По писярику

ПО ПИСЯРИКУ
 
    Ничего не предвещало бытовой трагедии...

– Здоровеньки булы, Роман. – Занят, небось?
– Да так, корплю, извожу бумагу.
– Загляни,хлопцы просят.– Лады?

   ... По-шахтёрски,утречком на дачке корпел над очередной статьёй Борзинцев Роман.Основная профессия юридическая, "развивался, а не сжимался," учительствуя ещё в техникуме. Сотрудничал с местными газетами и радио. Заметки писал без маеты, по зову души, теша хорошие чувства близких. Удаляя строку тоскливо вздыхал – ядреные реалии заставляли. Да и от хорошей жизни писаками не становятся...
   Через пару хоккейных часов звук машины: оторопная тишина нарушена. С дачи наискосок загорланили: матерки, велеречивый стёб, гогот – хорошего чуточку.  Запахло терпким дымком с мангала. Чу! Трелью жаворонка ожил сотовый. Журналюга в душе ругнулся; вмешательства не приветствовал: творчество светло, как лампочка. Звонил Антоша Белоконь, чуточку неудавшийся сорокалетний физик-математик. (Теперь сотрудник рынка).Участливо соседствовали годы, отдыхая частенько вместе, товарищ проверенный...
   Убрав печатную машинку в футляр (работал по-старинке бати),оделся. Зеркало отразило крепко-ладную фигуру; мускулистые руки, ироничный взгляд, утомлённый более от недосыпа.
   – Ром, упоят шаромыжники – слабо воспрепятствовала жена. – А им тока это и дай.
   – Уважить надо, Юлия. – А самогон пить – ни-ни. Неважнец будет...
   Захватив любимую трубку по узкой, мокрой от росы дорожке, почапал к соседу.
   А денёк как на заказ: пастораль, да и только! Уже согретый воздух охвачен золотом пылинок. Чувствовал губами привкус звука, от восторга наворачивались слёзы! Покуда кедрово-берёзовое Забайкалье с реками, степью, озёрами живо - творить можно. И нужно. Однако! Бессильно слово перед могуществом красоты природы. Целовал бы эту землю, обнимающую человека. И как чудесно: родился здесь ... да и умирать тут же... думалось.
   Толкнул допотопную калитку: с подгнившими столбами закачалась, как истеричная, распахнулась. Участок буянил и цвёл зеленью. Золотистые подсолнухи тяжелели, уронив большие головы. Добрым лаем встретила безобидная терьерша Жаннета. Лизнув руку горяче-шершавым языком, карманы обнюхав, спряталась в тень от джипа. Кликуха: Эльза Авраамовна Жаннет фон Ксешыньска. Если кто-то из гостей выпивал лишку, ему: как зовут собаку? Ежели не выговаривал – не наливали...
   Компашка вольготно расположилась под тентом, занимавшим чуть-ли не половину участка. Столик уставлен добротной закусью, рюмки торчали мухоморами вперемежку   с бутербродами. Дачники уже на "взводе", разгорячены естественным по сути трёпом . Зримый душевный пинг-понг, который и есть счастье.
– Что, захотелось уик-энда? – вместо «здрастье» улыбнулся Роман. – Всё гужуетесь... и когда только вкалываете? Я бы к вам присоседился...
        – Ох, давненько же не видел "акулу пера" – хозяин обнимая. – Соскучился  даже... люблю не банальных людей, мля. Небольшого росточка, коротко ершисто острижен; залысина, смешливо щурится без диоптрий. Тоша улыбчив, тити-мити есть, – этим завлекая простушек-гёрл.
        – О банкирах читал и не раз, дельно высек кулаков-финансистов. – Хвалю за умный юмор и оригинальные сравнения. Главное – глубоко копнул. А бухгалтерши мои заколебали, действительно. Желают таки телефончик: в кредитах, как в шелках восточных.
– На кой ляд их колядки... восторги профессионалу ни к чему...
– Ну тогда за зустрич! – Шоб был так здоров, как и хорош, воистину.
Выпив, крякнули, закусили. Гость втихомолку скривился. "Палёнка точно," – читая этикетку на литровой бутылке.
– Отведай моего, "торкает,"– под брился щетиной заросший желчный старикан Ханкутилов. Кликали по-простецки "Мамай"; обкатав фамилию, сделав укорочено-знаменитой для разговора.
– Ща! – Размечтался! Более не желаю, с утра не оклемаешься... к двенадцати  кувырк голова! – званец.
Антон причалил к столу с обгоревшим шашлыком. Курьезно отвисало брюхо не загорелое. Услышав про "очищенный" – лицо стало печёным яблоком (достал уже).
– Вот, Шурка Бурцев одноклассник, рвёт когти. – "Отпадает" заметная  долька, жаль...
Уезжающий сподвижник деловара: высокий босолицый русак гренадёрского телосложения. Молочно белый восседал в гороховых шортах и футболке. Махровое полотенце на шее, шикарно-массивный крест из золота на такой же цепи. Говорил цинично-весомо шершавым языком. На звонки сотового абсолютно не реагируя.
– Сочи клёвый город. – Налоговики ох не борзеют. Девахи улыбаются. Кости бросить есть где. Разберусь...
– Где увидел хороших "нагловиков," скоро-скоро встрял осоловевший уже  Мамай. – О семье–то не говоришь! Вот я...
– Анатолий, ну-ка без участливых фортелей и выкрутасов, действительно. – Ищи давай алгоритм поведения, не барагозь и не нуди комаром. В предпоследний раз говорю, едрёна в корень! Не собираюсь более цапаться, мля.
Хозяин дачи требовательно-лобово, жестко.
– ... позже заберу. – Жена с дочерью потерпят, не впервой.Главное: бабло  в оборот запустить! Лицо одно сума смягчилось, мелькнула редкозубая улыбка. И потянулся к сигаретам; дымил безостановочно, закончив: "Хочу тяпнуть за Романа Юльевича. – Классно разобрался в арбитраже, такого финала никто не ожидал.Всегда  говорил: не под кустом найденный... Ну, чтоб было всё ровно и по зелёному!"
Осторожно плеснув в рюмки из заканчивающейся ёмкости, встал. Бутылка погрозила горлышком усмехаясь. Вновь мужики закурлыкали. Стучали вилки, хрустел с ближайшей грядки лук; мангыр с огурчиками заканчивался, тарелки  чистились. Ух, и благодать! А воздух! А тишина! Да и компашка вроде не сосем плоха.
Четвёртый с редкими усиками Максим, форсистый, бритый по-арестантски наголо, в солнцезащитных ходовых очочках закалено помалкивал. Соплёныш, весь в прыщах...
Чутко вслушиваясь в речь гость попыхивая трубкой однако ужался. В беседу не вмешиваясь: хмыкал, реплики по темам о степенны, без охотки. Интересный   вопрос пока не просматривался, всё как-то «галопам по Европам».
        Вдали послышался слабый отголосок грома.
Краснобай Ханкутилов залпом осушил полстакана "своей". Сжимая холёные    кулаки, распарено-сомлевший, быковато глядя в землю, думал. Мясо дожевав с   трудом, шумно ёкая кадыком, идеолог (бывший) гнездовью:
– Ха-а, имею таки мечту: за бабахать гимн самогону! Ноль внимания: опять упивается, давний бзык, вялое заявление...
       ... Анатолий Исаакович Ханкутилов, кустясь бровями, слезливо-душевно ворковал на мальчишечниках: "Не работал. – Ни-ко-гда. Вот так, чтоб каменщиком на стройке, токарем фрезерного на заводе. Или хотя бы управляющим цеха затрапе- зной фабрики". В реале же путь таков.
По-молодости во главе студенческого комитета в институте. Затем руководя худо-бедно профсоюзом, долго-долго многотиражкой. Инструктор по идеологии, член бюро райкома комсомола. Апогей карьеры: менеджер по связям с общественностью Администрации района (при пеньковой внешности!)На этих должностях, известно всем , губительна привычка (употреблял безбожно). Наел отменную ряшку, заматерел, важно лоснился. «Работа такая, фартило» – на цырлах оправдывался перед жёнами. Расставался сварливо-долго, с "битьём посуды"... Они улетучивались из памяти лёгким снежком. «Троечник, бабник по жизни с гнущейся фигурой», – отметила  Альбина (законная). Буксовал с единственным оболтусом, не здороваясь годами. Да и со многими знакомыми – тоже. Характер - видать явно – не шоколадный. Божком ерепенясь втюрился в самогоноварение, обозначив марку с ценой. Ух, многовато заячьих скидок в жизненном пути... – Осуждаете хихикая... я один – вокруг пустыня... сочувствия от власти нет... выжат лимоном... обманки кругом, явная ложь начальства... догонялки за грешной мошной... уже исписался... стала житуха утилем...
Злость кипятком шпарила из алкоголика-выпендрёжника. Картечины слёз, из характерной горбинки носа: ручей...
        – Самокопание разве приведёт к хорошему  да в застолье? – Рома. – Да и слышали мантру и не раз. Не барагозь уже... жизнью ты не поднадсаженный...
И плаксивые хозяйки соседних дач с упоением костерили гулёвого аппаратчика. На вечерних посиделках, швыркая ароматный чаёк из самовара, заедая домашним тортиком. Хозяюшка (в годах) задумчиво фальцетом известила товарок:
– Из рассола новостей: ****ун сошёлся вновь с ходульной!
  – Потише трещите, услышат – неудобно... видала её: глазищи – ну, просто блюдца в антикварном магазине...
– Заметно: баба-жох! – Высказалась сухая, что гербарий, Эллена.
– Что там говорить – случайная конфеткой одета, не здоровается! – добавила Фая, подруга–не-разлей вода.
Лица детных женщин заплатами; телеса расквашены, глаза округлены. Тихого    вечера безмятежность. Долго перемывали косточки блёклые, увязнув в словесно интеллигентной трухе. Маразм супердамский...
 
–  Ждём тоста от массмедиа! – улыбнулся хозяин – всегда любо душевны.
–  О, зачин важнее дела, это можно.
    Моей любви от вас не скрою.
  Люблю и женщин, и спиртное.
– Это класс, старичок! И, душой теплея, открыл литровую из припаса...
  Крякнули уже  селезнями.
– Такой вопрос–подкидыш. – Мир грешный держится на вопросах; большинство же очкариков думают, что на утверждениях. У пре-э-с-сы яка думка о нэньке Украине?
– О-ё-ё, братцы, за такой вопросище в пруду утопят живого!
  Поправляя интеллигентно-тонкие светящиеся фольгой очки готовился  высказать монолог. Не скудный опыт учил превратностям жизни, ничего-ничего – да вдруг обвал, летим в тартарары. Изогнув подковой нижнюю губу, горестно: «Что прок смеяться оскалено, а? – Тут виноватых нет, одни несчастные. Мир лёгок, натянут спортивным в дырках трико. Хохлам, конечно, оставить территорию, всё-таки нация-с. Вздорных братьев без славян раздербанят по частям, желающих много. На дворе истории политиканы кроят шарик не в мах, резоны – у всех. Вообще-то,это   разрешимые вопросы. Однако! – вряд ли доступны корявые решения. Маракуйте,чай  не дети...»
– Дошлый, огранёно-искрящие рассуждения схожи с моими. – Я ж родился под Одессой – задушевна реакция сомневающегося бизнесмена. – Каков там воздух, а Овидиопольский лиман!.. раки... домашнее вино... девчата... Он чмокнул губами, прикрыв глаза. - Фантазии не в чем жить! Ситуация изменится, уверен – за миримся, не теорема Ферма. Ты,золотушный интеллигент, широко мерекаешь, время услышал, журналюга... И потёр ручки, как домашний акушер.
Гнездовье, подняв ушки, внимало диалогу. Толян, сняв жеванную кепчонку, вытер ладонью пот:"Мудрёно!"
        – Ништяк! – лаконично Максим. – Плесни-ка еще по глотку, если не в разор.
– Пока вы недовольны жизнью, она проходит – заметил с усмешкой Роман.
        Курлыкнули журавлями после «своей» очищенной.
Веселье  сбавляло обороты, гости заметно теряли кураж. Заштампованный набор тем иссякал. Летний день прикрывал веки. Ходили грудастые непричёсанные тучки, зашло уморённое светило. С реки-кормилицы тянуло холодком; зашелестел ветер, осины и берёзки согнулись. Вторично громыхнуло ощущалось наступление дождя и он мелко-мелко кап-кап.
– Айда, окунёмся ещё раз, – хорохорился выпотрошенный Мамай. В компании был скорее аппендиксом.
  – Ж–есть! – рот скобкой у Максима.
– Чур, шабаш... сдаю материал...  – Анатолий, отдохни,  моложавой прыти нет, а ерепенишься, щёки раздуваешь, балалайка старая... изнохратил денёк.
  – Тогда по писярику! Разлил по-царски очищенной.
Хохоча и шатаясь киселём спаянная четвёрка мушкетёров ушагала.
– И – ку-ку вам, пьющая братия! Допив стакан "очищенной" уплыл волнами в гибкое, жаром обволакивающее шатучее пространство. Наступил итог цитаты, кавычки закрылись – ушёл к семье.
У калитки – терпеливая хозяйка. «Всё пучком, Юляша!» Потрепав за вихры улыбающуюся ребятню бухнулся на диван. О статье как-то не хотелось думать.       Открыл газету – буквы сливались. Слова бежали муравьями по тексту. " Ну, для чего я напился, идиот?"
        ...Снилось видение: жаркое лето, мальчик в трусиках играет в песочницу с братом; с русой косой мама угощает простоквашей; молодой и красивый отец в военной гимнастёрке с закадычными друзьями споро рубит баньку; сургучную «перцовку» дружно выпивают в обед; «за зустрич!»...
Его бесцеремонно трясли за плечо.
– Ром, а, Ромка, вставай сейчас же. Мамай утоп, сердце...
– Чего мелешь, деревня? Оглоушила...
–"Скорую" вызвали, участкового, ****ёшку евойную... Надтреснутым, будто старое дерево голосом жена.
        Вот тебе раз! Ходко босиком на реку. Не замечая: росистые ветви царапают лицо до кровянки. Вот тебе и по писярику!
На заречном крутобоком берегу – машина "Скорой". Ноги  Ханкутилова по колено лежали в мелких волнах реки. Колготились фельдшеры в белых халатах – искусственное дыхание утопленнику. В сторонке с опущенными головами расположились  Бурцев и Максим. Жестикулировали стоящие кружком рыбаки-любители; возле них псы с мелко-чётким, как буковки, лаем. Вопросительные крики не  долетали, либо не придавали значения. "Плыть-то до берега тридцать метров, фактически,"– растеряно думалось. Горло сделалось шершавым, зубоскрежещущая печаль. Держась за бившееся истерически сердце, еле-еле вернулся на участок.
Поля, вытирая краешком платка глаза: "Затаскает теперича околоточный... Бедко мне, Ромаша, ой, бедко»...
Дождик вечером прекратился, стихла задурившая непогода. Безмятежность тихого вечера наступила. Спустя часок Роман уловил тихие голоса. Понуро-виновато направился к соседям. В груди – ледяной холод, стыдоба облизывала душу; чувствуя преступником не знающего вины. Кончина Мамая – несчастный случай...
У настежь открытой калитки: работающее такси. Собака забилась в угол, тревожно выставив глазенапки на присутствующих.
        В центре неубранного стола возвышалась Лариса: резкая женщина с сине–стальными глазами пулеметчицы. По танку в юбке словно трехтонка проехала... Залётная краля утирала размазанные  тушью глазищи,  вереща оперной истеричкой. Мусором из дырявого рюкзака сыпалось: Толя в морге... бесогон... ерепенился клоуном в Макдоналдсе... дачу куда... зачем очищенной напоили... всегда на руководящей работе... дома медаль...  всё побоку... знала, как облупленного, изнохратил жизнь... го-спо-дя! – что делать мне-е-е...?