Солнце встает с востока. 85. Улыбка из уважения

-Тетя Валя не захотела разговаривать, потому что была расстроена возвращением Димы, а не потому, что плохо себя чувствовала, собственно, может, поэтому и заболела, - раздумчиво заметил Туренин.

-Глупости. Если б причина была в Диме, то она обязательно пожаловалась бы на него мне. А так…

«Я тоже не в восторге от него. Он - грубиян», - не раз говорила она тете Вале. Это и еще ее невинное любопытство сдружило Нину Николаевну с тетей Валей. Теперь ее возмутило то, что он сказал, что надо думать только о себе. Но Нина Николаевна не могла думать только о себе, она еще и о других думала. Это уже не грубость или фамильярность, что в данном случае одно и то же, а мировоззренческий спор, в котором Дима выступал олицетворением зла. Здесь уже недалеко до битвы конца. И все же в силу своего воспитания она терпела его выходки. А теперь еще согласилась, чтоб он искал им квартирантов.

Туренин не возражал.

Нина Николаевна часто болтала с Димой. Он же только раз видел его вблизи, но, занятый своими мыслями, не успел его разглядеть,  тогда же они перекинулся между собой парой слов. Так что о нем он знал больше по рассказам Нины Николаевны. По ним же составил о нем довольно смутное представление: что  тот не старый, почти юноша (но ему пятьдесят один год), а если так, то, каким же прожженным, мошенником высшей пробы надо быть, чтоб иметь десять квартир - и все же, считал его забавным. Еще он считал его другим, не таким, как он. Не потому что тот невоспитанный, а он, наоборот, пример для подражания. Здесь еще вопрос, кто лучше. Он говорил, мол, изучай матчасть, намекая на его национальность. Тогда Нина Николаевна становилась на Димину сторону. «При чем тут еврей?». Она говорила на эту тему очень долго и зло, заставляя думать Туренина, что она, как тот, такая же. Ему казалось, что они сговорились против него. Конечно же, он ошибался. И тут в нем закипала злость: «Из-за кого? Из-за чего? Я видел его всего несколько раз – на пальцах одной руки можно посчитать. Ты мне все уши про него прожужжала. Он уже не просто сосед, а какой-то герой любовник. Интересно, что там у него в этом смысле происходит, сколько у него побед  над бедными (несчастными) женщинами?»

Тогда Нина Николаевна сказала ему, что надо открыть квартиру, чтоб Дима сделал фото. Он успокоился и согласился.
 
Туренин видел, как тот вошел. Он остановился: «Здравствуйте. Мне разуться?» «Конечно», - сказал Туренин.

Дима нагнулся и начал расшнуровывать кеды.

-Вот кеды ношу, чтоб казаться молодым, - сказал он, как бы в оправдание за несколько минут в коридорчике.

Туренин сидел на обычном своем месте и не без любопытства следил за неловкими движениями его рук.

-Ну, по сравнению с нами, вы юноша, - отчасти находясь в заблуждении  насчет его возраста, а отчасти для того, чтоб польстить ему, произнес он.

-Хватит, - резко остановила его Нина Николаевна. Ей не нравилось, когда он начинал прибедняться, жалуясь на древний возраст или же на беспросветную бедность. Была у него такая фишка: он любил представиться дурачком «ничтоже сумняшеся», слепым червем, жуком навозным.

Она встала с табурета и, пока тот расшнуровывал кеды, стояла в двери, которая вела из столовой в коридорчик.

Потом все происходило в столовой.

В нем не было ничего, что привлекло бы к нему внимание: ни красоты, ни смелой мысли. И все же он заинтересовал Туренина. Он подумал: «Вряд ли, чтоб мы с ним когда-нибуть подружились. Разве что в детстве». Тут перед его глазами встал Павлик Цимошенко, когда они еще мальчиками сидели во дворе на табуретах под сливой, которая согнулась под налитыми плодами, рядом ведро с белым наливом, они едят яблоки и играют в шахматы. Или же когда учились в институте, Павлик в Москве в Высшем техническом училище. Это была остановка с широкой лавкой из крашеного бруса. Они одни на ней. Сзади, где сейчас статуправление, одноэтажный дом, слева  бывшая детская поликлиника, через дорогу пункт приема крови. Летом в полдень город казалось вымер. Ветер гонял пыль и обрывки газет по пустой улице. Они от нечего делать сидели и разговаривали.

-Денег, которые высылают мне родители, мне не хватает, -сказал Павлик.

-А стипендия?

-Какая стипендия? У меня тройки в зачетке. Я уже думал, не продать ли мне марки. За них мне могли бы дать тысячи две.

-Пускай родители продадут машину, - для него было открытием, что он троечник.

Тот молчал.

-У тебя высокий лоб. Ты, наверное, умный, - наконец, произнес он без всякой связи с темой их разговора.

Они и потом встречались, разговаривали. Но однажды он заметил, как тот вроде как стесняется его. А в другой раз, увидев его, начал прятаться. «Что за черт?» - подумал он. Тогда он объяснил перемену в его поведении тем, что он успешный предприниматель, а у того, всегда одержимого идеей получить хорошую работу, был нулевой результат. Позже Туренин нашел этому другое объяснение: мол, потому что Павлик еврей, а он нет.

Поэтому и с Димой они не могли быть друзьями.

И когда тот опять, уже при Туренине, начал учить Нину Николаевне жизни, а именно, что надо думать о себе, он сказал, грубо прервав его, что они разные.

Увидев Диму уже вблизи (поменявшись местами с Ниной Николаевной, он сидел напротив него, а она – чуть в стороне между ними, как рефери на ринге), он чуть не сказал вслух: «Да, он старый. Как же я ошибался насчет него. Он казался мне другим».

-Дима, почему ты не живешь в Израиле? – спросила его Нина Николаевна.

-В Израиле жарко, - ответил он.

Туренин громко хмыкнул. Дима внимательно посмотрел на него. У него восточный тип лица, которое ничего не выражало. И только губы, изгибаясь тонкими змеями, оживляли мертвое лицо. Но даже в улыбке ничего не было от еврея. Там больше невзыскательного таджика: если он улыбается, то только из уважения или, чтоб показать уважение.