Мгновения конкисты. глава двенадцатая

                12

         Только глубокой ночью проснулся Альварес и сразу же ощутил себя крайне больным и разбитым. В голове снова аж гудело от боли, рана на груди докучливо ныла, нога, от сильного удара о дерево снова, распухла и от каждого, даже наименьшего движения, отдавала острой болью. Вдобавок ко всему ещё и пить хотелось ужасно. Он без конца облизывал пересохшие, опаленные температурой губы, стараясь хоть немного увлажнить их. Медленно поворачивал голову со стороны в сторону, внимательно осматривался, выискивая взглядом Сиану, чтобы попросить у неё воды, но всё напрасно, индианки, почему-то, нигде поблизости не было.
         - Эй! – воскликнул он, зовя молодицу и то ли от громкого звука голоса, то ли от напряжения в голове отдалось резкой болью. Он схватился своими большими ладонями за голову и простонал.
         И вдруг припомнилось то, что произошло утром. Альварес с горечью понял, что теперь уже нет Сианы, и помочь ему больше некому, обессилено закрыл глаза, а на душе стало очень тоскливо и как-то пусто.

         - «Воды! Воды! Воды!» - стучала в голове настойчиво-требовательная мысль.
        И вспомнилось раненному, как утром он отшвырнул от себя шлем, наполненный прохладной водой. И перед глазами его ярко предстало то зрелище, как от удара об землю шлема, вода фонтаном поднялась вверх и через миг, разлетевшись, опала тяжёлыми каплями на землю. С десяток раз прокручивалась эта картина с начала и до конца в его невыносимо болевшей голове. Он уже будто реально видел, как вода крупными поблёскивающими каплями замедленно опадает на землю. Альварес вынырнул из этого полузабытья, раскрыл глаза, и посмотрел в ту сторону, куда утром отшвырнул шлем. Надо доползти до него крутобокого, может в нём осталось хоть немного воды. Вот он здесь, совсем недалеко, но тело его было неимоверно тяжёлое и так сильно болело и такое бессилие ощущалось во всех членах, что раненому не только не хотелось, но и не моглось пошевелиться. Так он пролежал с час, другой, время от времени мозг его окутывался каким-то туманом, и он проваливался в полузабытье, бредил. И возникающие в его воспаленном мозгу картины были настолько яркие, живые и реальные, что, казалось, он их действительно наблюдал.
         А тем временем, жажда настолько стала невыносимой, что он, в очередной раз вынырнув из своих видений, начал собирать все силы, которые ещё остались в его вымученном, ослабевшем теле.
         - «Ну, чего ты уже так, в конец раскис? Прямо как слабая разбалованная сеньорита», - мысленно ободрял себя Альварес. – «Ну, давай, давай, не лежи бревном, переворачивайся на живот. Надо доползти к шлему. Надо! Здесь совсем недалеко. Ну, давай, давай... Пошёл!».

         Одним лишь усилием твёрдой воли Альварес собрал все силы и принудил себя перевернуться на живот и сразу же застонал от резкой острой боли в ноге и груди. В затуманенной его голове будто бы кто двумя железными молоточками стал бить прямо по самому мозгу. Пролежал недолго неподвижно, пока острая боль немного прошла, раненный стиснув зубы ели-ели сдвинулся с места, пополз к шлему, очень осторожно и медленно подтягивая переломанную ногу, так как она при малейшем движении задавала невыносимой боли. С невероятными усилиями, буквально по тридцать сантиметров преодолевал он расстояние и останавливался, замирал, упёршись лбом в мягкую траву, чтобы отдышаться и собраться с новыми силами. И вот Альварес видит, как его шлем снова летит, бьётся о землю, чистая вода большим фонтаном поднимается вверх, разлетается во все стороны и крупными каплями потихоньку, замедленно опадает. Вода такая блестящая, прозрачно-голубоватая, вероятно холодная и вот-вот она, совсем рядом. Он быстро подставляет голову под замедленно опадающий фонтан, широко раскрывает рот и ощущает её живительную прохладу на лице, губах, во рту и быстро глотает, глотает, глотает и никак не может напиться... И выныривая из забытья, ощутил, как судорожно и больно сжимается пересохшее горло. Облизывал сухим языком потрескавшиеся губы, собрал последние силы, снова пополз, не обращая на то, что каждое движение причиняло ему невероятно большие страдания, но он упрямо полз дальше и дальше и за два часа преодолел-таки те четыре-пять метров, которые отделяли его от цели. Обессиленной дрожащей рукой взял он шлем, поднёс к пересохшим потресканным губам и наклонил. Вода была тёплая и с насекомыми, которые за это время налезли и утонули в ней. Но он жадно глотал и с водой заглатывал, их ощущая на языке, в горле, но от этого вода не становилась для него менее вкусной и желанной. Он бы ещё пил и пил, но только три глотка успел сделать Альварес, так как из-за сильного дрожания ослабевшей руки, наклонил шлем сильнее и те немногие остатки воды, что ещё оставались в нём, потекли по бороде и шеи на грудь. Вывалился пустой шлем из рук и он, крайне измученный и обессиленный, провалился в тяжёлое забытье.

         Уже давно конкистадор потерял счёт времени. По крайней мере, он не имел, и наименьшего представления, сколько прошло с тех пор, как его покинула оскорблённая, возмущённая его поведением индианка. Может, прошли сутки, может трое, а может уже и целая неделя. Много раз он просыпался, или верней выходил, выныривал из своего забытья, или небытия. Сознание на какое-то непродолжительное время освещало ум, и он мучимый ужасной жаждой, вяло осматривался блуждающим взглядом, вокруг и всякий раз твёрдо упирался глазами в покатый бок своего шлема. Раз двадцать уже брал его в руки, и каждый раз с тайной трепетной надеждой заглядывал жадным взглядом в середину, надеясь найти хоть несколько капелек водички. Всякий раз с минуту внимательно рассматривал и не увидев даже мокрого места, выпускал его из рук. Недовольство на себя, за свои действия по отношению к индианке, с каждым пробуждением всё усиливалось. Теперь он чётко понимал, что кроме Сианы ему больше некому помочь и с несказанной досадой и душевной болью осознавал, что она больше не вернётся. Да и чего ей возвращаться к нему? Почему его судьба должна волновать её? Почему она должна ухаживать за ним? С какой стати она будет беспокоиться о нём? Кто он ей такой? Задавал себе без конца вопросы Альварес и не находил на них ответы. И испанец, окутанный тяжёлой чёрной безнадёгой, снова отключался, проваливаясь, как в яму, в забытье.

***
         Лил густой дождь. Проснулся Альварес весь мокрый, застывший, его бил сильный озноб, дрожал всем телом от холода. Его всего ломило, всё тело болело, а зубы громко стучали и ничего он с этим не мог поделать. Он силился, как можно шире раскрывать рот, желая как можно больше поймать капель, чтобы хоть немного утолить мучительную жажду. Нижняя челюсть, от неудержимого дрожания, всё время хотела соединиться с верхней, а он делал невероятные усилия, старался подольше удержать рот широко разинутым.

         Дождь ещё усилился, громко громыхал гром и раз за разом вспыхивали ослепительные молнии, ярко освещая окружающие кусты, деревья, что возвышались над ним. Вдруг деревья взялись ветвями-руками между собой и начали, сначала очень медленно, а потом всё быстрее и быстрее кружить вокруг него в каком-то странном пугающем его танце. Альварес крепко закрыл глаза, тряхнул головой желая отогнать от себя это наваждение, этот явный бред. Но когда открыл, снова увидел, что деревья ещё быстрее закружились вокруг него. И к тому же, послышался едва слышный смех. Который с каждой секундой становился всё громче и громче, пока не превратился в невыносимо громкий хохот, временами переходивший в истерический. А из крон деревьев, то там, то сям начали выглядеть страшные безобразные морды, с выпученными глазами и большими острыми зубами. Они кривлялись, показывая ему длинные красные потресканные или раздвоенные языки. Некоторые бесстыже выкрикивали матерные, насмешливые слова в его адрес, и снова взрывался громкий сплошной хохот, который аж стучал в ушах по барабанным перепонкам. Круг образованный этими уродами всё уменьшался и вот они уже почти нависли над ним, протягивая к нему корявые, мохнатые руки со скрюченными пальцами, которые заканчивались большими острыми когтями. Альварес понял, что ещё мгновение и они схватят его.

         - Не-е-ет! Не-е-е-ет! - что было силы заорал он, заслонившись руками и дернулся от них назад, желая пусть даже провалиться куда-то под землю, лишь бы только не даться этим страшным уродам в лапы.
         Вдруг эти исчадия ада все разом забеспокоились, стали озираться на все стороны. В следующий момент испуганно сорвались с места и с громким визгом быстро попрятались за ближайшими кустами и деревьями. Широко раскрыв глаза Альварес, быстро осмотрелся вокруг, лихорадочно искал спасения. Вдруг всё в один миг стихло, и эта внезапная тишина была для него не менее пугающая и он, как-то интуитивно, понял, что скоро должен наступить рассвет. Дождь совсем прекратился, деревья неподвижно стояли, роняя с широкой листвы крупные капли воды. Ещё стояли у него перед глазами те страшные уроды, ещё звучал в ушах их жуткий хохот и пронзительный визг. Он искоса с боязнью посмотрел в ту сторону, где они исчезли, а на душе было невыразимо больно и тоскливо.

         - „Неужели это я умираю?” - мелькнула мысль, и он прислушался к своему организму, к своему самочувствию. - „Да, это моя смерть!” - ясно понял он, но совсем не испугался этого. - „Выходит, что те бесы по мою душу приходили,” - подумал он и лишь теперь, большой настоящий животный ужас сжал сердце Альвареса.
         - „Почему это я должен идти в ад? Я же не грешил!” - с безграничным негодованием, что было сил заорал он молча, и будто бы ища спасения глянул в ту сторону, куда смотрела убегая та нечисть и увидел между деревьями белую тучку, которая медленно спускалась к земле. Легкая дымка быстро сгущалась, и вдруг появился седовласый старец. Он был весь в белом, с белой бородой и длинными волосами, которые свободно и живописно спадали ему на плечи.
         - „Вот это уже за мной! Этот святой человек проведет меня в царство небесное!” - в восторге подумал конкистадор, и преисполнился весь светлой радостью.

         Старец в белом бросил взгляд в сторону Альвареса, и, наверное, не заметил его, отвернулся. Конкистадор видел, как души истерзанных, замученных индейцев, индианок, детей, в виде туманно-прозрачных тел, слетались со всех сторон к нему, толпились вокруг. Он им кротко успокоительно улыбался и потихоньку со всеми вместе начал отдаляться. Несказанно испугался Альварес, что этот святой человек не увидит и так и уйдет без него, а его беспомощную душу поволокут в ад те уроды, которые, уже немного осмелев, в нетерпении стали выглядывать из-за кустов и деревьев.
         - Я здесь!..  Я вот! Куда вы? -  во всё горло завопил Альварес в великом отчаянии. – Не оставляй меня! Я здесь! Святой человек, я здесь! Не уходи!
         Седовласый старец в белом оглянулся, осмотрелся ещё раз, и на конкистадора глянули два умных проникновенно-лучистых глаза, от которых даже глубоко в душе и при большом желании ничего невозможно было скрыть.
         - Вот я! Берите меня с собой! Я не грешил! – молча орал Альварес и вдруг замолк, так как взгляд святого моментально отвердел и сделался очень суровым.

         В памяти его промелькнуло безгрешное, шаловливое детство. Невинная и озорная юность. Всё было очень хорошо, но затем, спасаясь от бедности, он прибыл сюда, заманенный яркими рассказами о быстром обогащении. И тут пошли такие ужасные картины, полные издевательств и пыток, которым подвергали голых миролюбивых туземцев грубые конкистадоры, чтобы узнать, где находится золото и серебро. Конечно же и он не раз принимал в этом участие.
         - Но они же не люди! Не Божьи создания! - завопил Альварес в своё оправдание.
         Святой муж ещё строже, с явным осуждением, посмотрел, и ему вмиг стало невыразимо стыдно за свои слова, за свои поступки и за свою жизнь в последнее время. Старец отвернулся от него и решительно пошёл прочь. Альварес понял, что всё хорошее, светлое оставляет его, что покидает его, и ангел хранитель, оставляя грешную душу бесам. И он, что было сил завопил в рвущем душу отчаянии:
         - Я искуплю грехи!!! Я вымолю прощение!!! Я не хочу так умирать! Я искуплю вину! Клянусь, что я заслужу прощение за все грехи! Клянусь, что с радостью искуплю все свои грехи!!! Клянусь! Клянусь! Клянусь!

         И сколько было в этом вопле отчаяния и мольбы, что старец в белом с секунду поколебавшись, остановился. С заметной нерешительностью стал возвращаться к нему. Очень грустно и даже недоверчиво улыбнувшись, взглянул испанцу прямо в глаза, и два ярких луча, казалось, проникли в его самую душу и осветили её. И вдруг превратившись в белое облачко, стал подниматься к небу и быстро растаял прямо перед глазами испанца. Но на душе Альвареса после этого взгляда, сразу же стало намного спокойней и легче. Он понял, что добрые силы пока ещё от него не отступились. И с той же секунды, физическая боль, которую он уже совершенно не чувствовал, вдруг стала жгуче-острой. Раненый закрыл глаза, в груди невыразимо пекло, будто кто в рану плеснул расплавленного железа. Горло, рот пересохли, язык от жажды потрескался и болел, а перед глазами снова возник и зашумел фонтан, переливаясь ясной радугой на солнце.  С таким громким плеском опадала вода, что у раненого аж в ушах заложило.
         Альварес встрепенулся и несмотря на сильную боль, что было силы подался вперед, желая подставить голову под опадающую воду, широко раскрывая полопанные губы жаждущего рта и жадно хватая воду все пил, пил, пил, и не мог напиться. Он теперь, в самом деле, ощущает, что холодная вода наполняет рот, проходит через горло, бежит по пустым кишкам, неся прохладу и ощутимое облегчение. Вдруг он поперхнулся, начал сильно кашлять, и это причиняло ему ещё большую боль.
         Откашлявшись, и открыв глаза, Альварес увидел Сиану, что сидела возле него на корточках, держа в руках деревянный сосуд с остатками прохладной воды. Он сначала глазам своим не поверил, и взял своей непослушной, обессиленной, холодной рукой её за руку и явно ощутил тепло обрадовался. Обрадовался так, как никогда в жизни ещё никому не радовался. Видимо от того, что чётко понимал, что Сиана это последняя его надежда на спасение. И эта внезапная радость будто выдернула его из цепких когтей смерти, добавила силы. Он светло и с приязнью улыбнулся молодице, а на глазах его появились слёзы.

         - „Видишь, не бросила! Не бросила! Не смогла бросить меня умирать! Какая она добрая! Добрая! Добрая!” – в восторге шептал Альварес и немного не запел от переполнявшей его душу радости, но встретившись с ней глазами, ему вдруг стало невыразимо стыдно за себя, за свою бесчеловечную высокомерность и чёрную неблагодарность. Из глаз его непроизвольно потекли крупные слезы раскаяния. Прижав её руку к своим губам, он нежно, с безграничной признательностью, несколько раз поцеловал. Сиана неожиданно приятно-ошарашенная, с широко раскрытыми глазами, смотрела на него и не верила в реальность происходящего. А он, прислонив её мягонькую, тёпленькую, нежную ручку к своей небритой колючей щеке. Виновато и в то самое время с мольбой о прощении, смотрел в её чёрные несказанно удивлённые, но уже заискрившиеся несмелой радостью глазки.
         - „Боже мой! Боже мой, какой я отвратительный и противный! Какая я неблагодарная высокомерная тварь! Как гадко!” - с жгучим стыдом подумал Альварес, погружаясь в свой тяжёлый сон.
         Долго спал Альварес, а проснулся от сильного чувства голода и сразу начал осматриваться вокруг, настойчиво искал глазами Сиану, но нигде её не находил.
         - „А может её и не было? Может она и не возвращалась? Может это всё мне приснилось?” - мелькнуло в голове испанца, и моментально холодный ужас заполонил его душу.

         Альварес до сильной боли в голове напрягал мозг думая: действительно ли приходила Сиана, или это всё ему в бреду пригрезилось?.. Его оробелый, крайне растерянный взгляд, непрерывно блуждающих глаз случайно остановился на груди, на новой, туго забинтованной повязке, и он облегчённо вздохнул, немного успокоился, поняв, что индианка действительно приходила.
         - „Да где же она? Куда подевалась?” - заботливо с шевельнувшимся, но ещё целиком не понятным, беспокойством подумал Альварес. - „А вдруг она больше никогда не вернётся ко мне? - мелькнула безжалостная мысль, окатив его холодным потом. - „А собственно, почему она должна возвращаться ко мне? Ради чего она должна заботиться обо мне? Кто я ей такой?” - и вдруг в голове его будто огромный колокол ударил, прозвучал громоподобный голос, неумолимо бросая в сознание Альвареса обличительные слова истинной правды: - „Душегуб! Убийца! Палач её родных и близких!”
         И душу его, в который уже раз охватил холодный животный ужас, из-за своего бессилия, из-за своей беспомощности, из-за невозможности обойтись без посторонней помощи.
         - „Нет!!!” - в отчаянии завопил он, желая хоть как-то оправдаться, защитить себя, но сразу же осекся, замолк, прикусив губу, подавленный неумолимой правдой этих слов. Волна жгучего стыда за свои мерзкие поступки, перед всевидящим, милостивым Богом, который, несомненно, видел все те зверства, что они совершали в его честь, „во славу Христа”. Стыдно стало не то что перед Сианою, а прежде всего перед самим Богом и собой.

         - О-о-о Боже! - простонал Альварес, - Какое кощунство! Какое святотатство! Какой цинизм!
         В страшной досаде и полнейшей растерянности пролежал он минут с тридцать, что показались ему ужасно длинными неделями, и вдруг неожиданно, будто из-под земли вынырнув, появилась рядом с ним индианка. Откуда она взялась, как подошла, что он не увидел её, никак не мог понять. Но это уже было не важно, главное, что она есть, вот здесь рядом с ним, его спасительница. Его ангел хранитель. И радость, какая-то чистая детская радость, вмиг тёплой волной доверху заполнила его огорчённую озябшую душу, и он со слезами на глазах, светло улыбнулся навстречу этой красивой, беспредельно доброй души молодицы. Но она уже опустила глаза и не видела его улыбки.
         Сиана холодно и мельком глянула на него, ей непонятно было его настроение, поэтому она безразлично отвернувшись, направилась куда-то дальше, прочь от него в своих делах и заботах.
         - Эй! Куда же ты? - жалобно позвал Альварес, больно уколотый в самое сердце, холодной иглой её сурового взгляда, и в отчаянии подумал, что она, наверное, ещё очень сердится на него.
         - Куда же ты?.. Вернись! - снова позвал он и такой страх вперемешку с мольбой слышались в его голосе, что Сиана невольно оглянулась через плечо, и неожиданно для себя самой, ясно улыбнувшись, сделала успокоительный знак рукой, призывая немного подождать.

         Возвратившись, Сиана присела возле Альвареса и подала ему хороший кусок мяса. Хоть какой страшный голод не чувствовал он, но не схватил с жадностью этот румяно-зажаренный кусок мяса, от аппетитного запаха которого, только усилились мучительные судороги в желудке, а легонько взял её за руку и посмотрел прямо в глаза долгим взглядом безграничной признательности. Индианка почему-то смутилась, даже застеснялась, густо покраснела и стыдливо отвела глаза. Легонько высвободила свою руку из его, и, поднявшись, поспешно отошла в сторону, чтобы спрятаться от этого непривычно кроткого, нежного взгляда, который почему-то её так взволновал.
         После возвращения Сиани, Альварес быстро пошёл на поправку и неожиданно резко изменился его характер. Стал совсем иным, будто бы его подменили. Куда подевалось его напыщенное высокомерие, и жестокое пренебрежение, которое в последнее время было его второй натурой. Он стал задумчивым, кротким и даже немного заискивающим. Уже помаленьку ковылял опираясь на палку, а при случае старался помочь, если мог что-то за неё сделать. Сначала Сиана терялась, это её очень удивляло и смущало, но та мягкость, с которой он отбирал у неё работу, кроткий и в то самое время виноватый взгляд льстили ей, и будили в души приятные тёплые чувства. Ощущала она ещё к нему не то какую-то жалость, не то что-то совсем другое, нежное, тёплое и пока ещё не понятное даже ей самой.

         Они, уже общаясь, разговаривали, густо перемешивая испанские слова с индейскими, и активно помогали себе жестами и на удивление быстро научились хорошо понимать друг друга. Но Альварес большей частью молчал. Часто замрёт, глядя отсутствующим взглядом в какую-то несуществующую точку, да и часами сидит, задумавшись над чем-то. Вот так и сейчас застыл в раздумье, смотря незрячим взглядом перед собой.
         - „Но почему они не люди?” - размышлял он, глянув на свою красивую спасительницу. - „Почему негр, китаец - люди, а это такое волшебное создание не человек? Не Божье создание, а творение дьявола?  Ведь они больше подобны нам, чем те же негры. Почему поговаривают миссионеры, что они дьявольское семя? Ведь по характеру они тихие, несмелые, мягкие, гостеприимные, жизнерадостные. Нет, дьявольские дети - это злые уроды”, - и аж мороз прошёл у него по коже, как вдруг вспомнились те морды, которые кружили над ним, то ли в бреду, то ли на самом деле. - „А эти доброжелательные, незлопамятные люди. До нас они жили тихо-мирно в согласии между собой и природой. Но ведь они стали браться за оружие и уже наши гибнут? Не такие уже они...” - и в этот момент снова в нём отозвался твёрдый, безжалостный в своей правоте голос: - „А что бы сделал я и мой народ, если бы в нашу страну ворвались такие люди, как, например, мы, и начали бы убивать, грабить, насиловать? Разве мы бы повели себя иначе? Нет, это естественная реакция. Они и так оказались на чудо терпеливыми. Вот я, для неё, для её народа - враг, убийца, душегуб. А она, несмотря на это, не добила меня, а наоборот выходила. Кормит, заботится, своим лекарством, дважды вытянула меня из могилы. Вот это и есть поступки настоящего христианина. А не наши…” - И здесь он с отвращением припомнил один из лозунгов конкистадоров: „За каждого нашего убитого - сто жизней туземцев!”.

         - „Нет, они не от дьявола. Они и есть Божьи дети! И я видел, как святой забирал их души с собой на небо! Да они Божьи дети. А кто же тогда мы?...” – вмиг растерялся Альварес, сбитый с толка неожиданным вопросом. - „А может мы попали в Рай?.. И начали такое творить... Может то не святого я видел, а самого Бога?!” - ужас сковал его душу и он долго сидел глубоко поражённый такими мыслями.
         - „Нет-нет она... они люди! - через некоторое время продолжил размышлять испанец. - „Настоящие люди! Всё-то ложь! Бесстыдное, бессовестное враньё святых отцов. Ложь, выдуманная лишь для того, чтобы можно было бы без зазрения совести грабить, наказывать, эксплуатировать слабых туземцев. Именно так! Именно так!” - немного не воскликнул Альварес, ошеломлённый новой мыслю. - „Ведь библия не только осуждает, а и сурово запрещает всякие половые отношения с животными! А если туземцы животные, то почему тогда наши святые отцы миссионеры не реагируют на то, что все конкистадоры живут с индианками? И мало того, что не осуждают, они и сами, втайне охотно забавляются с молоденькими красавицами.
         - Враньё! Всё враньё! - с большим негодованием воскликнул Альварес, и вздрогнул от звука своего собственного голоса, быстро глянул на Сиану.
Молодица вопросительно посмотрела на него, ожидая объяснений, так как не поняла, что он сказал.
         - Та, нет, ничего, ничего, - смущённо пробормотал он и помахал перед собой рукой, как бы говоря, что ничего важного, не стоит внимания.
Сиана в недоумении сдвинула плечами и продолжила готовить ужин.
         - „Ну, разве она не человек? - С негодованием думал Альварес и сам себе твёрдо ответил: - Человек. Конечно человек. Умный человек. Она всё понимает, всякое человеческое чувство тоже чувствует. Она человек с большой доброй душой! Может ещё и в тысячу крат лучше нас христиан”.

***
         Как-то вечером, доев последние кусочки простенького, но сытного ужина, они тихо сидели возле небольшого догорающего костра. Задумчиво смотрели на хаотично танцующие язычки пламени. Тихая непонятная печаль лёгкой пеленой окутывала их души, что-то будила, о чём-то напоминал, куда-то манила. Потихоньку, но настойчиво заполняла лёгкая грусть душу и печально им было сидеть рядышком в молчании и как-то сладко от этого.
         Минут с двадцать тихонько сидели они, заворожено смотрели на пламя. Наконец Сиана громко вздохнула. Энергично тряхнула головой, будто хотела снять эту завороженность непонятной печали, и придвинулась ближе к Альваресу, стала осторожно снимать повязку с его груди. При мерцающем свете костра внимательно осмотрела рану, которая почти зажила. Осторожно едва касаясь, потрогала сам рубец нежным пальчиком. И радостно глянула ему в глаза, ясно улыбнулась, будто поздравляя с выздоровлением. От её нежного прикосновения, от этой волшебной улыбки, которая сделала и без того красивое лицо индианки, в освещении костра, не поземному прекрасным. Он вдруг вздрогнул, горячая волна вмиг прокатилась по его телу, ударила в голову и, как-то, неожиданно остро ощутил, насколько близкая, даже родная его сердцу эта молодица, что он пылко любит её и только её, и так крепко, как никогда, ни кого ещё не любил. Какой-то невыразимо большой, нежной, неведомой ещё до сих пор ему любовью.

         - Зажила, зажила. Спасибо тебе. Спасибо моя спасительница, - не отрывая от неё восторженных глаз, с теплотой и глубокой благодарностью в голосе сказал Альварес, нежно беря её пальчики в свою широкую ладонь.
         - Вот и хорошо, - тихо промолвила Сиана, почему-то смущаясь под его страстным масленым взглядом, и чтобы скрыть это, быстро отвернувшись, бросила повязку в огонь. И с преувеличенным любопытством, стала наблюдать, как она сгорает.
         Альварес нежно поцеловал руку Сианы. Она, ещё больше взволновавшись, попробовала высвободить её, но испанец мягким усилием удерживал и не отпускал. Их глаза встретились и её бархатно-чёрные пламенеющие очи, будто заглянули в саму его душу, вмиг перевернули там всё и вызвали неистовую бурю нежности. Он отдался чувству и ласкал, голубил её, и с такой кроткой нежностью, что потом и сам даже удивлялся этому. Сиана закрыв нижнюю половину его лица, жадно вглядывалась в любимые черты, ей снова показалось, что Боги таки смиловались над ней, и возвратили ей назад мужа. И так млея в сладких чувствах, утопая в его ласках, она отдалась пылко и страстно, как любимая и любящая женщина.