, с которой я работал как бы «в унисон». У нас не было ни ссор, ни противоречий, но взаимное согласие.
В феврале 1991 года Осиповой исполнилось 55 лет, и она достигла пенсионного возраста. На её юбилей я не смог придти по причине болезни моей жены и очень трудной жизненной ситуации. Однако Галину Борисовну никто на пенсию не гнал. Но вскоре она объяснила, что её сын, Женя, ленинградец, попросил взять на воспитание своего сына, Диму, внука Галины Борисовны. Она согласилась, и мы некоторое время работали, однако не прошло и года, как Дима что-то натворил, а Галина Борисовна уволилась, и я остался один.
Правда, вскоре мне в помощь дали молодую девушку, дочь заместителя главного бухгалтера – Щипалкину Миру Николаевну. Она должна была заменить Г.Б.Осипову.
Эта девушка, совсем молодая и неопытная, как я понял потом, стоила десятка лучших специалистов! С ней было легко работать! Умная, красивая, весёлая, она с полслова понимала всё то, что я ей объяснял. Она как раз прибыла на завод после окончания Ленинградского экономического института, и, по милости мамы, попала в мой отдел. Это были лучшие годы моей работы на заводе!
Она прекрасно понимала мои демократические  действия, часто подменяла меня в неопределённых ситуациях, и я именно, благодаря ей, понял, что есть женщины, которые умней мужчин!
Вот характерный эпизод, подтверждающий её ум и исполнительность.
Однажды я отправился с проверкой учебно-методической работы на Производство № 1 и сказал ей: – Мира, я ухожу! Тебе нужно проверить факт проведения занятий в цехе № 7 и принять участие в комиссии по проверке знаний рабочих цеха № 2.
– Будет сделано, Константин Владимирович! – ответила она, и к моему прибытию на столе лежали все готовые документы.
В процессе работы, я продолжал борьбу за идеалы демократии, писал многочисленные статьи и листовки против коммуно-тоталитарного режима, однако ничего в жизни не менялось. Неожиданно окончательно прекратились поступления газет как «Демократической России», так и  «Демократической газеты».
Я, продолжая вести пропаганду против коммунистического тоталитаризма, написал ряд статей в газеты (так, в декабре 1991 года я направил в газету «Брянские Известия» доказательную статью «Коммунисты, кто они», а в январе 1992 года туда же статью – «Был ли Ленин немецким шпионом»). Но публикаций не последовало, и на статьи не было никакого ответа. Тогда стало ясно, что демократическое движение угасает.
Пришлось ограничиваться местным творчеством. Я стал писать статьи, вывешивать их на видных местах в Сельцо и на заводской проходной.
Но централизованной поддержки не было!
Тогда я стал писать в Москву в «демократические» центры.
Так 17 февраля 1992 года я написал в редакцию органа ДПР – «Демократическую газету». Вот это текст:
«Уважаемая редакция!

Вот уже полтора месяца, как наши подписчики не получили ни одного номера «Демократической газеты».
Кто виноват? Что происходит? Думаю, что виноваты не только «коммунисты», как возмущаются наши люди, но и вы!
Фактически «Д.Г» стала лишь внутримосковской газетой. Тогда зачем, товарищи, было «весь этот забор городить?» Мы вам поверили. С первых дней создания ДПР мы были вместе с вами. Не корысти ради, не для власти и обогащения, а по своим убеждениям мы рисковали работой, а, порой, и жизнью. Терпели унижения, издевательства, преследования. Мы не рассчитывали на вашу защиту. И вот теперь мы не можем не возмущаться! Неужели вы неспособны наладить хотя бы доставку нашей партийной газеты? Допустим, виновата «Союзпечать». Но почему не доставлять её по почте в Брянск, в штаб-квартиру ДПР? Оттуда перешлют сюда, а мы раздадим нашим подписчикам. Бесплатно. Обращаюсь в Брянск, а там – всё не до этого!
Простите, но ведь газета – это главное! Без неё нет партии! Неужели вам не надоело только болтать? Я, конечно, не сижу сложа руки. Но ни на одно моё письмо, обращения ко всем, включая правительство, нет ответа!
Заявляю, что если и вы проигнорируете моё письмо, наша региональная организация ДПР самораспустится!  Хватит издеваться!

С уважением   К.Сычев, председатель Сельцовского отделения ДПР.
17.02.1992 года».
В тот же день я направил письмо в штаб-квартиру центра «демократических» сил России, редакцию газеты «Демократическая Россия». Вот содержание письма:

«Уважаемая редакция!

Пишу вам потому, что уже больше нет терпения молчать! Обратиться некуда. Брянское отд. «демРоссии» считает, что этот вопрос незначителен. Правительственные и другие газеты не отвечают!
Вот уже около двух месяцев к нам в Брянскую область не поступило ни одного номера «Демократической России» и «Демокр.газеты»! Зачем тогда, простите меня, было весь этот «сыр-бор» заваривать? С первых дней мы были с вами. Сколько люди натерпелись за свои убеждения – трудно пересказать! Мы не жаловались, не просили защиты, сами боролись. И Ельцина мы провели в президенты (я ведь прекрасно помню, да и на себе испытал, что лишь там, где мы убеждали людей и агитировали, он прошёл).
Так вот и наступила расплата. У власти везде – самые закоренелые и безграмотные коммунисты, которые на нас плевали и плевать будут!
Особенно возмутительно, что движение «ДемРоссия» и ДПР неспособны хотя бы наладить доставку наших газет! Будут газеты – будет демократия, хотя бы зачаточная. Нет газет – и грош цена нашей работы!
Столько было за эти годы сделано, столько затрачено сил… Обидно, товарищи, но наш авторитет вы серьёзно подрываете! Что я могу сказать людям, которые видят, что демокр. руководство погрязло в болтовне и неспособно даже наладить доставку газеты! Мы же – подписчики! Да хотя бы высылали в штаб-квартиру движения «ДемРоссия» в Брянск. А мы, получив из Брянска, разнесли бы подписчикам.
Но все мои предложения – впустую! Вы даже не отвечаете! Ещё один такой месяц, и мы самораспустимся. Не будет у вас одного из самых энергичных региональных отделений!
К.Сычев, председатель Сельцовского отделения «ДемРоссии). 17.02.1992 года.»
Ответа не последовало, и стало ясно, что нас просто использовали для захвата власти конкурентами коммунистических партаппаратчиков!
Я стал связываться со своими товарищами по демократическому движению в Брянске – С.Белышевым и Г.Шилиным – предлагая им создать антифашистский союз «Солидарность». Они согласились, и я начал организационную деятельность в Сельцо.
В марте 1992 года я написал и распространил по Сельцо свою статью следующего содержания.
«ТОВАРИЩИ!

За последнее время в стране произошли существенные перемены. Демократические выборы, о которых довольно долго говорило правительство, практически, свелись лишь к повышению цен и обогащению вчерашних партийных руководителей, сменивших вывеску на «демократов»!
Помимо того, что в стране развязалась борьба за власть между открытыми коммунистами, которые, не взирая на то, что народ всё о них знает, продолжают призывать к насилиям, убийствам, и скрытными коммунистами («демократами»), которые, обнаружив, что их никто не контролирует, стали открыто грабить народ!
Когда же дело доходит до настоящей демократии, то тут против неё и те и другие! Например, съезд «народных» депутатов открыто выступил против права простых людей свободно владеть землёй – покупать и продавать её!
Неудивительно, что здесь в одном лагере оказались и коммунисты и «демократы»!
Зачем народу такое право, рассудили они, земля принадлежит только нам! И действительно, так называемая госсобственность на землю, есть не что иное как собственность госчиновников и коммунистов! Так же обстоит вопрос и с приватизацией и акционированием. Как только высшие чиновники накопят достаточно денег, тогда всё это любезно разрешат. Только вот народу тогда уже ничего не достанется. Одним словом, власть имущие прочно сплотились на базе своих интересов. Исходя из этого, простым работягам (то есть тем, кто живёт на одну зарплату) ничего не остаётся, как объединиться, ибо иначе их ждут одни несчастья. В единстве наша сила! Призываю всех, кто хочет защитить себя от произвола, беззакония и нищеты, к объединению в союз «Солидарность»! Возьмём свою судьбу в собственные руки!
От организационного комитета К.В.Сычев».
Однако никто не пришёл для «объединения». Ничего на этот счёт не предложили ни Белышев, ни Шилин!
Как я потом понял, вся эта «демократическая возня» была лишь способом занять высокооплачиваемые места партийной бюрократии так называемыми «демократами». Это подкрепилось реальными фактами, когда лидер «демократической партии России» Николай Травкин, которого мы все считали идеалом, неожиданно отказался от политической деятельности, уйдя в административные органы за высокие деньги и привилегии, а партию оставив на произвол судьбы.
Так мы остались без «Демократической партии» по причине предательства её лидера! Так происходило по всей стране. Те самые крюгеры, которые пропагандировали демократию, очень быстро захватив власть в стране, стали правящей нацией, а русские, как всегда – покорными рабами!
То же случилось и на уровне Брянской области. Активные «демократы» получили высокие административные посты, а нас, тех, кто боролся за демократические права народа, оставили на произвол судьбы.
Вместе с тем, зная о предательстве демократических лидеров по всей стране, я ещё некоторое время продолжал борьбу за правду, писал статьи, которые перестали публиковать «Брянские известия», печатал тексты со своими взглядами на происходящее и вывешивал их на видных местах в Сельцо. Это ничего не дало ни демократическому движению, ни мне, зато очень много доносчиков продвинулись по службе. Всякие клеветнические измышления на мой счёт Купцов и его друзья принимали за чистую монету и премировали доносчиков. А в связи с тем, что Сельцо объявили городом, вместо посёлка городского типа, многие доносчики попали в аппарат управления городом. Ограниченный Купцов полагал, что все, кто его хвалят – его друзья. В результате Сельцо оказалось (также как и вся Россия) под контролем жуликов!
Выиграла и меркантильная заводская газета «Знамя труда», ставшая «Сельцовским вестником»; её редакция, поднаторевшая на восхвалениях начальства всех мастей, в противовес действиям нашей демократической организации, получила не просто одобрение властей, но и статус «самостоятельной газеты»!
Так, одни люди боролись за права народа и народное счастье, а другие – за личное благополучие. На «этом свете» они не прогадали!
Понимая, что членство в «Демократической партии» – бессмысленная  трата времени, ибо ничего «демократического» не делалось – я объявил о прекращении существования Сельцовского отделения ДПР. Ибо без поддержки народа никакая партия существовать не может.

29. Последние годы работы на заводе

Надо сказать, что я всё ещё продолжал верить в идеалы демократии, но жизнь показала, что демократия не была нужна ни власти, ни народу.
Это подтвердилось моей последней статьёй в газету «Брянские известия».
Вот её текст.

«ПОВТОРЕНИЕ ПРОЙДЕННОГО

Чем отличается нынешняя власть от всех предшествовавших, так это тем, что спокойно наблюдает за повторением грубых, хулиганских, провокационных действий со стороны своих противников. Никаких мер воздействия к нарушителям законности и порядка не принимается. Целые регионы управляются людьми, открыто сопротивляющимися реформам и даже законности!
Каким-то образом и наша область постепенно оказалась в числе самых неблагополучных не только в социальной, но и в политической сферах.
Я связываю это с тем, что на местах власти просто не желают признать сложившейся в стране ситуации, а прежняя партийно-советская номенклатура  ведёт себя так, как русские эмигранты, отсиживавшиеся за границей и ждавшие, что вот-вот рухнет большевизм. Они, наши нынешние аппаратчики, просто решили отсидеться «в глубинке».
Не дождётесь и вы, господа! Нынешние центральные власти пришли «всерьёз и надолго»!
К сожалению, голос разума не пробивает толстую кожу вчерашних советских чиновников. А хотелось бы им напомнить изречение того самого человека, чьи портреты украшают их кабинеты и на которого они создают видимость равнения, В.И.Ленина: «Только та власть чего-то стоит, если она умеет защищаться!»
А защищаться демократической власти есть от чего! И есть от чего защищать миллионы российских тружеников, которые хотят жить в сильном, здоровом государстве, не бедствовать, подобно нищим, не бояться выходить на улицу и иметь право свободно изъявлять свою волю на демократических выборах.
А последние выборы вызывают самую серьёзную озабоченность!
Например, город Сельцо Брянской области был искони местом прогрессивных взглядов, отличался довольно высоким уровнем сознательности населения. Здесь царил демократический дух! В Сельцо в своё время провалился на выборах в Верховный Совет СССР имевший тогда власть и силу первый секретарь обкома КПСС А.Ф.Войстроченко, в Сельцо уверенно победил на президентских выборах Б.Н.Ельцин, набрав голосов больше, чем в Брянске. Здесь же большинство голосовало и за предпринимателя А.Тарасова, и даже на предпоследнем, апрельском референдуме жители не проявили коммунистических симпатий.
И вдруг в Сельцо 12 декабря люди голосуют против новой Конституции! Почти 70%! Да мыслимо ли такое? Чтобы за короткий промежуток времени люди изменились в противоположную сторону?
Думаю, что мыслимо только тогда, когда их целенаправленно, исключительно ловко к этому подготавливают!
Чтобы так повлиять на людей даже не достаточно ухудшения их материального положения, нужна хорошая организация, опирающаяся на власть и материальные средства, целая система, которая в исторической практике называется «заговор с целью свержения государственной власти»!
Я убеждён, что в нашей области налицо создание такой системы. Дело в том, что партийная номенклатура, свергнутая в августе 1991 г., оказалась в своё время неспособна к сопротивлению общественному недовольству и проиграла выборы почти во все центральные органы власти. Однако в связи с тем, что в верхних властных эшелонах начались раздоры (безусловно, инспирированные уходившей в подполье партийной верхушкой), отвлекавшие центральные власти от положения дел на местах, обкомовско-райкомовские главари прочно уселись в кресла исполнительных и представительных органов Советской власти. За период «выяснения отношений» в столице, которые, повторяю, были отвлекающим манёвром партократии и привели к кровавой трагедии в октябре в Москве, местная номенклатура провела серьёзную аналитическую работу, расставив на всех административных постах лиц, лично им преданных.
Не оставили без внимания аппаратчики и избирательные комиссии, которые также создавались в кулуарах советских органов власти.
Короче говоря, к апрелю 1993 года в некоторых регионах нашей страны были сформированы прочные клановые структуры, которые должны были обеспечить безграничную власть узкому кругу бывшей партийной элиты и изолировать общественность и рядовых избирателей от центральной власти, Президента и даже от демократически избранных в недавние годы депутатов областного Совета!
Особенно ярко эта система проявилась в нашей Брянской области. С чем связано это несчастье для простых тружеников? С обычным для Брянщины невниманием центральных властей?  С исключительно сильной властью сельских номенклатурных деятелей, превративших своих крестьян в орудие политических манипуляций? С низким уровнем экономического и социального развития или какими-либо другими факторами?
Это ещё предстоит долго и тщательно выяснять.
Но факт, что граждане Брянской области стали полигоном для защиты интересов уходящего из истории класса, совершенно очевиден.
Первые «намётки» создания приспособившейся к новым условиям номенклатурной системы проявились сначала в осторожных, затем всё более наглых, навязчивых пропагандистских выступлениях по радио, где отдельные «корреспонденты» а, фактически, провокаторы, откровенно врали народу о «преимуществах» колхозной (читайте – «их») системы, о «провале» демократических реформ, об измене родине и коррупции со стороны тех или иных демократов, постепенно сводя всё к личности Президента.
Решение Конституционного суда, ведомого В.Зорькиным, касательно КПСС, фактически оправдавшее многолетний коммунистический террор и позволившее лицам, называющим себя коммунистами, выйти из подполья, было живительной струёй для сопротивляющегося реформам клана. Того клана, который затормозил социально-экономическое развитие страны и отбросил её на десятки лет назад, того клана, который и разорил наших трудящихся, сделав их нищими!
Но как говорил их пропагандистский теоретик Геббельс, «многократно повторяемая ложь становится, в конечно счёте, в глазах масс правдой»!
И затрубили радио, телевидение, газеты о том, как «враждебные обществу демократы» целенаправленно губят Россию-матушку, как они, вопреки объективно-историческим условиям, развалили Союз! Особенно мощно ложь грянула изо всех пор в период правления в области Ю.Е. Лодкина, открыто отказавшегося подчиниться центральной власти! Его «победа» на выборах, впрочем, была достигнута не без помощи хорошо отлаженной и готовой к любому социальному заказу избирательной машины. Ведь даже «Аргументы и факты» не могли в своё время обойти стороной факты фальсификации выборов в апреле 1993 года! Даже математически было доказано, что выборы были грубым фарсом местных властей!
Однако центральные власти должных выводов не сделали и тем самым создали иллюзию у местной власти, что им всё дозволено!
Естественно, хорошо отлаженная система сопротивления народному волеизъявлению заработала на полную мощь и на недавних, декабрьских выборах.
Никогда не поверю, что 70% сельцовцев выступили против гражданского мира, против прочной президентской власти, за которую сами недавно голосовали!
В.И. Ленин в таких случаях учил: «Ищите кому выгодно!»
А выгодно всё это не простым работягам, оглупляемым преступными листовками с наглой, беззаконной надписью – «Голосуйте против Президента!» – а именно старой партийной элите!
Что вы думаете, это выгодно старикам-ветеранам, которых использует номенклатура в своих корыстных целях? Нет! Старые люди честно проработавшие всю жизнь и оставшиеся в рядах коммунистической партии, даже не могут себе представить в какую грязь втягивают их называющие себя коммунистами политиканы!
Достаточно привести в пример историю, произошедшую 12 декабря на избирательном участке № 211 города Сельцо, во Дворце Культуры в день выборов. Здесь осуществлялась открытая агитация за компартию, Лодкина и Ширшова! Так бы я ничего и не узнал, если бы мне не позвонил один из граждан и не сообщил, что официальный представитель Лодкина, И.Л. Целуйко, заводит в кабинки для голосования стариков и учит их, как следует голосовать! Я спросил: «А ты обратился к председателю избирательной комиссии?»
– Да, – ответил гражданин, – но тот сказал, что всё происходящее не является нарушением закона и отказался пресекать действия нарушителя!
Тогда я посоветовал ему позвонить в горисполком и сам набрал – 09 – справочное в Брянске. Когда я попросил дежурную телефонистку сказать мне номер телефона окружной избирательной комиссии, она сначала дала мне такой номер, по которому я не мог дозвониться (вскоре я узнал, что это был не номер избирательной комиссии). Потом я снова позвонил по 09 и сказал, что мне дали неправильный номер, ибо в день выборов никто не отвечает! Тогда она спросила, зачем мне нужен телефон избиркома. Понимаете, что это значит?
Я сказал, что выявили нарушение на участке. Тогда телефонистка бросила трубку! Звоню снова – отказ и отбой!
Короче говоря, пошли мы вместе со звонившим мне гражданином на упомянутый избирательный участок. Когда мы туда прибыли, то застали на участке заместителя главы городской администрации М.В.Бургандинова. – Что происходит? – спросил я у председателя избирательной комиссии Г.П.Корнеева. – Почему вы допускаете грубые нарушения?!
– Никаких нарушений нет! – ответил он. А представитель администрации города посоветовал мне «не особенно горячиться, учитывать болезненную ранимость стариков!»
И это при том, что И.Л. Целуйко с грубой бранью обрушился на свидетеля его недостойных поступков!  Представьте себе, что никто из властей не посчитал нужным хотя бы выдворить нарушителя с участка. Напротив, тот нагло кричал: – Убирайтесь вон!
Все же считали происходящее делом обычным и естественным!
Совместно с гражданином мы составили протокол, благодаря тому, что на участке оказались ещё свидетели нарушения законности. Даже бланк протокола пришлось брать на стороне – хорошо, что на участок приехали представители из Брянска.
Казалось бы, это – частный случай – но и он говорит за себя! Ведь выявить факты фальсификаций  не так уж просто! Уж если такие вещи стали делать в открытую, то это говорит о многом!
Кроме того, мне рассказали избиратели о других нарушениях, как посторонние люди вычёркивали за избирателей в бюллетенях голосования за Конституцию слова, как члены некоторых избирательных комиссий советовали избирателям голосовать за компартию, Лодкина и Ширшова! Добавляли нервозность и такие факторы как неожиданное включение утром на весь центр Сельцо бывшего гимна СССР и отключение света в центре города почти на целый час во время подсчёта голосов на участках!
Немудрено, что в Сельцо получился такой, повторяю, совершенно необъективный результат! Я, конечно, говорил людям, возмущавшимся нарушениями, почему вы не составили протоколов? В ответ следовало: – А кто мне этот протокол даст? Я сказал комиссии о нарушениях, а там – смеются!
Понимаете, что происходит? Гражданин обращается к властям за помощью, ради общественного блага, а в ответ, как в басне И.Крылова: «Ты виноват лишь тем, что хочется мне кушать»!
Ведь если бы я не пришёл на участок, то и приведённый выше факт остался бы неизвестен!
Я однажды столкнулся в своей жизни с историей, когда избиратели в лице руководителей местного завода усомнились в результатах голосования за Сыроватко (во время выборов на XIX партийную конференцию). Слишком много, по их мнению, проголосовало против. Какой тогда возник скандал, и была создана целая следственная комиссия парткома, которая больше месяца проверяла действия неугодных им лиц!
Но тогда никаких нарушений со стороны избирательной комиссии обнаружено не было, потому как их, в самом деле, не было! Когда же дело коснулось голосования на упомянутом участке № 211, то здесь, оказывается, по мнению властей, «ничего такого особенного не произошло»! «Погорячился пожилой человек» – и…всё!
Вспомним опять Ленина и спросим: «Кому это выгодно?»
Ответ будет однозначен: тем, кто это организовал и открыто покрывал! А это, прежде всего – старая партийно-советская номенклатура!
Спрашивается: до каких пор центральная и областная власти будут позволять свободно нарушать законность, сеять злобу, ненависть и ложь среди моих соотечественников?! Или они ждут бесконечного повторения пройденного?
К.Сычев, общественный корреспондент.
Май 1993 г.»

В целом, в областной власти начался хаос: коммунисты никак не могли поладить с «демократами»(сменившими вывеску коммунистами): элита, окружавшая постоянно пьяного Ельцина, немедленно «среагировала». В области должен быть, по их мнению, твёрдый порядок, гарантировавший власть новой элиты, ориентировавшейся на США.
Вскоре я узнал, что на место губернатора области 25 сентября  Ельцин назначил некого В.А.Карпова. Я немедленно написал ему письмо, выражая свою поддержку, надежду на демократические преобразования и предлагая свою помощь, как человек, хорошо знающий Брянщину.
В ответ я получил благодарственное письмо с «водянистыми» словами о высоких материях. Вот этот текст:

«РОССИЙСКАЯ  ФЕДЕРАЦИЯ
АДМИНИСТРАЦИЯ  БРЯНСКОЙ  ОБЛАСТИ

241002, Брянск, пр. Ленина, 33
16.11.93 г № 3461
На №
Уважаемый гражданин Сычев!

Благодарю Вас за поддержку. Надеюсь, что такие люди как Вы, во многом определяют верность хода реформ в России и, несмотря на трудности переходного периода, достойно и, по силе возможности, участвуют в них.
Сейчас внимание исполнительной власти, прогрессивной общественности сосредоточено на выборах в новые органы представительной власти, принятии Конституции Российской Федерации.
Без этих политических актов невозможна экономическая стабилизация в стране, решение социальных проблем, улучшение жизни россиян, жителей области.
Поэтому надеюсь на Ваше активное участие в общественной жизни, понимание происходящих процессов, разъяснение их хода знакомым и близким, контроля за ходом выборов и голосования по проекту Конституции по месту жительства. Это будет Ваш реальный вклад в преобразование Брянщины и России.
И.о. главы администрации   [Подпись]    В.А. Карпов».

Стало ясно, что господин Карпов – «калиф на час»! Ибо, если бы он прибег к моей, предложенной ему помощи, в области была бы совсем другая жизнь! А правящие до сих пор глупцы никогда бы не смогли разорять Брянщину!
Ответ редакции был прост: новые выборы! Здесь одураченный народ всегда бы избрал тех, кто его дурачит!
Так потом и случилось. На декабрь были назначены выборы в Федеральное Собрание России, придуманное новой номенклатурой, по подобию США..
Началась полемика в СМИ. Я, уже фактически беспартийный, решил критиковать позицию Лодкина с точки зрения просто образованного россиянина, который пытается предотвратить приход к власти экстремиста. Неожиданно, как-то утром, одна из сотрудниц завода сообщила мне, что по моему адресу в эфире Брянского телевидения прозвучали критические слова со стороны Ю.Е.Лодкина. Я помнил, что писал в газету «Брянские известия» статью о лодкинском экстремизме, но не читал этой статьи, которая, видимо, и не была опубликована…
А тут ещё гнев Лодкина по моему адресу, да «с пеной на губах»!
Всё прояснилось, когда я открыл газету «Брянский рабочий»(№ 224 от 24.11.1993 года). Там была статья под заголовком «Верю в народный разум».
Здесь Лодкин обрушился на меня «изо всех сил»! Вот выдержки из его гневного «окрика».
Прежде всего, он сообщил, что «… на каждый поганый роток не накинешь платок!», а затем перешёл к сути дела: «А общественный корреспондент этой газеты («Брянские известия» – К.С.) К.Сычев пошёл дальше, он, по очевидному заказу, не омоновцам-захватчикам и их вдохновителям, а мне навешивает ярлык экстремиста. Можно полагать, что Сычев в словари не заглядывает, и он не особо сведущ в экстремизме вообще и в экстремизме Лодкина в частности, но ведь редакция осведомлена. Но ещё раз подчёркиваю, заказ есть заказ. И Сычев его даже перевыполнил, сделав такое открытие: «В последние дни правления Лодкина советское руководство настолько накалило ситуацию, что мы оказались на грани «охоты на ведьм».
Снова всё поставлено с ног на голову. Жители области не могли не заметить, что я всеми силами стремился установить в области рабочую обстановку. Прекратились конфликты областной администрации с городской администрацией, с областным Советом, с прокуратурой и даже с представителем Президента…»
«Теперь…подлинная охота на ведьм началась…»
Он также раскритиковал Станислава Белышева, назвав его тем самым, кто «бился за развал СССР».
«На выборную компанию в нашей Брянской области будут брошены огромные средства, на нужды власть имущих будет работать вся «административная вертикаль». Но, в конечном счёте, всё решит разум избирателей. Я верю в него».
Я, естественно, был возмущён клеветническими словами Лодкина и, в свою очередь, направил ответы в газеты «Брянские известия» и «Брянский рабочий»
Вот текст статьи в «Брянские известия» № 236 от 04.12.93 г. :

«НА  ЧТО  НАДЕЕТСЯ  Ю. ЛОДКИН?

Уважаемая редакция! Прошу опубликовать мою статью в ответ на безобразный выпад, который сделал в мой адрес и в адрес редакции «БИ» Ю.Е.Лодкин в газете «Брянский рабочий» от 24.11.93 г.
Прочитал я статью в «БР» чисто случайно, так как мне сказали, что там знаменитый борец за власть упоминает моё имя. Ознакомившись с текстом, посмеялся всласть! Однако несколько позднее, когда представил её автора депутатом, мне стало не до смеха…
До чего же мы дожили! На страницах популярной и влиятельной областной газеты появляется такая чепуха! Неужели автор не мог хотя бы мало-мальски подумать, что подобными выступлениями он выставляет себя не просто на осмеяние, а даже на поругание!
Обвиняя, например, меня в незнании термина «экстремист», Ю.Лодкин даже в этой статье допускает такие высказывания, что уж никак иначе, как экстремистскими их не назовёшь. Например, своих оппонентов он рассматривает не иначе как врагов. Достаточно привести такой афоризм бывшего главы администрации области: «На каждый поганый роток не накинешь платок». То есть все, кто с ним не согласен, обладают погаными ртами, а само собой разумеется, рты его сторонников – благоухают!
Меня он ухитрился также занести в стан своих врагов, обвинив в выполнении чьего-то заказа. Цитирую: «Но еще раз подчеркиваю, заказ есть заказ. И Сычев его даже перевыполнил». Это насчет моей статьи в «Брянских известиях»! Чей заказ, почтенный? Да я и редакцию «БИ», напечатавшую мою статью, в глаза никогда не видел. Общественным корреспондентом я являюсь очень давно, около двадцати лет, и получил это звание от нескольких газет, меня публиковавших. Так что я печатаюсь не только в «БИ». А Немца, с которым Вы ведёте столь безуспешную и неаргументированную борьбу, я не знаю. Кроме того, я беспартийный, так что и тут надо мной никто не стоит.
А написал я в своей статье о собственных размышлениях по поводу того, что вижу вокруг. Что Вас так разгневало? Правда? Ну так на неё, сами понимаете, гневаться не стоит.
Вы возмущаетесь, что некоторые люди воспользовались тем, что Вас освободили от занимаемой должности и расхрабрились, «навешивают ярлыки». Но ведь Вы сами их навешиваете, обвиняя, в частности, своего молодого оппонента С.Белышева в участии в развале СССР. А может Белышев повинен и в нынешней суровой зиме? Или в целенаправленном восходе и заходе Солнца?
Полноте, гражданин Лодкин! Как же тогда «объективно-исторические закономерности», «созревание объективно-необходимых условий»? Вы же коммунист, не забывайте теорию. И постыдитесь самого себя, а не обвиняйте людей в том, что они боятся говорить Вам правду в глаза, когда Вы в силе. Нечего обвинять в предательстве того, кто, обнаружив ошибки, пытается изменить своё поведение, ориентируется на других людей, которые более верно понимают развитие событий.
Возьмите коммунистическую идеологию. Ведь наиболее образованные и квалифицированные специалисты из аппарата КПСС уже давно ушли от пустой идеологической трескотни и занялись серьезной хозяйственной и административной работой. Многих из них называют «демократами»…Но ведь это значительно лучше, чем продолжать заниматься пустой болтовней, создавать нездоровую обстановку и сумятицу, смущать простых работяг неосуществимыми обещаниями.
Коммунистическая мечта с треском провалилась по всему миру! И если люди это поняли и отказались от иллюзий, в чем же их предательство? Ведь Вы же называете себя коммунистом, а коммунисты считают критерием истины практику! Практика ведь – против коммунизма.
Смех и грех! Вы даже не замечаете, как сами ставите в неловкое положение своих коллег, утверждая, что всеми силами стремились «установить в области рабочую обстановку. Прекратились конфликты областной администрации с городской администрацией, с областным Советом, с прокуратурой и даже с представителем Президента…» Выходит, пока Вас не избрали, соответствующие руководители просто не хотели работать, конфликтовали…
Впрочем, можно было бы очень долго находить в Вашей статье путаницу и неразбериху, для этого просто бы не хватило места в газете, пришлось бы приводить чуть ли не всю Вашу статью. Но вот никак нельзя упустить ее заголовок: «Верю в народную мудрость». Мне кажется, судя по тому, что Вы написали, Юрий Евгеньевич, Вам верится не в народную мудрость, а во что-то совсем иное…
К.Сычев, обществ. корр. Г. Сельцо».

А вот и текст моей статьи из «Брянского рабочего» (№ 233 от 07.12. 93 г.)

«ДА  ДАЙ  ВАМ  ВЛАСТЬ…   Резонанс
В газете «Брянский рабочий»(№ 224 от 24.11.93 г.) в статье «Ю.Лодкин: «Верю в народный разум» бывший глава областной администрации допускает некоторые откровенно клеветнические измышления по моему адресу.
Раньше я отрицательно относился к Ю.Е.Лодкину после изучения его статей и выступлений, считая, что он является экстремистом, то есть человеком крайних взглядов и суждений. После прочтения его сумбурной статьи я хотел бы сказать, что не только укрепился в своём мнении, но и понял, что освобождение его с поста главы администрации было правильной мерой.
Даже в этой статье Лодкин позволяет себе такие фразы, как, например, «на каждый поганый роток не накинешь платок», «навешивает ярлык» и т.д. Далее он приписывает мне выполнение некоего «заказа», сразу же определив меня в свои враги. (Кто не с нами, тот против нас! Кто не славословит мне, у того поганый роток!).
Да знает ли гражданин Лодкин, на кого он набросился? Ну, допустим, «разоблачил» он Немца или Белышева, с которыми, скажем, иногда встречался! Но вот на каком основании он приписывает мне работу на какого-то заказчика?! Вот уж это – прямая ложь!
Моя статья, опубликованная в «Брянских известиях», которая так разгневала гражданина Лодкина, написана была давно. Опубликовали её только сейчас. Никакой связи с редакцией она не имеет, и тем более с демократическими (по крайней мере как они себя называют) организациями. Я не состою ни в каких партиях, совершенно не знаю Немца, с которым знаменитый депутат ведёт борьбу, честно говоря, не знаю никого из редакции «Брянских известий».
Статью я написал от души, на основании того, что вижу вокруг себя, и произвольно отправил в «БИ». В последнее время меня не публикуют, хотя я имею немало письменных работ, в основном литературного и историко-публицистического характера. Видимо, не совсем нравится мой стиль…
Общественным корреспондентом я подписываюсь уже около 20 лет, этот столь презренный для Лодкина, но вполне нормальный для меня титул, ибо он заработан кропотливым трудом, мне присвоили давным-давно редакции нескольких газет, поэтому я не вижу ничего в этом предрассудительного.
Что касается «охоты на ведьм», то разве Вы, Юрий Евгеньевич, не сторонник такого рода дел? Зачем, например, в этой же статье Вы обвиняете редакцию за то, что она опубликовала мою, повторяю, совершенно независимую заметку? Это ли не окрик, не одёргивание журналистов? Да дай Вам власть, в газетах, видимо, будут печататься только Ваши или Ваших сторонников материалы. А кто Вам дал право поучать, что я должен писать, а что нет?
Считая, что оскорбление, которое Вы допустили по моему адресу, безосновательно, я с чистой совестью заявляю: «Не делает чести кандидату в депутаты Федерального собрания оскорбление людей только за то, что они думают иначе, чем Вы».
К.Сычев, инженер, общ. корр.».

Впрочем, впоследствии оказался прав Ю.Е.Лодкин, потому как основная масса населения согласилась с желанием местной номенклатуры и избрала именно его в депутаты Федерального собрания, проамериканского по сути. Но «коммунист» Лодкин, «забыл» в погоне за властью, что он – коммунист!
Вот тогда я и вспомнил цитату их древней летописи – «Повести временных лет» – о призвании варягов на русскую землю. Там чётко и ясно было написано, что славянские племена Новгородчины не сумели договориться между собой и призвали на правление чужеземцев-варягов со словами: «Придите и володейте нами!»
И после стольких лет веры и надежды на мудрость народа пришло понимание, что никакой этой «мудрости» у народа нет и что более глупых людей, чем россияне, найти нигде невозможно! Ну-ка, избирать себе рабовладельцев! Позор!
Вместо борьбы за народную власть, за свои права в фактически рабовладельческом государстве, простой народ, уподобившись своим начальникам-хапугам, начал массовое разворовывание заводского имущества.
Так, однажды я узнал, что ночью в гальванической мастерской цеха № 5 пропало несколько тонн медного листа. При этом на дверях мастерской висели нетронутыми печати!
Никакого серьёзного расследования не провели!
С военного завода в массовом порядке выносили металлоизделия и цветной металлолом, чтобы сдавать всё это в брянские многочисленные пункты по приёму металла! Всё это происходило, конечно, не без участия ВОХР – вооружённой заводской охраны, которая наживалась на воровстве заводчан, а, порой, и сама похищала металл.
Однажды я был свидетелем любопытной сцены. Мой отдел подготовки кадров располагался окнами на асфальтную дорогу, прямо выводившую на заводскую проходную. Поэтому я иногда стоял у окна и смотрел на проходивших людей. Неожиданно из кустов вышел здоровенный вохровец с большущим серым мешком на плече. Он буквально сгибался под его тяжестью. – Видимо, выносит цветной металл, – подумал я и хотел уже отойти от окна, ибо подобные «зрелища» были делом обыденным.
Но вдруг лицо тащившего мешок исказилось от страха. Он метнулся в сторону, отбросив мешок в кусты, а сам быстро побежал в обратном направлении. Тут я заметил «Газик», приближающийся к месту события. Из него выскочил начальник ВОХР и, быстро подбежав к кустам, вытащил оттуда мешок. Но не успел он забросить его в машину, как вдруг посмотрел перед собой, выпучил глаза, бросил мешок на дорогу и, заскочив в машину, умчался в глубь завода.
Я глянул направо: ба! Едет сам главный инженер! Но высокий руководитель не стал выходить из машины. За мешком вылез его водитель, который погрузил добычу в багажник и, развернувшись, умчался в сторону проходной.   
  Конечно, в это время люди бедствовали: заработную плату не выдавали по 2-3 месяца! Бывало придёшь в положенное время в кассу, стоишь в очереди за зарплатой, а кассир вдруг выходит и говорит: –  Товарищи! Возвращайтесь на свои рабочие места! Деньги не привезли! Когда же их в кассу привезут, мы позвоним вам на рабочие телефоны. И мы, работники заводской администрации, уходили в свои отделы, понурив головы. Обычно звонки долго не приходили из заводской кассы.
Наконец, как-то, во второй половине рабочего дня мне позвонила кассир, Люда Гапонова, и пригласила придти за зарплатой. Я, естественно, сообщил Мире, и мы с ней побежали в заводоуправление. У кассы уже собралась большая очередь, люди весело разговаривали, предвкушая, наконец, получение своих, честно заработанных денег. Оказалось, что выдавали только за один месяц из просроченных двух. Но люди были рады и этому, ибо бедствовали и даже голодали.
Очередь продвигалась медленно, и мы простояли больше часа, пока вдруг не явилась секретарь директора завода и, отстранив стоявших в очереди людей, вошла в кассу. Оттуда она вышла с полной сумкой, а кассир тут же объявила: – Расходитесь, товарищи, деньги кончились!
Так было несколько раз. Я понял, что директор завода и главный инженер не считают нас за людей! Они не только не способны обеспечить справедливую зарплату за наш труд, но и совсем «забыли», что на заводе есть помимо них другие люди!
Я попробовал возмущаться, предложил организовать митинг и обратиться с коллективной жалобой в областную администрацию, но люди шарахались от меня в страхе, что кто-нибудь донесёт, что они обидели ими любимую администрацию.
Вместе с тем, директор завода продолжал свою обычную жизнь, как-будто ничего не случилось и никаких политических изменений не было. Периодически мы видели из окон своего отдела, как белая «Волга» Купцова стремительно мчалась мимо нас в сторону цеха № 2, где работала старшим мастером жена директора, Галина Ивановна. Мы прекрасно знали причину этой поездки. Ещё в 1984 году, когда я пришёл на завод, Галина Борисовна рассказала мне, что как только на торговую базу, располагавшуюся неподалёку от завода, приходит новый дефицитный товар, оттуда следует звонок Купцову, он посылает машину за женой, и они потом совместно в рабочее время посещают базу, выбирая лучшие товары, как правило, импортную одежду и обувь.
Эта практика продолжалась и в ельцинское время, и людям становилось ясно, что в жизни «баев» ничего в худшую сторону не изменилось!
Такое поведение руководителей было примером для простых «работяг»! И началось массовое воровство, приводившее к тому, что стали останавливаться цеха: воровали даже станки!
В личной жизни у меня ничего не менялось. Мне очень нравилась Мира Щипалкина, работавшая со мной и, возможно, у нас что-нибудь сложилось бы, но я не был готов к возобновлению супружеской жизни, ибо стал бояться женщин, а для Миры я был не в том вкусе!
Случившееся на глазах поведение сельцовских жителей, да и брянцев вообще, привело меня к желанию покинуть страну.
Я ещё пытался как-то повлиять на политическую ситуацию в области, осудил практику непродуманной конвенции, когда военные заводы превращались в мирные предприятия для преобразования их в «овечьи стада» перед лицом вооружённого Запада с разорением и без того нищего населения. Об этом я опубликовал статью в январе 1994 года в газете «Брянские известия» под названием «Такая ли конверсия нам нужна?»
На это мне ответил известный брянский демагог Борис Каченовский там же, внизу опубликованной моей статьи. Он, зная об одностороннем характере публикаций провокационных газет, «беспощадно разоблачил» мои взгляды, потому как они не отвечали его идеалам личного обогащения.
После этого стало ясно, что мы окончательно лишились и печатной гласности.
Помню, что газета «Брянские известия» ещё пыталась как-то создавать иллюзию демократической. Однажды в № 12 от 21.01.1994 года я прочитал «последнее прости демократии»: «…Возмущены методами слишком навязчивой агитации коммунистов Н.Артюшков из Жуковки, А.Медведев из Климова, К.Сычев из Сельцо, приводящий конкретные факты нарушения закона о выборах. Смысл их пространных писем таков: ведь коммунисты властвовали более 70 лет, столько обещали, ничего не сделали, завели страну в тупик, а теперь всё сваливают на демократов, которые и у руля-то находятся без году неделю».
Поскольку мой сын по решению суда проживал с психически больной матерью, я ежедневно после работы посещал его. Но вскоре Тирюбы решили ограничить мои визиты до двух раз в неделю. А потом и вовсе перестали пускать меня к сыну. В последний раз, где-то в конце 1994 года я пришёл к Саше с фруктами и игрушками, но Люба неожиданно бросилась ко мне со шваброй в руках и стала бить меня ею по голове, оскорбляя при этом нецензурными словами. – Убирайся отсюда, сволочь!!! – орала она. – Ты же ничего не знаешь! Это – не твой ребёнок! Я его нагуляла!
На этот крик выскочил Пётр Григорьевич, её отец. Ему не понравились последние слова Любы.
Он выхватил из её рук швабру и отослал её в комнату. Я вытер платком кровь с лица и сказал, что не остановлюсь ни перед чем, чтобы вернуть мне родительские права.
Вернувшись домой, я написал письмо в администрацию Сельцо с просьбой восстановить мои отцовские права над мальчиком. Никакой реакции не последовало.
Тогда я обратился с письмом в сельцовскую прокуратуру.
Между тем я регулярно покупал и передавал своему сыну лучшие фрукты, которых тогда было предостаточно в магазинах и на рынке. Ввиду ужасающе низкой зарплаты я оставался почти всегда без денег. Цены тогда намного превышали возможности покупателей. Но мне не было жалко ничего для сына.
И вот в один прекрасный день мои передачи «перестали принимать». Но я купил много дорогих фруктов!
Как раз в это время мимо дома Любы проходил её двоюродный брат, сын её тётки – Раисы Григорьевны. – Валик, – попросил я, – передай, пожалуйста, Любе эти фрукты для моего сына!
Но, к моему удивлению, Валентин вдруг заявил: – Я не буду вмешиваться в ваши личные дела! Меня это не касается! – и удалился.
Тогда я понял, какие сволочи все эти Тирюбы…
Такая нездоровая обстановка стала дурно влиять на моё здоровье: без конца менялось кровяное давление с развитием гипертонии, часто болело сердце.
Однажды я пошёл на приём в наш заводской здравпункт, располагавшийся в том же здании, что  и мой отдел. На приёме в тот раз была известный сельцовский терапевт, заведующая здравпунктом Соничева Валентина Петровна. Ей тогда было где-то около сорока лет, но она была исключительно красивой женщиной с благородными чертами лица и мягким приятным голосом. Она была врачом, как говорят «от Бога». Иногда достаточно было просто немного посидеть напротив неё и поговорить, и самочувствие резко улучшалось!
Выслушав меня, измерив давление, она сказала: – Константин Владимирович! Вам нужен серьёзный отдых и покой! Я знаю вашу жизненную ситуацию, связанную с неудачным браком… Я даже наслышана, что вас не пускают к сыну! Но, послушайте меня, как врача. Вам надо прекратить все эти встречи и с бывшей женой и с сыном! Я понимаю, что вы любите своего ребёнка и не хотите бросать его. Но, поверьте моему опыту: ничего хорошего из этого не выйдет! Вы будете напрасно биться, как рыба об лёд, но не услышите в будущем ни слова благодарности! Даже наживёте себе врагов в лице, прежде всего, сына! Он не будет вам опорой в старости, никогда не полюбит вас! Если вас это устраивает, то я глубоко вам сочувствую! Будьте умней! Заведите новую семью! Хотите, я познакомлю вас с хорошей девушкой восемнадцати лет?
Я удивился: – Но мне же уже тридцать девять лет?
– Неважно, – улыбнулась Валентина Петровна, – зато вы заживёте нормальной жизнью!
Я вежливо отказался и посчитал советы врача неприемлемыми для себя, поскольку даже не мог себе представить, насколько она была права и честна со мной! Жизнь потом полностью подтвердит всё то, что сказала Валентина Петровна…
Тем временем, прокуратура оказала воздействие на опекунский отдел администрации Сельцо, и напуганная Люба сама прибежала ко мне с просьбой «приходить к Саше».
Я вновь стал посещать сына ежедневно, стараясь не вступать в контакт с Любой, которая начала делать всё возможное, чтобы восстановить наши супружеские связи. Под воздействием лекарств она вновь обрела человеческий облик, и её слова иногда казались разумными.
В работе дела шли хорошо. Администрация завода была просто счастлива, что я отошёл от демократической деятельности и поэтому не препятствовала мне ни в чём. Наоборот, я мог теперь позволить себе свободные суждения и критику по производственной деятельности на совещаниях администрации при директоре завода. Поэтому меня всё реже и реже стали приглашать на эти собрания. Поскольку я привык тратить половину рабочего времени на отсиживание на совещаниях, у меня освободилось время на работу. Я не только улучшил качество методической работы, но и смог посещать экзамены на квалификацию у инженеров и рабочих. При этом оставалась ещё масса свободного времени! Это время я использовал, посещая окружавшие нас леса, скрытые за колючей проволокой и поэтому нетронутые. После рождения дочери моей сестры Ларисы – Кати – девочка стала регулярно привозиться к нам и жила с нами до осени каждого года, пока мать не приезжала за ней. В это время я постоянно гулял с ней и сыном Сашей, которого, после вмешательства прокуратуры, летом отпускали ко мне. Всё моё свободное время проходило с ними! Все выходные, отпуска… А когда наступало лето, я собирал на территории завода ягоды и приносил их два раза в день детям. Они ели и землянику, и чернику, и малину. А в июле-августе я собирал грибы.
Так это тянулось до моего ухода с завода.
В политической жизни было всё спокойно. Мои прежние товарищи по партии быстро «разошлись» по своим делам и забыли меня. Только иногда мы ещё общались с Александром Сергеевичем Кузнецовым. Однажды даже съездили с ним на ночную рыбалку, где наловили карасей. Как тогда радовались Катя и Саша, играя в ванне с ожившими рыбами, а потом с аппетитом поедая их в сметане!
А вот однажды, в сентябре 1994 года я встретил своего бывшего товарища по партии Емельянова Александра Илларионовича. Он сообщил, что началось преследование бывших членов демократического движения на его заводе – БЭМЗе. – Меня поставили под сокращение! – сказал он. – Придётся нам «сесть на хлеб  и воду!»
– За это не волнуйся! – сказал я. – Никто тебя не тронет!
Я немедленно вернулся домой и написал губернатору следующее письмо:

«Главе Брянской областной администрации В.А.Карпову
241002, г. Брянск, пр. Ленина, 33
г. Сельцо, Брянской обл.
29.09.1994 г.

О преследовании за демократические
убеждения на Брянщине.

Уважаемый Владимир Александрович!
Обратиться к Вам с письмом меня заставила одна неприятная история, связанная с весьма неприглядными действиями администрации Брянского электромеханического завода (БЭМЗ).
До меня неоднократно доходили слухи о том, что руководство упомянутого завода занимается откровенным преследованием людей за их политические убеждения. Мне не раз говорили об этом работники этого завода, однако они боялись предать свою информацию широкой огласке и просили нигде об этом не поминать, мотивируя это тем, что администрация завода, пользуясь своим высоким положением, просто выгонит их на улицу. А сообщали они о постепенном удалении с завода лиц с демократическими убеждениями, сторонников нынешнего Российского Президента.
Такая «законспирированная» информация не позволяла мне обратиться к Вам с подобным письмом.
Но вот сейчас я узнал о действительно вопиющем факте – увольнении с работы демократически мыслящего рабочего – Емельянова Александра Илларионовича – одного из видных деятелей рабочего демократического движения на Брянщине. Администрация увольняет этого человека по довольно хитрой формулировке – «сокращение штатов». Хотя сокращение рабочего с высшим образованием и высокой профессиональной квалификацией не может не вызвать откровенных сомнений – это расправа над человеком, имеющим собственные политические убеждения.
Я хорошо знаю Емельянова Александра. Это очень порядочный, честный, болеющий душой за свою страну и народ, человек, имеющий много заслуг перед российской демократией!
Очень печально, что такие люди у нас преследуются!
Убедительно прошу рассмотреть моё обращение и, если возможно, помочь пресечь несправедливость.
Обращаюсь к Вам, как к человеку прогрессивных, демократических взглядов, надеюсь, что Вы не допустите, что в нашей области будут нарушаться права человека.
С уважением [Подпись] К.Сычев.»

Прошло немного времени, и  ко мне пришёл Саша Емельянов.
– Зачем ты, Константин, писал губернатору? – спросил он, но не с гневом, а просто с добродушием. – Они и так меня бы не уволили по причине моей высокой квалификации!
А вскоре пришло и письмо из Брянска следующего содержания:
«[Герб России красного цвета]
АДМИНИСТРАЦИЯ
БРЯНСКОЙ ОБЛАСТИ
241002, г. Брянск
Пр. Ленина, 33, тел. 4-21-40
10.11.94  №  2878
На №________________
Администрация области рассмотрела Ваше письмо в отношении Емельянова А.И.
В результате проверки сообщённые Вами факты о преследованиях Емельянова А.И. администрацией Брянского электромеханического завода за его политические убеждения не подтвердились.
Емельянов А.И. предупреждён администрацией завода о его предстоящем сокращении в качестве наладчика, и ему предложено две инженерные должности с учетом его высшего образования.
Емельянов А.И. никаких претензий к администрации завода в связи с его сокращением не имеет.
Первый заместитель
Главы администрации   [Подпись]  А.М.Семернёв
Исп. Курашин В.П.»

Прочитав текст, я понял, что, если бы не моё письмо, никаких бы предложений Саша не получил, несмотря на его «высокую квалификацию».
Надо сказать, что несмотря на душевный покой и безразличие по отношению к политическому безобразию, я испытывал серьёзные денежные проблемы. Мне совсем не хватало денег на содержание сына, а когда приезжала Катя, я совсем оставался без денег, ибо обслуживать интересы детей было непросто. К тому же появились многие лакомства – невиданные раньше фрукты, сладости. На всё нужны были деньги. И я стал искать дополнительные заработки. Где я только не подрабатывал! И писал статьи в разные газеты, и рассказы для чужих людей, которые потом публиковали их как свои. А однажды я подключился к переводу писем на иностранные языки. Зная английский, я легко справлялся с этим. А заказчиком был у меня один парень из Бежицы. Он привозил мне тексты, я переводил их, а он забирал работу у меня во время встречи в выходной на Сельцовской железнодорожной станции. Все три месяца совместной работы он обещал мне заплатить за труд, но так я ничего от него не получил. В конце концов, его обещания мне надоели, и я прекратил с ним связи.
Неожиданно «отличился» мой отец. Как-то в сентябре мне позвонил Олег Алексеевич Якуненков и сообщил, что мой отец обратился к нему с заявлением о сокращении.
– Константин Владимирович! – буквально взмолился начальник цеха. – Отговорите Владимира Васильевича! Он ещё в силах и очень нужен цеху! Мы же так боролись за него!
Дома я спросил отца, зачем он решил уйти с завода. Я же так и не сообщил ему, как мне удалось устроить его в последний раз на работу, чтобы душевно не травмировать, ибо он вспыльчиво реагировал на всякую мелочь!
– Папа! – сказал я тогда. – Ты же любишь своё дело! Мы так боролись за то, чтобы ты там работал, а теперь ты непонятно почему уходишь?
– Сынок, – ответил отец, – так получилось, что под сокращение попали несколько слесарей! Если я не уйду, сократят Витю… А у него – двое детей!
– А у тебя самого не двое детей?! – возмутилась мать, сидевшая с нами за столом.
Но никакие аргументы не смогли переубедить отца, и он уволился, обидев своего начальника цеха. Для отца ведь «простой народ» был предметом поклонения! Зато «народу» на него было начхать!
Спустя некоторое время я побывал в цехе и услышал разговор одного рабочего  с тем самым «Витей», которому уступил своё рабочее место мой отец. Они сидели на скамейке, а я случайно проходил мимо.
Товарищ «Вити» в процессе разговора спросил: – Ты понимаешь, что из-за тебя ушёл лучший наш механик, Василич?
Тот же ответил: – Нечего говорить про всякую шушеру! Кому тот Василич надо?!
Тогда я окончательно понял, как мой отец разбирается в людях, и что значит русская благодарность!
Такая моя уверенность привела меня к выводу о необходимости навсегда покинуть страну. И я стал работать в этом направлении. Тогда была прямая бесцензурная связь с Западом. Я быстро нашёл необходимые адреса, связался с посольством США и уже был готов к оформлению документов, как вдруг внезапно серьёзно заболел мой сын, и я бросил всё. Днём я работал на заводе за нищенскую зарплату, а вечером, до утра, сидел у детской кроватки. Люба же, доверив мне ребёнка, преспокойно спала на соседнем диване.
Когда же Саша выздоровел, я решил не продолжать компанию по выезду из страны, ибо понял, что без меня мальчик не выживет. Люба первоначально очень жестоко обращалась с сыном, избивала его. То же делал Пётр Григорьевич, пока я не узнал и не пресёк это. Вместе с тем защита жизни ребёнка навсегда уничтожила мою мечту уехать из этой страшной страны и от  глупого, невероятного жестокого, завистливого народа, похоронившую свою культуру и заветы предков на благо чужеземных большевиков!
В конце 1994 года директор завода, стремясь нанести мне максимальный урон, уволил по якобы сокращению мою последнюю сотрудницу – Миру Щипалкину.
Я попытался как-то помочь ей. Звонил Марату Бургандинову, работавшему в Сельцовской администрации. Он пообещал найти ей работу, но, как обычно, ничего не сделал. Слава Богу, что тогда был создан филиал «Бежица-банка» и Миру взяли туда, как высококвалифицированного специалиста, что у нас является делом уникальным…
Я остался один и, несмотря на надежды директора завода Купцова, вполне справлялся с работой. Мало того, я даже начал писать исторический роман о службе в брежневской армии, который завершил в концу лета 1995 года.
А в начале лета я возобновил близкие отношения со своей бывшей женой, надеясь, что она будет вести себя хотя бы в рамках приличия, и некоторое время так и было.
В конце августа я стал искать работу. Но поскольку ничего хорошего найти не удалось, я решил, отчаявшись, обратиться к педагогической деятельности.
Но и здесь не всё было просто и только в Бежицком РОНО мне предложили работать учителем в школе № 15 на захолустной окраине Брянска – посёлке Радица-Крыловка.
Я сразу же выехал в эту местность, договорился с директором школы о трудоустройстве, написал соответствующее заявление и вернулся на завод. Войдя в кабинет Купцова, я протянул ему листок с заявлением об уходе по собственному желанию.
Тот удивился от неожиданности и промолвил: – Так куда же ты пойдёшь? Сейчас не то время, когда можно легко устроиться!
На это я ответил с усмешкой: – Какое вам до меня дело, Валентин Петрович? Вы так долго жаждали моего увольнения, так должны радоваться!
Я пошёл в отдел кадров за трудовой книжкой и уже с 1 сентября приступил к работе на новом месте.