После института

После института

1. Я –  в Комаричском районе.

Не успели мы отпраздновать окончание учёбы, как меня вызвали в деканат и вручили направление в Комаричский район. В направлении указывалось, что мне причитается какая-то компенсационная сумма. Я был не против этого незаконного направления, потому как не хотел иметь конфликтов с несправедливой властью. Получив «подъёмные», я, после недолгого отдыха в Сельцо, выехал в посёлок Комаричи.
Добирался я с брянского автовокзала по трассе Москва – Киев на рейсовом автобусе. Ехал я не один, а с Юрой Карпиным, моим другом и однокурсником, которого назначили туда же.
  Ехали довольно долго, но вот прибыли в посёлок Комаричи. Высадились и пошли в местную администрацию. По дороге я обратил внимание на то, что только центр посёлка чем-то напоминал городок: здесь стояли кирпичные дома, видимо, там обретались районные власти. А в основном этот населённый пункт напоминал большое село с избами.
Нас тут же направили в РАЙОНО, к заведующему.
Это был невысокий, скромный мужчина с длинными бакенбардами. Он стал говорить, как хорошо, что мы приехали в район, где «так не хватает кадров».
– Я могу направить вас в наиболее благоприятные места, – пообещал он, –  кого директором школы, кого – завучем!
Мы сидели и молчали.
Исходя из этого, заведующий дал Карпину Юре направление директором школы в какую-то глушь, а меня отправил в село Бобрик, в среднюю школу – завучем.
Так мы с Юрой разъехались.
Но вот я приехал в село Бобрик и был принят с недоверием. Ещё бы, какой-то городской попытается править во владении местного директора!   
Я, конечно, на власть директора не претендовал, но сразу же по прибытии, предъявив свои документы, сказал директору школы, Александру Степановичу Бузыкину, что «приехал для серьёзной работы»!
Тот сильно испугался, покраснел, но сделал вид, что рад моему приезду и направил меня на «ведомственную квартиру». Она представляла собой пустовавшую половину избы. Во второй половине жил местный учитель труда с семьёй – Семёнов Фёдор Иванович. Он сопроводил меня до квартиры, показал мне, как зажигать печь и прочее.
Через несколько дней в Комаричах состоялся «съезд педагогов». Я поехал вместе со всеми. Там был организован праздник в советском стиле: играла музыка, летали воздушные шары, а в импровизированных киосках продавали всё, в том числе и спиртные напитки. Я был наслышан о хорошем качестве абрикосового вина – абрикотина. К моему изумлению, такой напиток продавался в Комаричах. Я купил вино, прослушал в Доме Культуры, напоминавшем сарай, доклады местных учителей и уехал в село Бобрик с автовокзала на автобусе. Автовокзал тоже напоминал небольшую постройку едва ли ни прошлого века. Мне стало не по себе: я понял, что попал в скучное захолустье…
По приезду на место моего нового жительства я был приглашён в гости к уже упомянутому Фёдору Ивановичу, где был накрыт богатый стол. Щедрые хозяева угостили меня и вином и водкой так, что я вскоре захмелел и отправился спать в свою квартиру, где взгромоздился на нары. До этого из местного колхоза мне доставили матрас, подушку и казённое бельё. Пришёл учитель труда, разжёг печь, и в доме стало тепло.
На другой день начались занятия. Я, как завуч, стал требовать временное расписание. Мне же предоставили какую-то ерунду.
– Вы сами, как завуч, должны составлять расписание! – сказал директор.
Я прекрасно знал, что расписание – дело завуча – но был недоволен откровенно враждебным поведением директора.
Я собрал необходимую информацию, выслушал учителей и составил расписание с учётом всех требований.
Начались занятия. Сначала всё пошло нормально. Учителя преподавали, а дети – слушали.
Я пришёл на урок  истории в восьмой класс и при идеальной тишине (дети боялись нового заведующего) стал проверять их знания.
Они не знали ничего! Правда, они «слышали», что «основал нашу страну великий Ленин, его сменил соратник и друг Сталин, а потом пришёл к власти Брежнев».
В этой ситуации я попытался изменить искусственно созданные образы вождей и рассказать ученикам о реальных событиях в стране.
Но были и другие обстоятельства, которые препятствовали качественному преподаванию. Директор, по заочному обучению – литератор – вёл историю.
Согласно учебного плана, мы должны были периодически проводить взаимные проверки.
Так, Александр Степанович явился как-то без предупреждения на урок, отсидел до конца, но после занятия при взаимной беседе ничего существенного не сказал.
И вот наступила моя пора. Я пришёл на урок директора школы и был  свидетелем не просто плохого преподавания, но глупости!  Он нёс такую ерунду, что было смешно слушать! Сейчас я понимаю, что именно такие учителя привели к власти нынешних «господ».
Я сказал директору, что он совершенно не владеет предметом!
После сказанного я понял, что мне не ужиться с Александром Степановичем  и надо искать способ избавиться от комаричского направления. Некоторое время я мужественно отбывал положенный срок, потому как здесь же работала приехавшая почти одновременно со мной выпускница литературного факультета нашего института, которая мне понравилась. Я надеялся поближе познакомиться с ней, но она стала открыто игнорировать меня и заигрывать с местным парнем, сыном настоятеля здешнего христианского храма.
Как-то мы, молодые учителя, собрались вечером неподалёку от церкви, разожгли костёр и, рассевшись на траве, стали неторопливо беседовать. Неожиданно явился рослый бородатый попович, который присоединился к нашей компании. Он повёл себя высокомерно, старался подчеркнуть своё превосходство, рассказывал о церковной службе, как о чём-то необыкновенном. А нравившаяся мне девушка по имени Людмила, казалось, «ловила» каждое его слово и явно «клеилась» к нему.
Мне это не понравилось, я ещё немного посидел в компании, а потом встал и тихонько пошёл к своей избе. Изба стояла на берегу лесного озера, в котором водились караси. Мой сосед, Фёдор Иванович, периодически забрасывал в озеро ловушки – «кубари» – и каждое утро доставал их, наполненных рыбой.
Неподалёку от озера виднелся густой смешанный лес из хвойных и лиственных деревьев. Я надеялся в скором будущем сходить по грибы, но пока не решался, не зная леса.
Как-то поутру я вышел на свежий воздух и вдруг увидел, что возле избы мечется красивая породистая собака – шотландский терьер. Она, голодная, подбежала ко мне и стала махать хвостом.
– Видимо, хозяева бросили её, – подумал я.
Я покормил собачку, и она стала жить со мной.
Я работал так, что после пятницы уезжал домой, в Сельцо, на рейсовом автобусе, который шёл из Комарич в Брянск. До областного центра приходилось ехать около четырёх часов, а затем ещё сорок пять минут на электричке. Утром в понедельник я возвращался и продолжался «педагогический процесс».
Всё бы так и шло, если бы я не повстречался в электричке с Юрой Карпиным, который со мной приезжал в Комаричи по направлению института.
– Костя! – сказал он. – Я бросил комаричскую деревню и пошёл в военкомат! Пусть лучше меня призовут к военной службе, чем работать среди дибилов!
Я подумал и пришёл к выводу, что оказался жертвой тройной несправедливости. Во-первых, меня направили в Комаричи незаконно, не посчитавшись с моим отсутствием на распределении по уважительной причине. Во-вторых, не учли мой воинский стаж (поскольку мои товарищи, уклонившись от направления, ушли в армию), и, в третьих, прислали туда, где меня вовсе не ждали.
Поэтому я принял решение покинуть место распределения.
Мне стало скучно среди псевдопедагогов, девушка, которая мне нравилась, была безразлична ко мне, поэтому меня ничто с Бобриком не связывало! Мне  было наплевать на «высокие нравственные нормы», навязываемые властью, не соблюдавшей собственных законов.
Да и обстановка в селе Бобрик была не совсем здоровая. Население здесь было очень непростым! В годы Великой Отечественной войны здесь проживали ненавидевшие Советскую власть крестьяне, которые активно сотрудничали с гитлеровцами. Рядом с Бобриком, прямо через шоссейную дорогу, располагалась деревня Лагерёвка, названная так потому, что там проживали семьи вернувшихся из тюрем бывших полицаев. Эта земля входила в знаменитый «локотской регион», где в годы войны «заправлял делами» изменник Родины Каминский, который дослужился у гитлеровцев до звания генерала СС – бригаденфюрера! На этой территории полицаи жестоко свирепствовали, нещадно уничтожая всех, кто боролся с нацистами. Именно здесь население активно «работало» на Германию! И партизаны были бессильны справиться с предателями. Фёдор Иванович показывал мне многочисленные могильные холмики, разбросанные по всему лесу и даже неподалёку от нашей избы: там покоились советские партизаны, расстрелянные полицаями!
Жить в таком краю мне было даже душевно неприятно. Жалко было только собачку. Я хотел взять её с собой, но знал, что мать не терпит домашних животных.
А тут перед приездом автобуса ко мне подошёл местный житель и попросил меня отдать ему собаку. Я согласился, поднял на руки свою «машеньку» и передал её парню. Собачка завизжала, и я до сих пор не могу забыть эти звуки!
Итак, я уехал в Сельцо.
Но, по возвращении домой, у меня возникли проблемы. В первую очередь, моя трудовая книжка осталась в Комаричах. Да, к тому же, я самовольно покинул место распределения!
Я стал ездить по всем педагогическим учреждениям, но получал один отказ. Я пошёл в отдел кадров Брянского химического завода, где начинал свою трудовую деятельность, и заместитель директора по кадрам С.Г.Воинов выдал мне дубликат трудовой книжки. Затем я написал в областной отдел народного образования заявление, в котором подробно изложил суть моего отъезда, отметив, что пребывание в школе, где меня не ждали, среди враждебного персонала, не принесёт пользы ни мне, ни школе, а своё здоровье, которое у меня не самое лучшее (у меня – гипертония), я не хочу растрачивать впустую. Там же я сообщил о том, как в институте провели незаконное распределение в моё отсутствие и поэтому «я не считаю себя обязанным такое распределение признавать»!
Через некоторое время меня вызвали в ОБЛОНО, где я предстал перед самим председателем – Владимиром Порфирьевичем Сидоренко! Он восседал в окружении раболепных чиновников, которые в один голос стали обвинять меня «во всех смертных грехах»! Там же, напротив меня, сидел мрачный директор Бобриковской средней школы Бузыкин. Я молча ждал, сидя на стуле. Наконец заговорил сам товарищ Сидоренко. – Вы совершили большую ошибку, уехав с места распределения! – решительно сказал он. – И вам следует исправить содеянное! Из вашего письма мне стало ясно, что вас встретили там неприветливо. Но вот мы поговорили с товарищем Бузыкиным, и он обещал мне навести порядок и обеспечить вам нормальную работу!»
– Да, да, конечно! – подскочил со своего стула директор, глядя на меня с лютой злобой. – Мы учтём все ошибки, и молодой специалист будет работать в хороших условиях!
– Вот видите? – продолжал между тем зав. ОБЛОНО. – Поэтому нечего горячиться и следует поехать, чтобы выполнить свой долг и обязательства перед родным институтом!
– Что?! – вскипел я, подскочив со стула. – Какой ещё долг? Я ничем никому не обязан! Я честно отслужил в армии, потеряв там половину здоровья, а теперь вы издеваетесь надо мной!? Я требую законно освободить меня от направления в ту глушь и дать мне возможность свободного трудоустройства!
– Какая наглость! – вскричала вдруг одна из сотрудниц областного управления. – Как вы смеете так разговаривать с Владимиром Порфирьевичем?!
– А что мне ваш Владимир Порфирьевич? – усмехнулся я, видя безнадёжность договориться «миром». – Это для вас он «царь и бог», а для меня – такой же человек, как все!
– Значит, вы не желаете прислушаться к моему совету? – промолвил с раздражением, густо покраснев, Сидоренко. – В таком случае: «скатертью дорога»! Мы пошлём в министерство народного образования запрос об освобождении вас от распределения! Но потом не жалуйтесь: никуда не устроитесь!
Я встал и покинул «присутствие».   
Дома все были «в трансе»!
Родители были очень недовольны моим поведением. Я постоянно слышал, что «задарма жру хлеб», поэтому искал любую возможность, чтобы «есть свой хлеб».
Я ежедневно ездил по железной дороге в поисках работы и по объявлениям газеты «Брянский рабочий», где искали педагогов. Добрался даже до Жуковского тракторного училища, но и там мне отказали.
Помню, как однажды, устав от поисков, я лёг спать, но в глазах сверкали зелёные искорки. Я понимал, что если сам не определюсь, мне «светит» только смерть!
Вдруг я прочитал в районной газете, что в Первомайском посёлке «требуется учитель истории». Я немедленно поехал на электричке до станции «Чернетово».
Пройдя совсем  немного, я подошёл к большому бревенчатому зданию. Это и была Первомайская школа. Директор – Артюхов Алексей Давыдович – встретил меня приветливо.
Я рассказал ему о своих злоключениях.  Он с пониманием отнёсся к сказанному. – Константин Владимирович! – сказал он. – Я понимаю, что вы самовольно уехали из Комарич. Но это всё поправимо! Я поговорю с нашей заведующей РОНО, а пока вы спокойно устраивайтесь у нас и будете здесь историком!
Он был депутатом районного Совета, глубоко уважаемым человеком, и я не сомневался, что мои дела уладятся.
Наступил октябрь, я уже работал учителем истории. Но зарплату мне всё не выдавали. Алексей Давыдович сказал, что «нужно утрясти мелочи», и я работал до декабря без зарплаты. Тогда Алексей Давыдович сказал мне, что «надо подождать, поскольку РОНО никак не принимает вас на работу!»
Неожиданно по почте пришло письмо из областного отдела народного образования, в котором сообщалось, что я освобождён от принудительной работы. К письму прилагалось министерское «открепление» с кратким текстом: «Министерство народного образования согласно с освобождением молодого специалиста Сычева К.В. от распределения с правом свободного трудоустройства с возвращением денежных средств. Зам министра по кадрам З.Г.Новожилова».
Потом я как-то в новостях узнал, что подписавшую моё «открепление» начальницу назначили послом в Швейцарию! Вот какая важная персона «удостоила меня чести»!
Я немедленно перечислил полученные мной деньги на счёт ОБЛОНО. С этим «откреплением» я поехал в Брянский районный отдел народного образования и представ перед заведующей – Зайцевой Ниной Викторовной – предъявил ей свой документ.
Нина Викторовна оказалась очень внимательным и доброжелательным человеком. Она с пониманием отнеслась к моим делам, выслушала все мои аргументы, не перебивая, и сказала, что она непротив утвердить меня на работу в Первомайскую школу, однако есть пока «некоторые нюансы, которые препятствуют моей воле! Но не отчаивайтесь! Подождите хотя бы один учебный сезон, а тогда приезжайте сюда, и мы уже поговорим о вашем трудоустройстве»!
Пришлось уходить из школы, отработав там бесплатно два месяца. И мне не оставалось ничего, кроме езды по Брянску в поисках работы.  Но никто не хотел связываться со мной из-за того, что я самовольно покинул место распределения. Помог случай. Как-то я встретился с Юрой Карпиным. Поскольку он жил в селе Хотылёво, ему часто приходилось ездить в жуковской электричке. Столкнувшись с ним снова, я узнал, что он устроился в СГПТУ-18 в Бежицком районе Брянска. Я подумал: а как же ему это удалось? Он же тоже сбежал от «распределения»!
Тогда я решил поездить по всем профтехучилищам и, наконец, добрался до училища № 25 в том же районе.
Там был руководителем Николай Иванович Ивашутин. Он выслушал меня и стал звонить начальнику профтехобразования области по поводу моего устройства.
Тот ответил, что «можете принимать любого, кто против Сидоренко».
Оказывается, глава областного профессионального обучения пребывал в конфликтных отношениях с заведующим ОБЛОНО, поэтому мне повезло, и я был принят на работу в это училище. Но директор предупредил меня, что официально я – воспитатель общежития – и что на занятиях я замещаю некоего Андрея Кирилловича, который временно пребывает в психиатрическом диспансере. – У него «сдвиг по фазе», – пояснил мне директор, – но когда он выйдет из больницы, вы будете только воспитателем!»
Меня это устраивало.
 
2. Работа в ПТУ.

Я помню свой первый день работы в училище. Меня сразу же повели в старший класс, так называемый «ТУ». Там учились ребята от семнадцати лет и старше. Были среди них и бывшие уголовники. Они встретили меня шумом. Я в ответ сказал, что временно занимаю должность их преподавателя и поэтому призываю их к порядку. Но шум усилился. Тогда я сказал, что за дисциплину буду ставить определённые оценки. Учащиеся заинтересовались. Я объяснил, что не ставлю «двоек», но если плохо знающий ученик будет тихо и спокойно сидеть, не мешая другим, то ему «тройка» обеспечена. Молодые люди поняли меня. – А ежели я буду хорошо рассказывать, – сказал, поднявшись здоровенный детина, как я узнал потом, по кличке «Шиша», – то что мне будет?
– При хорошем ответе будет «четыре» или «пять»! – ответил я.
– Ладно, – пробурчали здоровенные парни, – это пойдёт! Но тока штобы всё по правде было!
И начались уроки. Я тогда увлекался китайскими языком и историей и периодически использовал свои знания в этой области.
Когда ученики, которые первоначально включились в учебный процесс, стали нарушать договорённость, я рассказал им о порядках в Китае и учебной дисциплине там. Но, не имея возможности систематизировать свои знания, я ограничился на самом простом способе.
Понимая, что без влияния классных авторитетов, невозможно навести порядок на уроке, я предложил на каждый урок назначать «цзюнцзюя», который бы отвечал за порядок в классе. – Если не будет ни одного замечания, – сказал я, – то «цзюнцзюю» будет «пять», но если возникнет хоть один неприятный момент, оценка снижается на балл.
На первый раз я назначил «цзюнцзюем» того самого Шишу (Шишкина), который, как мне казалось, был безоговорочным авторитетом.
Итак, начался урок, ребята хорошо работали, но вдруг где-то, в конце класса, завязалась возня.
– Нарушение! – вскричал я, и возня прекратилась. Урок пошёл  в полной тишине. Но поскольку занятия были парными, после звонка я отпустил ребят на перерыв и когда они вернулись, я обнаружил у одного из местных «заводил» приличный синяк под глазом. Второй урок прошёл идеально, и «Шиша» получил «четыре».
Постепенно система заработала, ребята заинтересовались моими уроками, и «цзюнцзюи» просто формально сидели, участвуя в работе, и получали свои «пятёрки».
Были у меня и другие классы. Особенно трудно было работать с первокурсниками, которых разбаловал Андрей Кириллович. Как-то я первый раз пришёл к ним на занятия, начал объяснять материал, но вдруг одна девушка подскочила и громко закричала: – Сейчас же «Утренняя почта»! Немедленно включайте! Так всегда делал Андрей Кириллович!
Ученики встали, начали орать, и я первоначально растерялся, включив им телевизор с известной передачей. Тогда дети успокоились. Но когда передача закончилась, они очень плохо работали, и урок прошёл впустую. Так я понял методику работы Андрея Кирилловича, которому было наплевать на педпроцесс.
Но постепенно я начинал приспосабливаться к происходившему и обуздывать «нелепые страсти». Всё бы шло к наведению порядка, но вот неожиданно вернулся из психбольницы Андрей Кириллович, и я перешёл в позицию воспитателя общежития.
Так продолжалось несколько раз. Только я налажу учебную работу, приходит «психбольной», и всё идёт насмарку. Как я узнал, проблемы Андрея Кирилловича исходили из потомственного алкоголизма. А как известно, этот недуг очень уважаем в России, над алкоголиками долго «работают», «перевоспитывают», не добиваясь результатов, а, что будет дальше – народу наплевать!
Так я стал постоянно работать воспитателем в общежитии, периодически выполняя функции преподавателя, когда отправлялся в очередной раз в психбольницу талантливый, в российском понимании, педагог.
Когда он болел, я всё равно отвечал за воспитательскую работу в общежитии, обеспечивая порядок. И после занятий возвращался к себе на этаж. Там у меня была комнатка, где я спал. Я не особенно следил за поведением учеников. Давая им задание убирать комнаты и коридор, я, уставший за день, сидел в комнате воспитателей и совершенно не следил за чистотой коридоров. Я садился на диван и читал книги. Увлекаясь китайским языком, я на всех дверях поставил таблички с фамилиями учащихся, соответствовавшие, примерно, китайским иероглифам. Так, на табличке Иванова, стояли иероглифы – И Ван. Также было с другими.
Кроме того, я любил фресковую живопись и от безделья занимался росписью стены моей воспитательной комнаты, где я запечатлел акварелью огромный Софийский собор в Киеве со всеми пристройками. Получилось очень красиво. Как-то я приобрёл случайно в магазине книгу А.Дюма «Граф Монте-Кристо». Я решил прочитать это произведение в воспитательной комнате, но тут узнал, что к нам приезжает «проверка общежитий». Тогда в стране были многочисленные проверки, которые мало что давали, но чиновников кормили.
Ниже меня по этажу пребывала воспитатель Таисия Александровна Кузнецова. Я периодически спускался вниз, беседовал с ней и узнал, что её злейшим врагом была некая Ада Антоновна, сидевшая воспитателем этажом ниже. – Не зря её имя – Ада, – говорила Таисия Александровна, – она – злейшая сволочь!
Я так и варьировал между этажами, выслушивая нелестные высказывания коллег друг про друга. А тут вот и проверка.
Я не помню как всё это произошло. Я сидел в своей комнате воспитателя, читая книгу Дюма, переплёт которой был обложен суперлистом из книги Брежнева «Ленинским курсом».
Неожиданно  в комнату вошли пять человек с солидной внешностью. Главной у них оказалась женщина, которая сурово «вперила» в меня свой взгляд.
– Вы Константин Владимирович? – спросила она.
– Я, – спокойно ответил я, откладывая книгу в сторону.
– А я – Елизавета Марковна! – громко сказала женщина. – Я – председатель комиссии по проверки порядка в профтехучилищах!
Я быстро подскочил, имитируя страх, хотя мне всё это было совершенно безразлично. – Я готов помогать вам во всём! – Я решил разыграть спектакль, чтобы как-то отвлечься от скуки.
– Что вы читаете в рабочее время? – грозно вопросил единственный мужчина, член комиссии.
– Я читаю сборник статей Брежнева «Ленинским курсом»! – ответил я спокойно. – Думаю, что книги Брежнева актуальны в любое время! – И я протянул проверяющему книжный том с зелёной обложкой.
– Ну, если товарища Брежнева, – пробормотал тот, делая знак, что не собирается проверять, – тогда ваши действия обоснованы!
– А что это за картины? – указала рукой одна из приятных внешне женщин на стены «воспитательской».
– А, так это я расписал фрески в свободное время! – ответил я. – Я люблю фресковую живопись и вот решил украсить нашу воспитательскую комнату!
– Похвально! – сказала главная начальница. – Мы восхищены вами, Константин Владимирович, здесь к вам нет претензий. А теперь пойдём в коридор и посмотрим чистоту.
Мы вышли и увидели почти везде мусор. Ученики не соизволили, как всегда, вовремя убрать бумажки и прочий хлам.
– Это – моё упущение! – громко сказал я, когда комиссия увидела полное захламление коридора. – Я очень виноват перед вами, потому как увлёкся книгой Брежнева и упустил этот хаос! Простите, я исправлю непорядок!
– Ничего! – сказала председатель комиссии. – У всех есть недостатки! Но у вас есть важное достоинство – вы их признаёте и исправляете!
И важные люди пошли вниз. Добравшись, как я потом узнал до Таисии Александровны, они стали поучать её, как надо работать. Но у неё был полный порядок: идеальная чистота и покой. И ей следовало хотя бы промолчать. Однако Таисия Александровна, которая постоянно жаловалась на бесчисленные болезни, посчитала, что её несправедливо обижают. Она заорала: – Я всю жизнь работаю, не считаясь ни с чем, в том числе – со здоровьем! У меня – сотни болезней! Дискенизия желчных путей…( При этом комиссия устремилась вниз от неё по этажу)…У меня – вульвовагинит! Я страдаю болезнью Меньера!
Ниже этажом случилось почти то же. Там не было болезней, но Ада Антоновна, у которой на этаже был полный порядок, заявила, что не согласна с критикой и напишет в Цека!
…Через два дня я, спускаясь утром вниз по лестнице, увидел доску объявлений. Там был напечатан приказ по результатам проверки общежития. Я запомнил только следующее: «За умелую воспитательную работу на этаже воспитателю Сычеву К.В. объявить благодарность. За грубость и неумение руководить воспитательной работой Кузнецовой Т.А и Залуповой А.А. объявить выговор».
Надо сказать, что когда я замещал Андрея Кирилловича, ребята, особенно из курса ТУ(самые старшие и авторитетные), понимали, что у них проходят настоящие занятия без формализма, и с радостью воспринимали моё возвращение. Хотя это были «крутые» ребята. Однажды у меня произошла с ними стычка. Я только что вошёл в класс, все сели, и я провёл проверку присутствовавших. Неожиданно что-то щёлкнуло, и мне в очко ударил какой-то металлический предмет. – Рогаточная шпулька! – подумал я и встал, громко спросив: –  Кто это сделал?!
В конце класса зашевелился какой-то здоровый «жлоб». – Так это ты?! – вскричал я. – Шишкин?!
Но тот нагло усмехнулся и выставил перед собой кулаки. – Ах ты, негодяй! – вскричал я, подбежал ближе и с размаху ударил его кулаком по выставленным сжатым, как в боксе, ладоням, разбив их и попав прямо в рожу. Парень, ударившись спиной об умывальник, рухнул, как подкошенный. Я испугался, не убил ли его, но тут увидел в пластиковом отражении, что сзади ко мне приближается ещё один здоровенный бугай, намереваясь ударить меня. Тогда я, не поворачиваясь к нему, ударил соперника локтем, не глядя. Он рухнул, как подкошенный. А я устремился к упавшему Шишкину, поднял его  и засунув его голову в умывальник, включил воду.
Парень зашевелился. – Как ты, Игорь? – спросил я, волнуясь.  – Жив?
– Жив…, – пробормотал главный нарушитель и постепенно встал на ноги.
Я вернулся при гробовой тишине, сел, обхватив голову, и сказал: – Вот видите, ребята, что вы натворили?! Теперь у меня нет никакого желания вести у вас занятия!
– Ну…это, – сказал вдруг пришедший в себя Шишкин, – вы, Владимирыч, тут не причём. Не обижайтесь. Ведите себе занятия, а мы будем слушаться!
После этого главные «возмутители спокойствия» были у меня лучшими учениками. Почти таким же образом, но только без рукоприкладства (этого уже не требовалось, ибо учащиеся быстро узнали о произошедшем в группе ТУ), я обуздал остальные группы.
Я помню, как бывало, утром шёл на работу, а у пивной, неподалёку от училища стояли мои ученики с кружками пива в руках. Я делал вид, что ничего не замечаю.
А когда я приходил на троллейбусную остановку и стоял там вместе со своими учениками, других пассажиров не было! Как я понял, их боялся весь микрорайон Нового Городка. Поэтому я гордился тем, что справился с неустрашимыми хулиганами.
В воспитательной же работе по вечерам в общежитии были свои проблемы.
Когда я после занятий, усталый, приходил к себе в воспитательскую комнату, мне было не до высоких материй. Бывало и так, что мои воспитуемые нарушали правопорядок. Так, однажды вечером мне позвонили из Советского отделения милиции и сообщили, что мой воспитанник был задержан в опьянении. Я вызвал такси и поехал туда. Оказалось, что парень по фамилии Козлов из Дятьково встретил своего друга, они напились и справляли нужду на Набережной, за что были задержаны. Поскольку Козлов был несовершеннолетним, обрадованные моим прибытием милиционеры сдали его мне под расписку, и я отвёз его на том же такси за свой счёт назад в общежитие. Я тогда получал хорошую зарплату, и это ничего для меня не стоило.
Вместе с тем меня беспокоили беспорядки в общежитии на моём этаже, организуемые нашими мастерами производственного обучения. Один из них, русский парень, периодически водил на этаж девушек из Дятьково, с которыми имел интимные связи. Но это меня не касалось.
Беспокоило поведение мастеров–чеченцев. Я тогда ещё не знал, что в стране есть привилегированные народы. Чеченцы водили к себе друзей, многочисленных девушек и, если бы ни шум, продолжавшийся по ночам, беспокоивший моих воспитанников, жаловавшихся мне, ничего бы не случилось.
Когда мне пожаловались, я зашёл в комнату чеченцев и побеседовал с мастером по имени Иса, советуя ему прекратить беспорядки. Тот пообещал, но на другую ночь всё возобновилось.
На следующий день в училище проходило общее партийное собрание, на котором присутствовал весь персонал. После долгой болтовни, когда было сказано – Есть ли вопросы? – я встал и громко, на весь актовый зал сказал: – Товарищи! Все мы работаем для воспитания людей, нужных государству! Вместе с тем, у нас есть люди, которые разлагают коллектив и устраивают беспорядки! Вот, например, наши мастера производственного обучения (я назвал фамилии чеченцев, безобразничавших на этаже) постоянно нарушают порядок! Приводят незаконно в общежитие женщин с сомнительной репутацией, пьянствуют, включают громкую музыку и не дают спать учащимся! Это – безобразие! Прошу приструнить негодяев!
В гробовой тишине я ушёл в общежитие и лёг на свою постель. Я уже стал засыпать, как вдруг в мою комнату, дверь которой я не закрывал, ворвались вооружённые ножами чеченцы.
– Неверный! Неверный! – кричали они, схватив меня, подняв с кровати и прижав к стене. – Ты умрёшь, как шакал!
Я почувствовал как острый стальной клинок прижался к моему горлу.
– Говори, шакал! – заорал озлоблённый Иса. – Я хочу услышать твои последние слова.
Честно говоря, я совершенно не испугался. Чего мне было терять: нотации родителей о моих ошибках, вечную скуку и нищету? Происходившее, скорей, напоминало необычное развлечение.
– Иса, – сказал я, – ты даже не представляешь, с кем столкнулся! Аллах серьёзно покарает тебя! Когда-то один из вас, чеченцев, убил моего деда. Так вот. Он стал шурале! И погубил весь род своих убийц! Вы убьёте меня, и я тоже стану шурале, по наследству! И буду приходить к вам по ночам и карать вас! И не только вас, но и ваших детей, родных и близких! Убивая меня, вы даруете мне вечную жизнь, а своим родным – вечные муки! Неужели вы не понимаете, что я нарочно выбрал вас в жертвы! А теперь – убивайте! Тогда вы познаете правду Аллаха!
– Что ты такое говоришь? – забормотал Иса, и я почувствовал, что кинжал у горла исчез. – Зачем такое? Ми совсэм ничего нэ хотэли…Спи сэбэ…
И они удалились, а я заснул крепким сном.
После случившегося беспорядки с чеченцами прекратились.
Но затем пришли новые неприятности. Моё выступление на партийном собрании не осталось незамеченным. Администрация училища была недовольна тем, что я поднял «тину со дна». Озлобился и сам директор Ивашутин, и его заместители – завуч Васильев и зам.по воспитательной работе Новисова. Они стали устраивать мне периодические проверки как на уроках, так и в общежитии. Но ничего «крамольного» найти не могли. А меня возмущала их придирчивость, ибо Андрей Кириллович совершенно не соблюдал никаких педагогических норм, и его никто не беспокоил до очередного попадания в больницу. В конце концов, я возмутился, и когда однажды вечером в общежитие пришёл директор Ивашутин в состоянии алкогольного опьянения (что было для него нормой), я вызвал наряд милиции и его отвезли в медвытрезвитель.
Вот это уже был скандал!
Ивашутин был родным братом второго секретаря обкома партии, поэтому в милиции быстро «осознали ошибку» и отвезли незадачливого директора домой.
Наутро он попытался «поставить меня на место» и вызвал в свой кабинет. Я пришёл и спокойно выслушал его гневные излияния.
– Я вытащил тебя из говна! – орал он. – Помог тебе стать на ноги, а ты меня обосрал!
– Вы меня ниоткуда не вытаскивали! – возразил я. – А в говне мы с вами сидим с момента рождения! Вы же – главный педагог – вместо поддержки меня в конфликте с чеченцами, стали преследовать меня!  На хер мне нужно ваше училище! Вы – не педагог и ваши преподаватели – гандоны! Поэтому я подаю заявление об уходе! Я не могу работать с ярыми антисоветчиками! Я надеялся, что вы, как брат секретаря обкома, будете достойным наставником мне в деле педагогики, а вы – враг народа! Давайте бумагу для заявление! Я ухожу!
Директор, услышав мои слова, опешил.
– Константин Владимирович, – сказал он дрожавшим голосом, – я вовсе не хочу вашего увольнения! Наверное, я переборщил! Простите меня! Доработайте хотя бы до конца учебного сезона! Примете экзамены и тогда, пожалуйста, увольняйтесь!
Я подумал и сказал: – Ладно, Господь вам судья! Я не буду уходить, чтобы не лишать детей знаний! Но смотрите: первое же недоразумение, и я сразу же уйду!
Так я спокойно доработал до конца учебного сезона. Андрей Кириллович редко выходил из больницы и почти все занятия вёл я. Дети быстро включились в работу, и на экзаменах я не мог ни нарадоваться отличными ответами своих выпускников!
Как только закончились выпускные экзамены, я пришёл в кабинет Н.И.Ивашутина и протянул ему своё заявление об уходе с работы «по собственному желанию». Тот, прочитав текст, нахмурился и сказал: – Константин Владимирович, я очень сожалею, что вы уходите! Вы могли бы принести училищу немалую пользу!
Тогда я схватил заявление и потянул к себе. – В таком случае я не уйду, и мы с вами наведём здесь полный порядок! Ваши слова обязывают меня остаться! – молвил я.
– Зачем менять решение?! – перепугался Ивашутин, понимая, что сболтнул лишнее. – Так быть не должно!
– В таком случае, оплатите мне все убытки, связанные с увольнением!
– Я сделаю всё и заплачу вам за дополнительные две недели!
– Вот это – другое дело! – сказал я, глядя на багровое от ужаса лицо директора. – За дополнительные деньги вы снимаете негатив с ваших последних слов! Желаю удачи!
…Через три дня при расчёте в бухгалтерии я получил на 180 рублей больше, чем мне причиталось. И это были тогда немалые деньги!
Так я вновь стал безработным. Пришлось сидеть дома и страдать от скуки. Я позвонил в Первомайскую школу, напомнил о себе директору Артюхову, и он пообещал вскоре позвонить мне. Неожиданно мою скуку развеяла пришедшая к нам домой тётя Рая. Она сообщила, что получила письмо от Екатерины Михайловны, соседки покойной Пулички. Та предлагала мне приехать в Москву и познакомиться с её внучкой Таней. –  Она знает тебя, Костя, – сказала тётка, – и хотела бы, чтобы у её племянницы был хороший муж, ибо в Москве очень плохие ребята! Поэтому съезди в Москву и попробуй решить свою судьбу!
Я послушался и, поскольку не был ничем занят, поехал в Москву. По прибытии по адресу Пулички (Первый Щиповский переулок, дом 17, кв. 38) я был тепло принят Екатериной Михайловной. К тому времени её муж уже умер, и она жила одна в коммуналке с соседкой. Мы поговорили с ней и стали готовиться к отъезду.
Но вот я вышел в коридор и вдруг столкнулся лицом к лицу с выходившей из комнаты покойной Пулички молодой женщиной. Она приветливо со мной поздоровалась, и я увидел знакомые черты. – Так это – соседка тёти Раи, племянница завуча моей школы Ю.Г.Васильева! – удивился я. – Как она могла тут оказаться?
Ирина, как звали женщину, вскоре вышла из кухни и дала мне «исчерпывающий» ответ: – Мы получили здесь комнату по очереди!
Наивный, поверив в откровенную ложь, я наутро уехал с Екатериной Михайловной к её сестре, которая и хотела познакомить меня со своей дочерью.
Таня была очень рослой и красивой девушкой. Но она сразу же не понравилась мне именно своим ростом и силой. К тому же у неё плохо пахло изо рта.
Мы посидели за столом, скромно выпили, а я совсем не хотел выпивать, что  сильно изумило Таниных тётушек. Для них неприятие спиртного понималось как неполноценность. Из уважения я выпил две рюмки водки и пошёл спать. Глянув вниз с окна спальни, я увидел бездну: видимо этаж был очень высоким, что я не любил. Спал я один в отдельной комнате и, если бы Татьяна пришла тогда ко мне, всё могло быть иначе…
Наутро я уехал домой и написал Тане письмо, в котором восхвалил из приличия её достоинства и предложил приехать ко мне в Сельцо для создания семьи. – Я не смогу жить в Москве, – писал я, зная, что она никогда не уедет из столицы, – потому как люблю природу и свежий воздух, а в Москве – шумно и душно…
Больше я никогда ничего о ней не слышал.
Когда же я рассказал тёте Рае о её соседке, занявшей комнату Пулички, она восприняла это спокойно, и я понял, что дело не обошлось без неё. Но потом я рассказал матери о том, что узнал и о подозрении в отношении тёти Раи. Она же, к моему недоумению, отнеслась к произошедшему спокойно. – Рая поступает всегда правильно! – ответила она.

3. Первомайская школа.

После возвращения в Сельцо я занялся привычными с детства делами: сбором грибов и ягод. Но в конце августа 1982 года мне позвонил Алексей Давыдович Артюхов и предложил приехать в Первомайский посёлок для трудоустройства. Я же, помня безвозмездный труд там и пустую демагогию, не особенно верил его словам. Однако он не обманул. Я поехал с Давыдовичем в Брянский РОНО к Нине Викторовне Зайцевой, и она, как обещала, приняла меня на работу в Первомайскую среднюю школу. Там я стал заместителем директора по вечернему и заочному обучению.
Штат у меня был невелик: Виктор Павлович Сидоренков –  учитель физики, Лидия Семёновна Федина – учитель математики,  я сам вёл историю и обществоведение. Не хватало только учителя русского языка и литературы. В школе были претенденты, но Алексей Давыдович запретил мне без его воли набирать учителей.
Ещё не начался учебный год, и я периодически наезжал в посёлок Первомайский, а большую часть времени проводил в Сельцо. Как-то я зашёл в местный книжный магазин по улице Кирова, 59, где всегда был желанным посетителем. Я стал осматривать книжные полки с целью найти что-нибудь удобочитаемое. У меня были хорошие связи с этим магазином. Ещё, будучи учеником 9 класса, местная заведующая, Фаина Филипповна Хорошилова, попросила меня поучаствовать в ревизии склада её книг. Оказалось, что в то время шло списание неугодной советским лидерам литературы. В магазины книготорга были присланы целые тома, в которых указывалось, какие книги следует уничтожить. А уничтожение заключалось в том, что в неугодных властям книгах вырывались титульные листы и подшивались к акту об уничтожении книг.
Я довольно легко нашёл множество книг, подлежавших утилизации. Конечно, в первую очередь, были выявлены труды «ревизионистов»: Сталина, Хрущёва и их последователей. Затем «пошли в ход» все те, кого «не ликвидировали» при тех мудрецах.
Среди уничтожаемых книг оказался и целый том прекрасного сочинения М.Пржевальского о путешествиях в Центральную Азию. Я хотел забрать книгу себе. Но Фаина Филипповна не ограничилась вырыванием титульного листа, но оторвала даже обложку! Я всё равно забрал изуродованную книгу себе и сохранил её до сего дня…
Это глумление над книгами скоро закончилось, и мне в награду магазин подарил двухтомник стихов А.С.Пушкина, которого я любил.
Вместе с Фаиной Филипповной едва ли не до конца жизни работала её напарница – Федина Анна Павловна.
…И вот, когда я пришёл в магазин в конце августа 1982 года, Анна Павловна завела со мной разговор о том, что её дочь – Галина – недавно вышла замуж и, изменив фамилию на Орешину, закончив пединститут, не может устроиться на работу, потому как всё «у нас по блату». Я согласился с ней.   
   И, поскольку помнил Галю по новгородской экспедиции 1978 года, я предложил её дочери место учителя литературы и русского языка в моей вечерней школе.
– Там закрепится, а дальше пойдёт в рост! – сказал я.
На следующий день Галя встретилась со мной. Я не помню подробных обстоятельств этого дела. В памяти осталось только то, что она была согласна на любую работу.
После разговора с ней я выехал в посёлок Первомайский и рассказал обо всём Артюхову. – Ну, что ж, – сказал он, выслушав меня. – Мы возьмём Орешину, как преподавателя русского и литературы в вечерней школе. И я поищу возможность дать ей преподавание в дневной школе. Будет вести английский и историю!
Меня удивило то, что для меня нашлось место только в вечерней школе! Но я тогда особенно не задумывался над происходившим, слепо веря всем указаниям Алексея Давыдовича.
Так и получилось. Неожиданно сократились «часы» у Галины Ивановны Мироновой, учительницы немецкого языка, и был введён новый предмет – английский язык. Историю же в школе вёл опытнейший педагог – товарищ Сапунов, имя которого я забыл. Этот педагог совсем не мог разговаривать, и я никак не мог понять в редких случаях беседы с ним, что он говорит. Я как-то спросил Артюхова, а как преподаёт товарищ Сапунов при полном неумении говорить, но директор резко ответил, что тот «прекрасный учитель и хорошо ведёт уроки, но вам нечего с ним разговаривать!»
Потом я узнал, что Сапунов очень сильно пил и, бывало, получив зарплату, напивался так, что ночевал в недалёком овраге.
Но эти «тайны мадридского двора» меня тогда не беспокоили. Я ввёл в штат вечерней школы Орешину, и она стала учителем литературы и русского. Она же получила неожиданно «часы» в дневной школе по английскому языку. Затем я предложил ей преподавать историю и на вечернем отделении и, таким образом обеспечил ей неплохую зарплату.
Первого сентября 1982 года мы уже стояли на «линейке» при начале учебного года, как новички. Было солнечно, летали в воздухе паутинки, и на душе было светло.
Но вот только начался учебный год, и директор вызвал меня к себе в кабинет на беседу. – Константин Владимирович, – сказал он, – у нас нет возможности назначить классного руководителя 7-го класса «Б»! Прошу вас занять эту должность!
– Но у меня же вечерняя школа! – возразил я. – Там и так не всё в порядке! Мне надо хотя бы привести в должное состояние документы, а потом уже думать о работе в дневной школе!
– Ладно, ты справишься! – сказал Артюхов. – Бери седьмой класс и работай с ним!
Спорить было бесполезно, и я стал выполнять его указания.
Прежде всего, я изучил доставшуюся мне документацию по вечерней школе. Там царил полный хаос! В соответствии с законодательством СССР «О всеобщем среднем образовании» в архивах числились все жители Первомайского посёлка, у которых не было среднего образования. В списках были даже умершие! Так, некий гражданин, 1898 года рождения, умер так и не получив среднего образования! Были и более ранние умершие, отправившиеся к праотцам без аттестата… Это были серьёзные упущения!
Я немедленно определил, кто готовится к смерти, и сразу же исключил престарелых из списка. Тогда получилось, что я как-бы не соблюдаю закон о всеобщем среднем образовании. Пришлось идти к директору школы.
Алексей Давыдович спокойно выслушал меня и согласился с тем, что «зачисление в школу престарелых – глупость». И, как оптимист, он весело сказал: – А зачем нам зачислять в ученики стариков? У нас есть план – десять выпускников в год! И этого достаточно. Ваше дело – обеспечить выполнение этого плана. А также важно привлечь к обучению учащихся 9-х – 10-х классов. Справитесь: честь вам и хвала!
Пришлось посылать своих учителей по домам жителей посёлка Первомайского.
Они долго ходили, но ничего не добились. «Учащиеся» 9 – 10-х классов, даже числившиеся в школе, не хотели учиться. – На хер нам нужно ваше образование? – возмущались люди, приезжавшие на электричке домой после работы. – Нас начальниками не поставят!
Учиться соглашались только те, кому по новому законодательству требовалось среднее образование. Таковые сосредоточились в 11-м классе и периодически посещали занятия.
Тогда я предложил свой вариант. Рассчитывая на продолжительную работу в школе, я решил «обучить» всех жителей Первомайского посёлка. Для этого я посоветовал своим педагогам ставить удовлетворительные оценки всем, кто числился в девятом и десятом классам и, несмотря на полную непосещаемость ими занятий, переводить их из класса в класс, а уже в последнем, 11-м классе, заниматься с ними серьёзно. Педагоги согласились со мной, и 9–10 классы стали просто фикцией.
Зато одиннадцатый класс был полностью укомплектован, и периодически занятия проводились.
Вместе с тем, я, как классный руководитель 7-го «Б» класса, преподавал ещё историю в двух седьмых классах и отвечал за поведение подведомственных мне учеников.
Там тоже не всё было гладко, но методы, применяемые в вечерней школе, были здесь недопустимы. Здесь необходимо было серьёзно работать.
По ходу дела приходилось ездить в Брянское РОНО, отчитываясь о работе в вечерней школе. Мне не раз доводилось беседовать с заведующей – Ниной Викторовной Зайцевой. Она была – педагог «от Бога»! Очень любила детей и даже взяла из детского дома, помимо своих детей, ещё троих! Она очень хорошо относилась ко мне и любила со мной беседовать. Ей довелось испытать «немало бед от педагогов Первомайской школы», как говорила она. Например, в нашей школе работала учительницей Павликова Мария Михайловна. Она смертельно ненавидела директора школы Артюхова, который недавно сменил бывшего директора – Федосова Анатолия Фёдоровича. Но поскольку никаких аргументов против Алексея Давыдовича у неё не было, она стала «строчить» в РОНО анонимки с клеветническими измышлениями. Периодически комиссии приезжали в школу, проводили расследования, но ничего не находили. И вот однажды, Марья Михайловна «прокололась». Отправляя очередную анонимку, она нечаянно положила в конверт квитанцию с переводом какой-то суммы денег с её адресом. Получив эту кляузу, Нина Викторовна Зайцева увидела документ, подтверждающий авторство Марии Михайловны, и вызвала её в РОНО. – Мария Михайловна! – сказала она тогда. – Как вам не стыдно клеветать на своего директора?! Ведь вы же заставляете ответственных людей заниматься бессмысленными проверками?!
На это Мария Михайловна хладнокровно ответила: – Это писала не я! Клянусь жизнью моих детей!
Тогда Нина Викторовна предъявила ей квитанцию о переводе. Марии Михайловне было, как говорят, «нечем крыть»,  и она упала на колени: – Простите меня, Нина Викторовна!
И вот заведующая РОНО простила ей столь безнравственный поступок и оставила на работе. Настолько была мягка и человеколюбива Нина Викторовна!
Благодаря ей я и узнал, с каким коллективом мне придётся работать!
Но несмотря на «прощение», Мария Михайловна осталась ярой сторонницей оппозиции новому директору.
В процессе учёбы я узнал, кто входил в эту «оппозицию». Главным был завуч школы – Голайдо Михаил Митрофанович – в возрасте примерно сорока лет, мечтавший стать директором школы. Он, по-моему, преподавал ещё и математику. С ним работала его супруга – красивая женщина-литератор. У них было три дочери. Одна из них – Лена – красивая и умная  девочка, училась в моём седьмом классе и была отличницей. Завуч не был злым или властолюбивым человеком, просто, как я понял, его втянули в борьбу с Артюховым прежние «хозяева» школы – Федосов Анатолий Фёдорович, его супруга Мария Ивановна, уже упомянутая  Павликова Мария Михайловна, Федина Лидия Семёновна, физик Сидоренков Виктор Павлович и прочие старшие по возрасту педагоги.
Я не имел никакого представления, почему они так ненавидели Артюхова и их интриги, заговоры были дики для меня.
Вместе с тем я узнал, что Артюхов периодически внедрял в школу «своих людей». «Оппозиционеры» называли их родственниками директора, якобы приехавшими из Погарского района, где раньше работал Артюхов. К ним относились: завхоз Рябунин Александр Васильевич, здоровенный мужик с вечным злым выражением на лице, со своей женой, которая работала библиотекарем в школе, сестра его жены Надежда с маленькой дочерью (сестёр «оппозиционеры» называли любовницами Артюхова), учитель математики Всеволод Фёдорович Артемьев с женой, учительница начальных классов Скачкова Галина Ивановна, красивая, черноглазая девушка и другие.
Учитель истории Сапунов не участвовал ни в каких интригах и спокойно «преподавал», периодически исчезая на время «запоев» и неожиданно возвращаясь. В его отсутствие историю преподавала вновь прибывшая в школу по моей протекции Галя Орешина. Она быстро включилась в работу, сумела понравиться ученикам и скоро стала одной из самых лучших учителей школы, не ввязываясь ни в какие интриги.
Я же, как заведующий вечерней школой, не остался в стороне от событий. Меня, как фигуру в статусе замдиректора, попыталась использовать «оппозиция». Так, со мной часто беседовали старшие преподаватели, наставляя включиться в травлю директора Артюхова.
Я прошёл армию, институт, поработал на производстве и неоднократно сталкивался с подобными явлениями. Обычно оппозиционеры выбирали какого-нибудь человека в качестве «козла отпущения» и втягивали его в конфликт. Обманутый человек подчинялся их воле, устраивал беспорядки, а потом, в любом случае, становился «виновником всех бед». Я это сразу же понял, и мне было обидно, что меня, «молодого специалиста» так «подставляют». Выслушав аргументы «оппозиции», я сделал вид, что согласен с ними.   
А тут началась «колхозная страда» и всем было не до интриг. Почти месяц мы ездили на грузовиках в колхоз в брянскую деревню Гасому, убирая картофель, и до учёбы был ещё целый месяц. Перед поездкой в колхоз директор школы объявил на «линейке», что все учащиеся будут поощрены за хороший труд и получат немалые деньги. Дети очень хорошо работали и выполнили все требования руководителей колхоза: был полностью убран весь урожай. Вместе с детьми в полную силу работали и учителя.
Но когда закончилась «картофельная страда», директор на линейке объявил, что все заработанные школьниками деньги пойдут им на новогодние «Огоньки». Так дети ничего не получили, и у меня сложилось некоторое недоверие к Артюхову.
Вместе с тем «оппозиция» продолжала действовать. Старые педагоги периодически пытались высказывать мне своё негативное отношение к директору школы, но я молчал.
  Вместе с тем я работал со своим классом: преподавал историю, проводил периодически беседы с нарушителями дисциплины, на которых жаловались мне учителя-предметники. Одним из самых злостных нарушителей был мой ученик Мишечкин. Он полностью подходил под понятие «зловоние и лицемерие», которое я усвоил от своего покойного учителя географии Ивана Кондратьевича Справцева. Это был хитрый и злобный лодырь, с которым я промучился целый учебный сезон.
Вечерами приходилось сидеть в вечерней школе, которую посещали один–два человека в день. Однако в журнале мы ставили почти стопроцентную успеваемость и оценки даже тем, кто не ходил на занятия: а записанные фиктивные часы оплачивались!
Бывали даже такие случаи, когда я, устав от работы и разборок в дневной школе, просто отправлял немногих учеников домой без занятий, отмечая их присутствие и ставя им оценки. С детьми дневной школы никаких проблем не было. Они хорошо занимались, на уроках была высокая дисциплина, и даже Мишечкин «сидел тихо». Но вот подошло время конца второй четверти. Приближался Новый год.
Как-то ко мне подошла председатель совета отряда Лена Голайдо и напомнила о том, что «директор обещал выделить деньги на «Огонёк».
Я согласился с ней  и пошёл к Артюхову.
– Алексей Давыдович! – сказал я ему. –  Наступает Новый год, и дети требуют обещанный вами «Огонёк»! Нужно выделить на это не менее ста рублей!
– А я не отказываюсь от своих слов! – уверенно сказал Артюхов. – Но в данный момент денег нет и поэтому выделите им сто рублей из своей зарплаты! А я вскорости верну вам эти деньги!
Я, недолго думая, пошёл в класс и отдал Елене своих сто рублей, недавно полученных в бухгалтерии сельцовского поссовета, где нам выдавали зарплату.
Моё жалованье состояло из оклада в 120 рублей как замдиректора по вечерней школе плюс за часы и классное руководство седьмым «Б». Всего около 180 рублей. Поэтому, отдавая сто рублей, я терял больше половины нелёгкого заработка!
«Огонёк» накануне 1983 года удался! В конце декабря, сразу же перед каникулами, вечером в шесть часов мы собрались в классе. На столах стояли бутылки с газированной водой «Буратино», вазочки с печеньем, конфетами и прочими кондитерскими изделиями. Я взял у завхоза магнитофон, принёс свои записи, и дети танцевали под музыку «Битлз», многих других западных и отечественных групп, из кассет, принесённых мной. Я помню, как танцевал сам с Леной Голайдо и другими девочками. Не забыл и девочку по фамилии Мезит, которая вела себя заносчиво и не хотела танцевать ни с кем… Довольно скромно вёл себя и Мишечкин…
Так прошёл этот «Огонёк», наступил Новый год, и уже в первых числах января 1983 года, во время детских каникул, в школе состоялся педагогический совет, на котором подводились итоги первого полугодия.
Вот здесь оппозиция серьёзно активизировалась. Михаил Митрофанович пригласил меня к себе в дом и в конфиденциальной беседе предложил выступить против Артюхова, выдвигая голословные обвинения. – Вы должны первым обвинить директора в плохой работе и неумении руководить коллективом! – сказал он. Я стал возражать. Тогда он заявил: – Возражения не принимаются! Вы или с нами, или против нас!
Выслушав его слова, я понял, что готовится «подстава» и решил провалить их дело. – Я согласен, – сказал я завучу, – но если что-то не заладится, то начинайте сами!
Итак, педагоги собрались, и директор начал свой доклад, анализируя итоги полугодия и выделяя положительные моменты работы. Затем он стал критиковать недостатки работы, называя фамилии тех, кто совершил ошибки и не добился плановой успеваемости. Среди «виновных» оказались только члены «оппозиции». В зале накалялась атмосфера. – А теперь, – сказал в завершении Артюхов, – пора выслушать ваши мнения и принять коллективное решение по результатам работы!
Михаил Митрофанович повернулся ко мне и кивнул мне головой, я же в ответ – кивнул головой ему. Установилась «мёртвая тишина».
Завуч подождал ещё немного и не выдержал. – Я возмущён! – вскричал он. – Вы несправедливо охаяли лучших педагогов школы! А сами? Что вы школе дали? Понасаждали везде своих родственников, не занимаетесь серьёзно учебным процессом! У вас лишь только свои личные, корыстные дела!
И он ещё некоторое время с гневом критиковал Артюхова. За ним встала Мария Михайловна и сказала, что нынешний директор – не достоин занимать столь высокий пост и пора вернуть на эту должность Федосова Анатолия Фёдоровича!
Их поддержали и другие старшие педагоги.
Алексей Давыдович показался смущённым. Выслушав выступивших против него учителей, он тихо сказал: – Ну что ж, в таком случае выслушаем других товарищей. Пожалуйста, выскажете своё мнение, товарищ Сычев!
Я встал и, посмотрев на учителей, решительно сказал: – Я глубоко возмущён тем, что ряд педагогов школы занимаются не созиданием, а бессмысленным критиканством! Здесь не было сказано ничего конкретного о работе директора школы, но приводились только голословные обвинения. Поэтому я предлагаю осудить поведение клеветников, обязать их отказаться от ненужных школе интриг и заняться нормальной созидательной деятельностью!
Я сел. В аудитории установилась «мёртвая тишина».
В то же самое время буквально «ожил» Алексей Давыдович. Он громко, сверкая глазами, сказал: – Товарищи! Вот и проявились истинные лица разрушителей советской педагогики! Видите ли, им вновь захотелось увидеть на директорском посту товарища Федосова! Не работа и качество знаний им нужны, но интриги и безобразия! Ладно, товарищи, мы дадим достойную оценку поведению интриганов! И это ещё впереди!
…Хмурыми уходили из кабинета старые педагоги, смотревшие на меня со злобой. А молодые учителя смеялись. Так завершился педагогический совет.
Вскоре закончились каникулы, и учёба продолжилась.
Теперь не было ни плохих, ни хороших. Но так казалось только молодым педагогам. Вражда просто стала скрытной. С завучем я общался сугубо официально. Меня больше никто не вовлекал в интриги, и я свободно преподавал свои предметы.
В это время особенно «расцвела» Галя Орешина. Она так преподавала английский язык и совмещала преподавание истории, что дети  не могли ни нарадоваться!
Я же работал, совершенно не считаясь с «оппозицией». К тому же я узнал, что Федосов был болен туберкулёзом и не имел права на преподавательскую деятельность. Как его оставили в школе вообще, было для меня загадкой!
Но вот наступил день зарплаты. Я поехал в Сельцовский поссовет, надеясь получить назад своих сто рублей. Но кассир, выдав мне зарплату, заявила, что «ваши сто рублей ещё раньше забрал Алексей Давыдович!»
Я слышал от оппозиции о жадности Артюхова, но не верил этому. Теперь я убедился в таковом. Но что толку? Куда я пойду и что докажу? И я решил продолжить преданно служить Артюхову, поскольку он помог мне в трудное время.
Неожиданно заболела моя мама. Она раньше периодически жаловалась на боли в правом подреберье, а тут совсем слегла с острой болью. Вызвали «Скорую помощь», и её госпитализировали.  Диагноз – камни в желчном пузыре – вскоре подтвердился, и врачи настаивали на срочной операции. – Если не оперировать сейчас, –  сказал лечащий хирург В.В.Чугунов, – она может умереть от болевого шока.
Прошёл только год, как мама ушла на пенсию и вот на тебе – какая беда!
Я пошёл к тёте Рае и рассказал ей всё, что узнал в больнице. – Надо просить Конохова Виктора Трофимовича, чтобы он сам провёл операцию! – подытожил я свои слова.
Упомянутый врач был настоящим «светилом» брянской хирургии. Он спас от смерти множество людей. Его неоднократно звали работать в областную больницу, заманивали льготами и квартирами, но он всегда отказывался!
Тётя Рая согласилась, что лучшей кандидатуры для спасения мамы нет. Но ведь назначили вести операцию Чугунова. Это не смутило мою тётю, ибо она была большим специалистом в «улаживании» всяких житейских проблем. – Я всё решу! – сказала она и устремилась к больнице. Благодаря её хлопотам, сам Конохов провёл успешную операцию и уже на другой день я увидел маму, отошедшую от наркоза, спокойную и даже повеселевшую.
Вскоре маму выписали из больницы, и наш знаменитый хирург посоветовал мне съездить в Москву за дефицитными продуктами. – В течение месяца-двух, – сказал он, – ей необходимо посидеть на диете. Но таких желаемых для неё продуктов здесь не купить! –  И он передал мне список рекомендуемого, в начале которого стояла «чёрная икра».
Я не долго думал. В Москве у меня уже никого не было, а вот в Ленинграде жил мой друг и армейский товарищ Костя Горбачёв, с которым мы переписывались и периодически созванивались.
Придя домой, я набрал его номер телефона и рассказал о ситуации.
– Приезжай хоть сейчас! Буду ждать и помогу тебе любыми продуктами! – ответил он.
После этого я сразу же выехал на электричке в посёлок Первомайский и пошёл к директору школы. – Алексей Давыдович! – сказал я после взаимных приветствий. – У меня болеет мать и ей сделали операцию! Лечащий врач посоветовал мне съездить в Москву или Ленинград за лекарствами и продуктами. Разрешите мне отлучиться на неделю как бы в отпуск за свой счёт!
– Без проблем! – сказал Артюхов. – Но сейчас наступило такое время, что ты обязательно должен иметь при себе паспорт и командировочную справку! Я сейчас напишу тебе оправдательный документ об отсутствии на работе! Нам уже прислали специальные бланки! И он достал из выдвижного ящика стола какую-то бумажку, быстро заполнил её, подписал и поставил печать. – С Богом! – сказал он в завершении. – Спокойно поезжай по своим делам! Недели же тебе хватит?
– Хватит, Алексей Давыдович! – сказал я. – Огромное вам спасибо за помощь!
Я понял, почему директор выписал мне справку на законное временное увольнение. В это время новый Генеральный секретарь ЦК КПСС Юрий Владимирович Андропов стал наводить свои порядки в стране. И в первую очередь он «взялся» за трудовую дисциплину. Теперь люди, пребывавшие в общественных местах в дневное время, должны были доказывать, что они законно отдыхают! Доходило до того, что милиционеры врывалась в кинотеатры, где шли дневные сеансы, «хватали» всех подозрительных и уводили «в участок», где устанавливали, на каком основании человек не находится на работе! И даже если люди доказывали, что, например, работают в ночную смену, позвонив на работу, их просто отпускали без извинений: дескать, сами виноваты. Я слышал о таких вещах от многих брянцев, но доселе с таким произволом не сталкивался.
…Уже на другой день я ехал в поезде Жданов – Ленинград и на следующее утро прибыл на Витебский вокзал северной столицы. Костя ждал меня на  платформе вокзала и тепло приветствовал. – Поехали ко мне, – сказал он, – наконец-то ты увидишь мою новую квартиру.
Мы устремились к метро, проехали несколько остановок, затем сели на какой-то троллейбус и вскоре приехали на проспект Димитрова, где Костя получил новую квартиру. Жил он на первом этаже большого высотного дома. – Я тут вступил в кооператив, – сказал он. – Вот ещё какую-то сумму должен!
Я вошёл в его жилище и увидел почти необитаемую квартиру. Только в одной комнате был порядок, стояла хорошая мебель, а в двух других, судя по всему, шли ремонтные работы.
– Я сейчас работаю по вечерам в ресторане «Интурист»! – пояснил Костя. – Я там заведующий производством. Поэтому у меня есть доступ к продуктам и кое-какие связи! Поехали!
Мы взяли две моих больших сумки и направились к троллейбусной остановке.
…Сначала мы приехали на Витебский вокзал, где я быстро купил билет на сегодняшний поезд, а потом – направились к стадиону имени С.М.Кирова. Обойдя со стороны зрительные трибуны, Костя подвёл меня к какому-то подвальному помещению, расположенному за трибунами. – Здесь склады местного кафе, – сказал он и открыл дверь. Мы вошли в какой-то мрачный коридор, где Костя остановил меня и сказал, чтобы я подождал. Минут через двадцать он вернулся с наполовину заполненной сумкой. – Здесь бок осетрины, – буркнул он деловито, – и большая банка чёрной икры. Давай сто тридцать рублей!
Я протянул деньги, а он отдал мне довольно тяжёлую сумку и ушёл опять внутрь помещения, где, видимо, расплатился за товар.
Затем мы поехали на какой-то большущий рынок. – Здесь я достану гречку, фрукты и прочее, что у тебя в записке, – сказал он и повёл меня вглубь базара. Я остановился у аптечного киоска. – Мне надо купить матери лекарства и, прежде всего, аллохол для улучшения желчного оттока. У нас этого нет, – пробормотал я.
– Ну, тогда давай мне деньги на продукты, а я принесу их сюда, к аптеке!
– А сколько надо?
– Давай всё, что тебе выделили!
Я достал двести рублей (тогда это были огромные деньги): – Вот всё!
– Ладно, тогда жди меня здесь!
Я без труда купил дефицитные у нас на Брянщине лекарства и стал ждать. Прошло полчаса и, наконец, мой друг появился откуда-то совсем с другой стороны. – Держи! – сказал он, протягивая мне тяжеленную хозяйственную сумку. – Здесь всё, что ты заказал, в двойном количестве!   
       В это время раздался какой-то шум. – Если что – тогда встретимся на Витебском вокзале! – сказал в волнении Костя. – Беги за мной!
Базар неожиданно превратился в огромный поток стремительно бежавших людей! С криками и шумом неслись, сломя голову, продавцы и покупатели, старики, женщины и дети. – Облава! – дико кричали они, выпучив от страха глаза, и я вспомнил кадры из советских фильмов о гражданской войне и разрухе.
С тяжёлыми сумками мне было нелегко бежать, и я быстро потерял из виду своего друга. Понимая, что мне за ним не угнаться, я остановился и стал ждать.
Наконец появились вооружённые до зубов милиционеры. Они бежали за людьми, как яростные охотники. Вслед за ними следовали два огромных колёсных фургона, окрашенных в голубой цвет. – «Голубые вагоны», – вспомнил я простонародное название этих грузовиков, предназначенных для задержанных милицией.
Милиционеры хватали всех попавшихся под руку и заталкивали их в фургоны.
Я спокойно наблюдал за происходившим.
Наконец ко мне приблизились двое милиционеров с дубинками в руках. – Что у вас в сумках? – спросил один из них, сержант, и, протянув руку вниз, раскрыл молнию на самой большой сумке. – Ого! Да здесь целый продовольственный склад! – вскричал его напарник, младший лейтенант. – У нас есть, чем поживиться!
И, глянув на меня суровыми глазами, он сделал знак, чтобы я садился в их фургон. Я беспрекословно подчинился, чувствуя свою невиновность.
В машине я оказался в компании очень разношёрстной публики. В одном углу со мной сидел цыган с гитарой и дремал. В отдалении, у кабинки водителя, сидела молодая женщина и кормила грудью ребёнка. А в большинстве своём среди задержанных преобладали женщины со всем признаками колхозниц. Они горько плакали и причитали, возмущаясь, что их «забрали» за продажу собственной продукции из огородов.
Впереди стояли милиционеры с дубинками и невозмутимо взирали на происходящее безобразие.
Наконец, «голубой вагон» тронулся, и я через полчаса оказался в милицейском отделении перед «светлыми очами» грозного капитана милиции. Я не помню деталей того разговора, но начало «беседы» было грубым и резким. На столе передо мной лежали все купленные Горбачёвым продукты, которые, как оказалось, были дефицитными и в Ленинграде. – На каком основании вы прибыли в Ленинград, проживая в Брянской области? – спросил он со злобой.
Я объяснил ситуацию, предъявил все документы, в том числе и билет на обратный путь.
Тот покачал головой и несколько успокоился. – Ну тогда откуда у вас такие дефицитные продукты? – задумчиво молвил он и пристально посмотрел на меня своими ярко-голубыми глазами.
– Купил на базаре, где вы меня задержали, – ответил я. – Я плохо знаю город, поэтому доверился ленинградцам. Как только я зашёл на базар, там, почти у самого входа, стоял какой-то грузин. Он подошёл ко мне и спросил, что мне нужно. Я показал список, и он подозвал к себе ещё одного, похожего на него, кавказца с орлиным носом. Они что-то между собой обговорили и предложили мне пройти с ними в какое-то складское помещение. Вот там я и получил все эти товары!
–  Семёнов! – вскричал капитан, и в кабинет забежал здоровенный краснорожий верзила, лейтенант.
– Слушаю!
– Так вот, Семёнов, – сказал старший начальник, – похоже, что наш «клиент» не врёт! Опять «засветились» Силагадзе и Онашвили! Надо усилить бдительность! Сколько они с тебя взяли? – капитан вперил в меня свой суровый взгляд.
– Почти двести пятьдесят рублей! – спокойно ответил я. – Поэтому я не вижу никаких оснований для моего задержания: у меня в порядке документы, а товар я купил за собственные деньги на базаре! Я не знал правил торговли рынка и посчитал, что торговля на складе совершенно законна! Поэтому я, как невиновный,  прошу освободить меня, ибо я опоздаю на поезд и не успею доставить вовремя лекарства моей больной матери!
– Ладно, – смягчился капитан. – После такой грамотной речи мне ничего не остаётся, как только отпустить тебя! Собирай свои вещи и дуй на свой вокзал.
Я не заставил себя долго ждать и уже через полчаса прибыл на Витебский вокзал. А через пятнадцать минут объявили о начале посадки на поезд Ленинград – Жданов. Я направился к своей платформе, но не успел подойти к поезду, как вдруг увидел Костю Горбачёва, быстро идущего ко мне.
– Ну как ты, что с продуктами? – резко спросил он.
– Ничего с продуктами не случилось, – ответил я и поведал ему всю произошедшую историю.
Слушая, Костя всё больше и больше мрачнел. – А ты ничего не говорил про меня и стадион Кирова? – буркнул он, покраснев.
– Не волнуйся, – улыбнулся я, – о тебе не могло быть и речи! Я же всё рассказал. Больше ни о чём не говорили.
– Ну, если ты действительно сумел убедить ментов, – покачал головой мой друг, – то ты сможешь тогда убедить и самого чёрта!
–  Это всё впереди! – рассмеялся я. – А сейчас – давай прощаться!
– У тебя ещё остались деньги? – неожиданно спросил Горбачёв.
Я полез в кошелёк: – Вот: только одна десятка!
– Тогда давай её мне! Там тебе деньги уже не нужны!
Взяв протянутую ему красную бумажку, Костя обнял меня и быстро ушёл.
Я вошёл в плацкартный вагон поезда, нашёл свою нижнюю полку, положил свои сумки под неё и сел, ожидая, когда тронется поезд.
…Но лишь только через два часа после посадки я почувствовал, что сильно голоден. Я ведь с утра ничего не ел: лишь пару сосисок с хлебом и чашку чая… Вот бы мне пригодились сейчас мои десять рублей! Я похлопал по карману и вдруг ощутил приятную тяжесть и лёгкий звон. Да здесь целая куча монет! Я засунул руку в карман и насчитал почти два рубля мелочи! – Ну, теперь не пропаду! – мысленно воскликнул я и устремился в вагон-ресторан, располагавшийся рядом. Тогда всё было недорого и за полтора рубля я прекрасно поужинал и понял, наконец, что все мои заботы и тревоги уже позади…
…Вскоре я уже работал в Первомайской школе, без особых усилий закончил обучение семиклассников и ушёл на заслуженный отдых.
…Прошло лето. Наступил новый учебный сезон.  Я подготовил документы для работы уже с восьмым классом, но Артюхов вызвал меня и сказал, что передаёт руководство классом другому человеку.  Таковой оказалась Дмуховская Эльвира, дочь одного из начальников Брянского химического завода.  Я спорить не стал. И мне осталось только вечернее отделение.
Правда, периодически, я преподавал историю в восьмых классах, но ученики воспринимали меня как предателя, бросившего их. А вскоре меня вовсе отстранили от дневной школы.
Конечно, я жил очень скромно, получая «гроши», но деньги никогда не довлели надо мной. Я всё терпел и думал о том, как бы скорей избавиться от этой школы и уйти от лицемерного Артюхова. Тот же рассуждал иначе. Как-то, уже зимой, он предложил мне встретиться в профилактории местного химзавода. Я согласился и пришёл туда. Там вместе с Артюховым, в одной из комнат, пребывал начальник Сельцовского отделения милиции – Артамонов Виталий Михайлович. До этого я ничего о нём не знал.
– Константин Владимирович, – сказал Артюхов, – здесь у меня хороший мой друг – Виталий Михалыч. У него есть проблемы, но ты можешь помочь ему!
Я посмотрел перед собой и увидел приятного по внешности парня.
– Помогите, Константин Владимирович, – попросил тот, – я в долгу не останусь!
– А что за проблемы? – удивился я. – Я же просто историк?
– Да тут такое дело, – замялся Артамонов, – что просто так не опишешь. Я учусь на заочном отделении в милицейском вузе, а тут дали курсовую по философии, и я получил «неуд».
– Тема? – спросил я. – У вас написано задание?
– Вот, пожалуйста, – ответил Артамонов. – Здесь все данные.
– Как долго вам это надо? – спросил я. – Полгода?
– Неделя! – ответил Артамонов.
…Через неделю я встретился с теми же людьми и там же в профилактории. Я  передал Артамонову готовый качественный текст, ибо я очень любил философию и прочитал массу классиков – от древних греков до Гегеля и Фейербаха – поэтому не сомневался, что оценка за работу будет высокой. Там мы распили две бутылки Шампанского.
Прошло ещё некоторое время, и Артюхов позвал меня вновь в профилакторий, где он обычно отдыхал. Я зашёл в его комнату, которую уже знал, и там снова встретился с Артамоновым.
– Спасибо, Константин Владимирович! –  сказал он. – Благодаря вам я не просто сдал письменную работу, но получил «отлично»!
– Ну что ж, – ответил я. – Вы сами сдали экзамен, а я просто сделал коррекцию.
На столе стояли Шампанское и водка. Я выпил рюмку водки и ушёл с сумкой, в которой стояли бутылка водки и две бутылки Шампанского – «благодарность» от капитана милиции.
В ту пору я периодически чувствовал удушье и совершенно не принимал алкоголь. Видимо, это было следствием попоек в пединституте.
Я пришёл домой и поставил бутылки с вином на антресоль.
Но вот наступило воскресенье, и мне неожиданно позвонил Алексей Давыдович. – Ты дома? – спросил он, когда я поднял телефонную трубку. – Утебя ещё осталось Шампанское?
– Да, конечно! – ответил я.
– Ну, тогда я приеду!
Я сказал матери и отцу о том, что к нам едет Артюхов. Мать заметалась и побежала готовить еду, открывать банки с солениями. Мы с отцом поставили в большой комнате раскладной стол – «книжку».
Когда Артюхов вошёл, стол буквально «ломился» от всевозможных блюд и закусок.
Алексей Давыдович возглавил стол и произнёс торжественный тост. Он совершенно не пил водку, но только Шампанское. Мы же с отцом выпили по рюмке водки и плотно пообедали. Когда же Шампанское кончилось, директор встал, откланялся, поблагодарил за встречу и пошёл на улицу, где во дворе стояла его машина.
Однажды я встретил своего одноклассника – Рината Бургандинова.
Он был выпивши и сказал, что как-то, приехав в Сельцо, завёз на дачу Таню Блинникову, мою одноклассницу и познал её.
Мне бы это было всё «по барабану», но я стал ходить на спортивную площадку школы № 3 Сельцо, где был главным физкультурником Кондратенко Геннадий Николаевич.  Я уже был знаком с этим известным спортсменом, и он не препятствовал мне играть с его ребятами в хоккей.
А тут получилось так, что я случайно встретился, возвращаясь домой, с Таней Блинниковой, проживавшей неподалёку от упомянутой школы. Она позвала меня к себе. Я не смог отказаться, и мы пришли в большой, тогда просто роскошный дом, где Таня предложила мне раздеться. Я снял с себя пальто и скромно сел за столом. – Может выпьем? – спросила Таня, выставив перед собой бутылки с алкоголем. – У меня есть фруктовая эссенция! Давай, Костя!
Мне очень давно нравилась Таня Блинникова и, возможно, я бы не устоял, если бы не вспомнил слова Рината Бургандинова о том, как он легко познавал её.
Отделавшись ничего не значившими словами, я встал и ушёл.
В то время мне нравилась одна очень красивая девушка из выпускного класса по имени Лариса. Её классной руководительницей была Лидия Семёновна Федина. Я как-то рассказал ей о своей симпатии. – И правильно, Константин Владимирович, – сказала она. – Давайте, я вас познакомлю с ней поближе! Из вас получится такая чудесная пара!
Но знакомство так и не состоялось, ибо Лидия Семёновна входила в оппозицию директору, постоянно ссорилась с ним, а однажды директор школы, которому надоели постоянные жалобы и скандалы, пригласил меня, поскольку я ещё был и председателем профсоюзного комитета школы, на улицу, где проживала Федина. Мы обошли её соседей, с целью узнать, какова в быту наша жалобщица. И вот в десятке домов нам дали сведения о ней, как о «грубой, скандальной, недоброжелательной соседке»! Каких только гадостей на неё не наговорили! Мне было противно слушать! Ни в одном доме не было сказано ни одного положительного слова о ней. По требованию Артюхова я записывал все их высказывания, а когда мы вернулись в школу, я обобщил всё услышанное и написал от имени директора заявление в РОНО, которое Артюхов сразу же подписал, и письмо отправилось по назначению.
Естественно, Федину вызвали к руководству, и Нина Викторовна Зайцева «прочитала ей мораль». Вернувшаяся в школу Лидия Семёновна с ненавистью смотрела на меня. Так сорвалось моё знакомство, а я сам, как старший и учитель, постеснялся навязываться этой хорошенькой девушке, о чём потом сожалел долгие годы!
Подошёл Новый год. Алексей Давыдович, по совету «молодёжи», где преобладало мнение ставшей авторитетной Гали Орешиной, предложил организовать Новогодний вечер. Мы сдали по десять рублей и за два дня до праздника вечером устроили в школе солидную пирушку. Я не хотел пьянствовать, но Артюхов настойчиво требовал, чтобы я наливал себе в рюмку очередную порцию водки. А рядом со мной сидела учительница химии, Любовь Яковлевна Евстратова, незамужняя девушка в возрасте тридцати двух лет. А мне было в ту пору двадцать восемь. Она и стала по указанию Артюхова подливать мне в рюмку алкоголь, и я сильно опьянел.
Я сначала не понял, зачем им понадобилось спаивать меня, пока не очнулся утром в постели рядом с Любовью Яковлевной! Надо сказать, что я всегда уважительно относился к женщинам, но сожительствовать с той, которую не любил, не хотел! Я прекрасно знал, что в том состоянии никто не способен совершить соитие! Но Любовь Яковлевна так не считала. Она заявила: – Костя! Ты обещал жениться на мне! Надо держать своё слово!
Оцепенев, я что-то пробормотал и стал быстро одеваться. Глянув на свою «нареченную», я пришёл в ужас: она чем-то напоминала мифическую Горгону! Лицо в оспинах, горбатая, прихрамывавшая, она внушала только жалость. Я ещё претерпел какое-то время её компанию. Тут пришла улыбавшаяся Галя Орешина, которая считала, что я нашёл свою счастливую судьбу, и я понял, что «без меня меня женили»!
Однако с такой «счастливой» судьбой я был не согласен. Посидев некоторое время в компании учительской молодёжи, я воспользовался каким-то предлогом и убежал на электричку, чтобы отдохнуть от пережитого. Впоследствии я узнал, что инициатором неприятного эпизода в постели был сам Артюхов, который и придумал тогда, как напоить меня. Как-то мы ехали с ним в его «Жигулёнке» на очередную встречу с каким-то брянским баем, и директор прямо сказал мне: – Константин Владимирович! Вам надо срочно жениться!
– И на ком же? – спросил я.
– Да на той же Любови Яковлевне! – весело сказал Артюхов и, увидев на моём лице гримасу ужаса, рассмеялся: – Ну и что, коль она не красавица? Зато будет верной женой! А ты сможешь на стороне погуливать и познавать красивых женщин! Она же будет сидеть дома с детьми!
Меня всего передёрнуло. – С детьми да ещё с Любовью Яковлевной? Спаси Господь! – мелькали мысли. Такая перспектива была для меня страшным сном. И я стал постепенно отдаляться как от Любови Яковлевны, так и от Алексея Давыдовича. Его восприятие мира было для меня неприемлемым!
Наступил Новый, 1984 год. Он ничего хорошего мне не сулил. Я уже принял решение: по завершении трёхлетней отработки уйти из Первомайской школы. К тому времени Алексей Давыдович расправился со своими соперниками. Михаил Митрофанович Голайдо уехал директором школы в какое-то отдалённое захолустье. Ушли на пенсию Анатолий Фёдорович Федосов и его супруга Мария Ивановна. Всеволод Фёдорович стал директором одной из крупных сельских школ Брянского района. Завучем Первомайской школы стала Анастасия Кузьминична Цыганкова, верный друг и соратник Артюхова. Уволили Марию Михайловну Павликову. Ушла на пенсию и Федина Лидия Семёновна, которая страдала ишемической болезнью сердца почти до ста лет. Вместе с тем и мне, и школьным учителям пришлось претерпеть немалые «передряги» из-за бесчисленных скандалов увольняемых педагогов. Я помню, как Артюхов накануне их увольнения вручил ряду учителей Почётные грамоты администрации школы и района. Такую грамоту получил и я. А вот Марии Михайловне не досталось этого поощрения и даже возникла драка между вчерашними «союзниками». Как-то я шёл в учительскую и вдруг услышал доносившиеся оттуда дикие крики. Я заглянул туда и увидел, как стояли ногами на столах женщины-педагоги. Мария Михайловна молотила кулаками по груди и лицу Марию Ивановну! – За что тебе дали грамоту, старая ведьма! – кричала нападавшая, пытаясь вырвать у отбивавшейся подруги картонный листок Почётной грамоты.
– Сама ты ведьма! – отвечала ей Марья Ивановна, осыпая лицо обидчицы пощёчинами.
На других столах происходило то же самое. Несчастные немногочисленные мужчины даже не пытались помешать выяснению отношений опытным сподвижникам Макаренко. Я же, как всегда, смело вмешался в это дело, заскочив на один из столов и заслонив Марью Ивановну своим телом. Слава Богу, что вдруг в учительскую вошёл Алексей Давыдович. – Немедленно прекратите безобразие! – зычно закричал он.
Это подействовало, и женщины как-будто очнулись от гипнотического сна: они медленно стали спускаться на пол. Я запомнил, как наиболее яркий эпизод, Марью Ивановну со всклокоченными волосами, которая цепко держала разорванную пополам грамоту. Кусочки бумаги были разбросаны по всему полу…
Я старался как-то отвлекаться от «педагогической практики» и занялся чтением Полного собрания сочинений В.И. Ленина. Благо, все 55 томов имелись в моей библиотеке. Я поставил план: читать по 100 страниц сочинений вождя революции и с большим трудом с этим справлялся. После каждого чтения я выпивал по рюмке разбавленной водой валерьянки… Вместе с этим, я занялся работой над составлением сборника статей, посвящённого тысячелетию Брянска, предстоявшего в 1985 году.
В конце января 1984 года я написал первую статью под названием «Находки на древнем поселении» и направил рукописный текст в редакцию районной газеты «Деснянская правда». Статья была благосклонно принята и опубликована 9 февраля. С той поры я стал регулярно писать туда статьи и вплоть до июня 1985 года опубликовал там целый сборник, охватывавший события от основания Брянска до «наших дней». Я так и писал потом в эту газету и другие статьи. Меня охотно печатали и выплачивали довольно солидные гонорары. Публиковался я и в других районных газетах Брянщины: читатели писали в газеты восторженные отзывы на мои сочинения. Для меня, как учителя, получаемые деньги были неплохим подспорьем. Так, за полный цикл статей к тысячелетию Брянска я заработал больше тысячи рублей! Тогда это были большие деньги!
Вместе с тем я должен критически подходить к написанным тогда материалам. Они отличались краеведческой наивностью, основанной на тогдашнем уровне краеведческих знаний. Я не имел тогда доступа к ценным документам архивов, летописям, частным коллекциям, и некритически оценивал ту краеведческую белиберду, которую издавали многочисленные брянские «краеведы». Поэтому я принял за «чистую монету» липовую, бездоказательную дату основания Брянска – 985 год! Также я некритически принял церковные предания о Куликовской битве, приводимые в поздних летописях, об участии в том сражении якобы брянского монаха Пересвета! Я и представить себе не мог, чтобы тогдашняя Церковь, скрупулёзно соблюдавшая византийские православные каноны,  допустила бы человека Церкви к участию в любом сражении, ибо тогда это считалось страшным религиозным грехом! Священники и монахи, по правилам православия, должны были нести в народы мир, но не меч!
Были в статьях и простые ошибки, включая грамматические, но то уже были недостатки редакторов и корректоров, которые не всегда правильно читали мой рукописный текст.
Только со временем мне удастся найти истинные сведения о древней брянской истории и написать большие книги, основанные на недоступных народу источниках. Но это уже будет потом…
…В коллективе же Первомайской школы ещё долго сохранялась напряжённая обстановка, и я стал чувствовать, что всё больше и больше устаю, а вечерами у меня сильно болела голова. Однажды я поехал за очередными инструкциями в райотдел народного образования и после беседы с Ниной Викторовной случайно столкнулся с председателем профсоюзного комитета работников образования района – Лидией Васильевной Коноваловой. Мы и раньше встречались с ней на официальных приёмах, но беседовать с глазу на глаз не приходилось.
– Зайдите ко мне на пару минут, Константин Владимирович! – сказала она и повела меня в свой кабинет.
Когда мы уселись, она пристально посмотрела на меня. – Вы выглядите очень утомлённым, – молвила она, – и я вас понимаю! Первомайская школа входит у нас в число самых трудных! Там очень тяжёлый коллектив..
Я молчал.
– Я представляю, каково там работать молодому специалисту, – продолжала она между тем, – да ещё в качестве директора вечерней школы!(Меня, занимавшего должность заместителя директора школы по вечернему и заочному обучению, называли «директором вечерней школы»!) Вы ведь совсем не отдыхаете? Не хотели бы отдохнуть в каком-нибудь санатории? Я всегда могу найти для вас хорошее место отдыха. Например, в Одессе…
– Так у меня же сейчас, в апреле, самый напряжённый сезон! – возразил я. – Как же я брошу учеников?
– «Свято место пусто не бывает»! – привела вслух известную поговорку Лидия Васильевна. – Здоровье – вот что – святое! Подумайте о моём предложении.
…Через три дня я улетел на самолёте «ЯК-40» из Брянского аэропорта в сторону Одессы. Билет я купил за 15 рублей, и, как ни странно, в сельцовской прачечной, где находился кабинет предварительной оплаты билетов на самолёты.
Со мной была большая сумка с несколькими комплектами белья, рубашек, спортивными штанами, бритвенными и умывальными принадлежностями. Сумку не пришлось сдавать для помещения в специальный отсек самолёта, поскольку была невелика и помещалась у меня на коленях. Полёт прошёл спокойно, где-то около двух часов, и я дремал, потому что в окно иллюминатора были видны только облака.
Но вот мы высадились в Одессе, и специальный автобус доставил нас в самый центр города. Во время следования я узнал, куда мне нужно идти, поскольку всё было рядом. Я пошёл по улице Дерибасовской вниз, к морю. Погода была пасмурная, дул ветер и мне показалось, что в Одессе холодней, чем у нас! В процессе движения я чувствовал острый запах нечистот: как-будто где-то прорвалась канализация. Но запах стоял повсюду, я стал постепенно к нему привыкать и, наконец, догадался, что зловоние исходит от моря, куда, по всей видимости, спускают канализационные стоки!
Мой первый день пребывания оказался серым и не впечатляющим, как, впрочем и сам «знаменитый» санаторий «Лермонтовский». На входе, у чугунной решётки сидела толстая неприветливая женщина. – Что вам надо? – грозно сдвинула она брови, когда я к ней приблизился.
– Да вот, у меня к вам путёвка, – робко сказал я «гром-бабе», протягивая документ.
– А, тогда заходите! – махнула сторожиха рукой в сторону соседнего кирпичного дома. – Там вас встретят и оформят проживание и процедуры.
Я пошёл туда и быстро получил специальную книжку для процедур. Там же мне рассказали, где я буду проживать, в каком корпусе и в какой комнате.
Я пошёл по указанному адресу и добрался до большого, серого, двухэтажного  здания. Войдя в назначенную мне комнату, я увидел там четверых мужчин, лежавших в грязных пижамах прямо на сетчатых кроватях. Трое были уже в возрасте, лет за сорок, и только один молодой паренёк, лет восемнадцати, был моложе меня. Двое задумчиво курили в потолок папиросы марки «Север», то есть самые дешёвые и крепкие. А паренёк листал какой-то журнал.
Когда я вошёл, мужчины с интересом уставились на меня. Я поздоровался и представился, поочерёдно пожимая каждому руки. Они тоже представились, но я не запомнил их имена. Молодого человека, вроде бы, звали Иваном. Он предложил мне погулять по городу. Я прямо в дорожном костюме отправился с ним в город. По дороге он рассказал мне, что санаторий «Лермонтовский» располагается рядом с другими здравницами. Все они имеют свой собственный разряд. Так, «Лермонтовский» предназначен для простых работяг, «Куяльник – для более состоятельных, а вот «Аркадия» – для советской элиты. – А знаешь, почему наш санаторий назван «Лермонтовским»? – спросил вдруг мой спутник.
– Думаю, что он не ремонтировался со времён Лермонтова! – ответил я.
– Да нет! – возразил Иван, не поняв иронии. – Здесь просто отдыхал великий поэт. Поэтому это очень знаменательное место!
– Если бы я не знал, что Лермонтов погиб на дуэли, я бы подумал, что он  скончался именно здесь! – возразил я, вдыхая неприятный запах и ёжась от холода.
Мы прошли вдоль улиц Дерибасовской и Ласточкина. – Здесь – сплошные дворцы! – сказал я. – А вот что же там во дворах?
Я решил всё сразу осмотреть. Во дворах домов обеих главных улиц Одессы было ужасно грязно. Внутри дворцы напоминали брошенные заводы, а в центре дворов стояли бельевые столбы с массой развешенного белья. Там же в лужах бродили чумазые детишки, копались в грязи здоровенные свиньи, приветливо похрюкивая.
– Да, – подумал я, – вот тебе и Одесса! У нас в жалком Сельцо намного чище во дворах и куда как благополучней! Вот что значит слышать – одно, а увидеть собственными глазами – другое!
С чувством тоски и разочарования я вернулся назад на прямую асфальтовую дорогу и, глядя на роскошные дворцы, сказал: – Теперь я понимаю, что здешние достопримечательности на деле – «гробы повапленные», как говорили наши предки.
Мой спутник ничего не сказал, а только покачал головой. Он показал мне другие значимые места Одессы – знаменитый рынок «Привоз», местный зверинец, которые уже были к тому времени закрыты.
К вечеру мы подошли к какому-то ресторану, и я предложил Ивану поужинать со мной. Он согласился. Я помню, что мы заказали какой-то салат, картофель с говядиной и черносливом в горшочках и бутылку десертного вина.
Все блюда полностью отвечали слухам о высоком качестве одесской кухни: было очень вкусно. Когда же официант подошёл к нам и предъявил счёт на оплату, пришлось расплачиваться мне одному: Иван сказал, что оплатит свой долг позже. Я понял, что он жлоб и никаких долгов возвращать не будет. Тем не менее мы вернулись в свою казарменную комнату как друзья, но больше я никогда не ходил с ним в город…
Между тем время шло, и я постепенно втянулся в жизнь санатория: три раза в день ходил питаться в столовую, вечером, после восьми часов посещал «открытые столы» в той же столовой, где пил свой стакан кефира с кусочком булки. Вместе с тем я ходил на процедуры, укрепляющие нервную систему: принимал душ Шарко, специальные кислородные ванны. Тогда было модно применять для успокоения аутогенную тренировку. Мне посоветовал это врач, и я присоединился к группе пациентов, с которыми дремал во время успокаивающей речи врача-невропсихолога. Как-то ко мне подошла пожилая медсестра этого врача. Она назвалась Сарой Соломоновной.
– Константин Владимирович! – сказала она, видимо ознакомившись с моей анкетой. – Вам необходимо особое лечение! Вы – человек образованный, поэтому вам нужны не такие процедуры, как у простых людей… Но это лечение платное!
Я всё понял и решил по-тихоньку отойти от неё. Но это было не так просто. Сара Соломоновна, поняв, что с меня денег не выжать, решила действовать иначе.
– Константин Владимирович! – сказала она. – От вас так хорошо пахнет!
– Да, – ответил я, –  во время бритья я использую специальный одеколон, выпущенный по французской лицензии. Такие виды одеколона, пусть и дорогие, продаются сейчас во всех магазинах страны!
– Но у нас этого нет, – печально вздохнула медсестра.
– Хорошо, я отолью половину флакона и завтра принесу вам! – сказал я в раздражении. И она удалилась.
Наутро я налил половину флакона одеколона в майонезную баночку и принёс Саре Соломоновне. – Огромное спасибо! – поблагодарила она и взглядом показала: «с поганой овцы хоть шерсти клок»!
В довершении ко всему, бродя по берегу моря, спуск к которому по каменным ступенькам был очень длителен, я почувствовал боль в горле, а ночью поднялась температура и разболелась голова. Я устремился в местную поликлинику, где, к моему ужасу, негде было «яблоку упасть»! Выписав в регистратуре карточку приёма и походив по коридорам, я, наконец, нашёл кабинет местного терапевта и занял к нему очередь. Но когда моя очередь подошла, неожиданно на приём вызвали другого человека, а потом ещё и ещё. Так я просидел пока не остался один. Тогда, наконец, меня вызвали.
За столом сидел усталый пожилой человек с бородкой и в очках, напротив него – медсестра. Всё так, как у нас.
– На что жалуетесь, молодой человек? – спросил последователь Гиппократа, сурово сдвинув брови.
– Да вот, болит горло, – тихо ответил я.
Врач потребовал, чтобы я раскрыл рот и, осмотрев внутреннюю сторону горла, сказал с видимым презрением: – У вас явная ангина, которую надо быстро вылечить. Вот я выпишу вам нужные лекарства, будете пить их так, как написано в рецепте! Также пропишу вам физиопроцедуры! А через три дня придёте ко мне на приём.
И он стал писать.
Получив рецепты, купив лекарства, я направился на предписанные процедуры, совмещая их с теми, что я уже получил.
Вернувшись в свою палату, в которой за час до меня осыпалась штукатурка, я увидел, как копошатся по полу двое мужиков, покрытых белой пылью.
Слава Богу, что мою кровать миновала «чаша сия», и я взгромоздился на неё, отдыхая.
– Ну что, интеллигент? – бросил небритый верзила с соседней койки, вытирая грязным полотенцем пыль с лица. – Небось бродил по ресторанам и магазинам?
Я усмехнулся, но ругаться не захотел. – В спортивных штанах и тапочках по ресторанам не ходят, – спокойно ответил я. – Я просто был у врача из-за ангины, а потом проходил процедуры!
– Так долго?! – усмехнулся другой мужик, лежавший ближе к двери.
Я рассказал о том, как просидел на приёме у врача.
Выслушав меня, мои соседи по палате рассмеялись. – Вот ведь ты – интеллигент, –  молвил поучающе один из них, – а жизни ни хрена не знаешь! Тебе нужно было на худой конец вложить в свою карточку, которую забирает медсестра, хотя бы рубль. В таком случае ты пошёл бы строго по очереди… А вот если бы не пожалел «троячка», тогда был бы первым!   
  Я не поверил сказанному и стал дожидаться назначенного мне врачом следующего приёма. К тому времени я чувствовал себя намного лучше.
Я не пожадничал и, заняв ещё более длинную очередь, чем в прошлый раз, уселся у кабинета врача с карточкой, в которую вложил три рубля. В процессе приёма из кабинета вышла медсестра и попросила всех, кто ещё не сдал карточки, передать их ей. Я, как и все, протянул свою. И не успел первый же пациент выйти из кабинета, последовал резкий крик: – Товарищ Сычев, входите!
Все с пониманием закивали головами, и я величественно вошёл к тому же врачу, но уже не хмурому, а весёлому и доброжелательному.
– Вы всё правильно сделали, молодой человек! – сказал он, осмотрев моё горло. – Отсюда и положительный результат! Я вот выпишу вам ещё парочку лекарств, и вы прочно встанете на ноги!
– Огромное спасибо, Моисей Иосифович! – сказал я, покидая навсегда кабинет гостеприимного врача.
Действительно, ещё через пару дней я выздоровел, повеселел и стал самостоятельно бродить по городу. Я часто гулял по вечерам по берегу моря, а днём поднимался по знаменитой «Потёмкинской лестнице», посещал музеи, местные книжные магазины. Иногда я даже не одевал костюм, а ходил в центре города в простой спортивной форме и домашних тапочках, вызывая насмешки у коренных одесситов, на мнение которых мне было совершенно наплевать.
В краеведческом музее города имелась прославленная одесситами «Золотая комната», в которую можно было попасть только «по записи». Я записался туда и через десять дней получил возможность осмотреть её сокровища. Но зрелище оказалось довольно скромным. В этой «священной» комнате демонстрировались изделия из серебра – кувшины, чаши, монеты – далеко не редкостные и неинтересные. А из золота в одной из витрин лежала маленькая монетка-чешуйка с надписью под ней – «Жалованная копейка царевны Софьи»!
Разочарованный, я пошёл в другой музей, располагавшийся в самом конце улицы Ласточкина, называвшийся «Музей Западного и Восточного искусства». Купив билет, я вошёл в богатое, устланное коврами здание, и был потрясён красотой собранных там немногочисленных, но бесценных картин. Особенно шокировали меня итальянские картины. Я бывал и в Третьяковке, и в Эрмитаже, но такой красоты там не видел. Проходя по лестнице, я увидел портрет обнажённой женщины неизвестного мне итальянского живописца! Какая же это была прелесть! Я около часа любовался зажигающей красотой! И вовсе не из-за эротики, а просто передо мной стоял яркий живой образ красавицы, который навевал душевный покой и теплоту. Вот тогда я понял, что такое настоящая живопись! И потом ещё десяток раз приходил в этот музей и возвращался бодрый и очарованный тихой прелестью увиденного.
Так проходили мои дни в санатории «Лермонтовский». В памяти не осталось больше почти ничего. Как-то я предложил своим соседям по палате сходить к главному врачу и сообщить ему об обрушении штукатурки в нашей палате. Но они только рассмеялись: – Ничего ты не добьёшься!
Я всё-таки, как «глупый интеллигент», решил проявить гражданскую сознательность и добился приёма у главврача или его заместителя. Это был рослый седой мужчина с величественным взглядом. Он внимательно выслушал меня, что-то записал в своём рабочем дневнике и пообещал, что «всё вскоре устроится».
На следующее утро к нам явилась целая комиссия во главе с тем самым, принявшим меня начальником. Они внимательно осмотрели потолок нашей палаты и вскоре последовало заключение: – Ремонт действительно необходим и всё будет сделано, как запланировано, к 1989 году!
То есть через пять лет!
Когда комиссия ушла, вся палата буквально затряслась от хохота, и я понял, что работяги вновь оказались умней меня.
Помню ещё, как мы решили отметить праздник Первого мая. Сложились, купили водки, Шампанского, закусок. А мужики пригласили проживавших рядом в соседней палате женщин, в возрасте старше сорока лет. Мы выпили, закусили. Водка оказалась отвратительно горькой, а Шампанское пахло хлоркой, как местная водопроводная вода. Я выпил немного, но наутро встал с сильной головной болью. Мужики стали опохмеляться, а я отказался. С ними выпивала какая-то женщина из Запорожья. Она любила рассказывать анекдоты. Вот один из них, который я запомнил: «Как-то одна баба пригласила к себе в гости мужика. Ну, выпили-закусили…А потом баба разделась, а мужик ей говорит: – Становись «раком»! – Ну, та обрадовалась встала, а он сел на неё верхом и говорит: – Давай, поезжай на кухню!»
В комнате тогда раздался дикий хохот, но я не почувствовал ничего смешного в этом, а только примитивизм.
Ещё в моей памяти осталось посещение нами одесского драматического театра. Как известно, старый драмтеатр Одессы, прославленный на весь мир, давно сгорел и на его месте соорудили новый образец культурной архитектуры в стиле «модерн» из стекла и бетона. Я попал в этот театр совершенно случайно. В санатории распространялись бесплатные билеты на спектакль – «Новая свадьба в Малиновке». Мужики обрадовались: – Это же продолжение известного фильма!
Я тоже заинтересовался, поскольку смотрел хороший музыкальный фильм «Свадьба в Малиновке» ещё будучи школьником.
И вот я со всей честной компанией поехал на автобусе в новый жилой микрорайон, застроенный монстрами советской архитектуры. Конечно, среди панельных и прочих уродливых домов драмтеатр выглядел, как оазис в иссушённой пустыне!
Мы прошли в залы и были удивлены красотой и грандиозностью декоративных сооружений: прекрасной лепкой, бюстами, картинами, стендами с фотографиями. Но на этом восторги закончились.
Спектакль был действительно продолжением «Свадьбы в Малиновке», но события, демонстрировавшиеся там, были связаны с немецко-фашистской агрессией и поведением жителей известной деревни в оккупацию. Из популярных актёров там был только Водяной, уже очень старый человек, который едва передвигался по сцене. Я узнал его только когда он впопад и невпопад произносил свою любимую фразу: «И чего я в тебя такой влюблённый!» При этом одесситы бурными аплодисментами приветствовали его, заглушая и музыку и слова актёров. Я недолго «продержался», не понимая, что происходит на сцене, встал и досрочно покинул зал с головной болью от ужасного шума, создаваемого зрителями и несчастными актёрами, пытавшимися их перекричать!
…Через три дня я покидал «Одессу-маму», не выдержав до конца сроков путёвки. Только уже в самолёте, глядя в огромные белые облака, я понял, что это большое счастье – жить в тихом посёлке Сельцо Брянской области, и что мне крупно повезло не родиться в многострадальной Одессе!
Вернувшись домой, посвежевший и счастливый своим открытием, я энергично приступил к работе в школе.
Однажды после окончания занятий с учениками дневной школы (я замещал кого-то из учителей) меня неожиданно пригласил к себе директор школы и предложил вступить в коммунистическую партию. – Возможно, я скоро перейду на руководящую работу, – сказал он, – а тебе надо «расти»! Поэтому срочно подавай заявление в нашу небольшую партийную организацию на имя партгруппорга Цыганковой Анастасии Кузьминичны.
Я спорить не стал и поступил по его совету.
Через пару дней небольшая школьная парторганизация из 5 – 6 человек собралась в кабинете директора, где Цыганкова зачитала моё заявление. Последовало несколько «дежурных» вопросов, и меня единогласно рекомендовали райкому КПСС для принятия в кандидаты в члены КПСС.
Спустя некоторое время меня вызвали в райком партии, где состоялось заседания партбюро. Я приехал вместе с Артюховым и Цыганковой.
С первым секретарём райкома партии – Логиновым Александром Ивановичем –  мне уже доводилось встречаться. Однажды я даже выступил на собрании учителей Брянского района в актовом зале райкома партии. Там я кратко рассказал о нашей педагогической работе и открыто расхвалил райком партии и «товарища Логинова»! Моя речь так понравилась первому секретарю, что он пригласил меня вместе с Артюховым в свой кабинет, где мы провели время в «тёплой» беседе».
Знал я и другого члена партийного бюро – Рогачёва Валерия Степановича – у которого я однажды вместе с Алексеем Давыдовичем даже побывал дома в дружеской обстановке, где мы хорошо выпили и пообедали.
И ещё один член партбюро – наша заведующая РОНО Нина Викторовна Зайцева – очень хорошо относилась ко мне и всегда приглашала к себе на беседы, когда я приезжал в отдел образования по учительским делам.
Поэтому среди высокопоставленных лиц района у меня не было недоброжелателей. И это подчеркнул Александр Иванович Логинов сразу же перед тем, как стали рассматривать моё заявление.
Он предложил членам партбюро задавать мне вопросы из истории КПСС и совремённой жизни. На все вопросы я легко и кратко ответил, и в заключении первый секретарь райкома сказал: – Думаю, что нет смысла затягивать дело с принятием товарища Сычева в кандидаты! Прошу голосовать! Кто «за»! Он первый поднял руку, и я единогласно стал кандидатом в члены КПСС.
После голосования, Александр Иванович поздравил меня с «огромной честью» и пожелал через год после испытательного кандидатского срока вступить в ряды КПСС.
Через несколько дней меня вновь пригласили в райком партии и вручили серую книжечку кандидата…
А тут и подошло время выпускных экзаменов у моих «вечерников». У меня был план – 11 выпускников. И всё шло хорошо. Но вдруг мне домой позвонил Маруев Миша, парень, с которым я познакомился ещё будучи студентом. Мы даже однажды выпивали у него дома по какому-то поводу. – Костя, – попросил он, – помоги моей хорошей подруге! Ей нужен аттестат о среднем образовании, иначе её уволят с работы!
– Ладно, – ответил я, никогда не подводивший друзей, – привези мне справку, что у неё есть хотя бы десять классов, и мы оформим ей аттестат!
Через неделю Маруев привёз мне справку, что Рыманова Л.А. окончила десять классов какой-то неведомой сельской школы. Я немедленно включил её в число выпускников.
А через месяц состоялись экзамены, на которых никто и не слушал выпускников. Им были выставлены оценки так, как посчитали преподаватели. Я только помню, как одна из выпускниц перепутала икс с игреком, назвав их «хэ» и «у».
Неожиданно «озверел» завхоз школы А.В.Рябунин. Он стал открыто преследовать меня, толкать в коридоре, вызывая на конфликт. Я, конечно, мог бы вступить с ним в схватку, но чувствовал, что за ним кто-то стоит. – Александр Васильевич, – сказал я ему как-то в коридоре. – Давай-ка прекращай свои нападки! Я тебе ничего плохого не сделал! А драться с тобой я не могу, по причине того, что тут-же на меня донесут в РОНО!
На здоровенного, сильно пьющего деревенского мужика это не повлияло, и он разразился грубой бранью. Тогда я пошёл к директору школы и рассказал ему о поведении завхоза. Тот пообещал «утихомирить» его, но ничего не сделал.
Тогда я разозлился и по прибытии в Сельцо пошёл в милицию и написал заявление о безобразном и провокационном поведении Рябунина. Через пару дней меня вызвали в милицию, где я предстал перед начальником Артамоновым и сидевшим перед ним завхозом Первомайской школы. Судя по всему, он был ознакомлен с моим заявлением и пребывал не просто в страхе, но в ужасе!
– Константин Владимирович! – пробормотал он, глотая слёзы. – Простите меня, глумного дурачка! Меня подучили старые учителя, а я, дурак, поверил им, что вы «пользуете» мою Надю вместе с Артюховым!
– Боже упаси! – громко сказал я. – Я вообще никаким образом не общаюсь с вашей женой!
– Но я же не знал…, – пробормотал завхоз.
– А теперь узнал? – грозно вопросил начальник отделения милиции. – Смотри, негодяй, если не одумаешься, сидеть тебе придётся на первый раз пятнадцать суток! Ну а если…
  – Пощадите! – взвизгнул Рябунин и упал на колени, обхватив мои ноги. – Константин Владимирович! Гражданин начальник! Не губите! У меня дома – дети малые!
– Ладно, – сказал я, чувствуя презрение к трусу, – если он осознал ошибку, то ограничимся лишь письменным предупреждением…
– Не надо быть жалостливым к такому мерзавцу! – молвил Виталий Михайлович. – Однако я принимаю ваше устное заявление с прощением и не стану помещать этого жлоба в тюремную камеру. Уходите, Рябунин, но смотрите: ещё раз…
– Нет! Нет, товарищ капитан! – вскричал мокрый от слёз вчерашний герой. – Это больше никогда не повторится!
И действительно, после того, как Рябунин побывал в Сельцовском отделении милиции, он не только прекратил свои нападки на меня, но даже первым стал здороваться, унизительно подавая обе руки.
В то же время директор школы решил-таки уйти на административную работу. Он давно уже был знаком с председателем Сельцовского поссовета Кузнецовым Иваном Яковлевичем. Они даже встречались с ним на квартире, где Алексей Давыдович пристрастился к Шампанскому. Помимо этого, он был знаком с местными районными «бонзами» и часто возил меня с собой к ним в гости. Знакомства с видными людьми скоро принесло свои плоды: Иван Яковлевич Кузнецов предложил ему своё место председателя Сельцовского поселкового Совета, а сам ушёл на должность главы районного отделения Роспотребсоюза, курировавшего многочисленные кооперативные магазины.
Как-то во время занятий Артюхов вызвал меня к себе в кабинет и предложил побыть у него вечером дома. – Я уеду в Брянск с женой, – сказал он, – и попрошу тебя присмотреть за нашими детьми, пока мы не вернёмся! Тебе всё равно работать в вечерней школе, так оставь руководство Орешиной и посиди у меня. Как закончишь занятия – сразу же иди ко мне.
Я послушался и поступил именно так. Но когда вошёл в дом Алексея Давыдовича, он ещё был там с Лидией Николаевной, женой, которая преподавала в школе географию. Дом Артюхова представлял собой половину большой деревенской избы (в другой половине жил его недруг – Сидоренков Виктор Павлович), а сразу перед домом располагалась большая вольера из стальной сетки, в которой сидела огромная немецкая овчарка, которая знала меня из-за частых посещений, и обычно приветливо встречала помахиванием хвоста.
Артюховы кого-то ждали. Они посадили меня на стул в передней комнатке за небольшой стол. Я терпеливо ждал. Через четверть часа громко залаяла овчарка. Алексей Давыдович устремился к двери и приветливо распахнул её перед двумя рослыми мужчинами кавказской внешности. – Здравствуй,  дорогой! – весело сказал с грузинским акцентом один из гостей. – Давай, собирайся, едем в банк!
Они прошли в комнату и до меня донеслись какие-то фразы: «мащина», «надо скорей успевать» и другие. Я не вслушивался в их разговор, потому как мне были безразличны деловые контакты Артюхова.
После небольшого разговора гости и хозяева удалились, а я остался с детьми Алексея Давыдовича: его дочерью Таней, рыженькой, как отец, бывшей ученицей моего седьмого класса, и четырёхлетним Павликом, похожим больше на мать. Дети были послушными, хотя Павлик немного капризничал, но мне удалось справиться с ними, и мы вскоре играли в простые детские игры.
…Артюхов с супругой вернулись почти в десять вечера. Они были чем-то сильно недовольны. Кивнув мне головой в знак того, что я свободен, Артюхов, снимая верхнюю одежду, буркнул жене: – Надо же! Подсунули нам «куклу»! Я так не хотел связываться с грузинами!
Я сделал вид, что ничего не слышал, и быстро вышел на улицу.
Направляясь в сторону школы, я вспомнил, как ещё по зиме Алексей Давыдович предложил мне купить новенький автомобиль «Волга». – Но за какие деньги?! – удивился тогда я. – При моей зарплате покупать самый дорогой советский автомобиль?!
– Я дам тебе деньги! – весело сказал директор школы. – Тебе только придётся подписать кое-какие бумаги.
Но я отказался наотрез, чувствуя какую-то смутную тревогу. Потом я поведал об этом предложении матери, и она сказала: – Костя! Здесь какое-то нечистое дело! Не связывайся!
Теперь же я понял, что был совершенно прав, отказавшись от «липовой» «Волги»! Потом, уже работая на химическом заводе, я узнал, чем занимался Артюхов. Но это уже было в другой жизни…
Алексей Давыдович вскоре получил назначение на должность главы сельцовского поссовета. Вот тогда я принял решение навсегда уйти из школы. Артюхов, которого педагогическая нива уже не манила, теперь не препятствовал мне. Я подал Цыганковой, которая исполняла обязанности директора,  заявление об уходе и с июля 1984 года покинул школу.