Дело Пушкина6. Досье. Судьба справедливее человека

      
Данное произведение предназначено для аудитории 18+ 


       Еще немного, и он бы сорвал крупный куш – унаследовал и титул, и состояние своего сюзерена, причем и тут старался обставить дело так, как будто это было решением исключительно его возлюбленного. Однако, вот незадача:
       «Итак, вам не позволяют отдать мне свое состояние, пока вам не исполнится 50 лет. Вот уж большая беда: закон прав, к чему мне расписки и бумаги, и документальные заверения, у меня есть ваша дружба, и, надеюсь, она продлится до той поры, когда вам исполнится пятьдесят, а это дороже, чем все бумаги в мире».
       Кратенькая приписка после вышеприведенного пассажа сдает молодого человека с потрохами: «К тому же, говорят, что холера в Италии уже почти исчезла, может быть, вы поедете туда, глаза там очень большие и очень черные, а сердце у вас чувствительное, так что… (окончание письма отсутствует)», - кисло добавляет он, он растерян, ему приходится верить дипломату на слово…
       После неприятного известия письма становятся несколько суше, молодой человек манкирует своими обязанностями, пишет короче, реже, чем желалось бы влюбленному послу. Интенсивные любовные излияния возобновляются в ответ на подношения; попавший на крючок неюный воздыхатель старается предугадать желания аманата – по всем законам жанра. Что до усыновления – как мы знаем, Геккерен сумел достичь одного: пристегнуть свое имя к имени молодого любовника, - да и то лишь по истечении года. Жорж, который уши прожужжал о счастии носить гордое имя своего сюзерена, запрыгал и заюлил:
       «…Нежность — чувство, столь неотрывно сопутствующее благодарности, и оттого я люблю тебя больше, чем всех своих родственников вместе, и не могу долее откладывать это признание…», - и пр.
       Однако этот скудный плод изощренных интриг никаких прав на состояние «папика» ему не давал, хотя барон известил о появлении нового члена семьи всех своих родственников. Те почему-то остались не слишком довольными.
       А теперь поговорим о карьере «милого друга» Дантеса, традиционно считающейся удачной.

       Красавец Поль Астье, персонаж «Бессмертных» Альфонса Доде, которого искривленным носом напоминает наш Жорж Дантес, - авантюрист и прощелыга, небрезгливый и не рассуждающий. Он всеми силами пытается разбогатеть. Но любые его начинания идут прахом, словно кривой нос неизменно уводит молодого архитектора с нужной дороги...

       Поступив 17-ти лет в Сен-Сир, Дантес был вынужден через 10 месяцев бросить военное заведение. В Пруссии карьера не заладилась: молодому человеку светил только чин унтер-офицера, что побудило его уехать в Россию. Провидение (или дьявол) послало ему Геккерна – руку протяни… но между ним и состоянием голландца встал закон и… отменное здоровье старого проходимца, тот прожил еще полвека. Дантесу пришлось самому наживать капитал; унаследовал он имущество любовника, будучи уже 72-летним старцем. Будем надеяться, что за долгую жизнь, которую двое мужчин прожили в теснейшей связи, Жорж Дантес искренне привязался к голландцу, который для прихотей «приемного сына» пожертвовал честью, местом посла, обустроенной жизнью в России, а после оказывал помощь во всех начинаниях.
       Карьера, о которой юный офицер так заботился, не задалась и в Петербурге: после дуэльного скандала царь вышвырнул «шуана» из России; он уезжал, разжалованный, обремененный нелюбимой женой-бесприданницей, старее его четырьмя годами… Милый Жорж, выплясывая во дворцах Петербурга, рассчитывал на более лакомую добычу; перед катастрофой ухаживал он за богатой невестой Барятинской... Позже из бедного Дмитрия Николаевича (помните это его: я готов застрелиться) два лиса, старый и молодой, нудно и мелочно выдаивали скудные струйки – не в пример бессеребреннику Пушкину, - вплоть до судебного разбирательства уже после смерти Екатерины Николаевны. В конечном итоге материальные претензии Геккерена к семье покойной жены были отклонены.
       Он вернулся в Сульц (по его собственному определению, гнусную дыру, где нет никаких развлечений), и тихо и неприметно прожил десять лет в качестве «помещика-капиталиста». Геккерн, будучи в 1842 году аккредитован при венском дворе, попытался реанимировать карьеру «милого друга». Дантесы прожили в Вене зиму и, несолоно хлебавши, вернулись в родной город. Через несколько лет был он избран в Генеральный совет департамента – орган местного самоуправления, который в то время обладал преимущественно консультативными полномочиями, - заместо ушедшего на покой папеньки. Затем, молодой, энергичный, стал его председателем, а там и до мэра дослужился – должности, впрочем, во времена короля-гражданина не слишком значительной по причине тотальной подчиненности префекту и субпрефекту.
       Но наконец - взошла она, звезда пленительного счастья! 
Как Ругон-Маккары в одноименном романе Золя, этот провинциал, почуяв своим кривоватым носом ветер перемен, сделал ставку на февральский переворот и новые власти.
       «Бывают положения, из которых извлекают выгоду только люди с запятнанной репутацией», - Эмиль Золя.
       В 1848 году Дантес был избран в парламент от родного округа среди 12 депутатов, причем получил наименьшее число голосов. Прыгнул в последний вагон, так сказать.
       В Париже Дантес-Геккерен сближается с Тьером; возможно, обаятельный полу-француз пришелся по вкусу тому, с кого Бальзак писал своего Растиньяка. Это были родственные души, а репутация бретера здесь, во Франции, послужила на руку убийце Пушкина. Тьер, послав вызов депутату Биксио, в качестве дуэльного арбитра выбирает нашего знакомца Дантеса. Карьера его идет в гору, его снова избирают в члены Учредительного собрания, он мелькает всюду, его узнают, представляют как «решительного господина»…

       Удивительно, как осторожный до молчалинской уклончивости Дантес умел создать себе репутацию отважного человека. Никакой «решительности», никакой храбрости, бравости не было и в помине. Ловко прикрываясь приемным отцом, он не спешит на Кавказ; едва запахло жареным, увольняется из Сен-Сира; Пушкину понадобилось несколько месяцев, дабы вытащить «решительного господина» к барьеру; рассказы об участии в партизанской борьбе под знаменем герцогини Беррийской - банальная ложь. Предание семейства Дантеса о том, как их прадед своим могучим телом прикрыл одного из приставов, когда 15 мая 1848 года рабочие попытались разогнать Учредительное собрание, зыбки и не подкреплены ни одним другим свидетельством, как и байки о пресловутом шуанстве. Литография Франсуа Бономма, изображающая события 15 мая, которую Метман выдвигает в качестве иллюстрации к происшествию, крайне обильна и мелкофигурна. Кто там кого прикрывает, разобрать невозможно.
       Счесть же заслугой Дантеса участие в поединке в качестве секунданта – и вовсе странно. Арбитр жизнью не рисковал; при всей свирепости законов, ограничивающих дуэлянтов, на практике их применяли крайне скудно, а вот получил Жорж Дантес, войдя в доверие к одному из влиятельнейших лиц в государстве, немало. И удивительно закольцевала его карьеру судьба, когда в 1871 году он снова, как 40 лет назад, оказался на площади среди офицеров-монархистов, протестующих против Парижской коммуны. После первого залпа толпа разбежалась.
       Как, должно быть, досадовал Дантес-Геккерен на карьеру, опять полетевшую в тартарары, если пошел на подобное безумство, и как должно быть благодарил он судьбу, в очередной раз сохранившую его лживую, скудную, эгоистичную жизнь – до патриарших седин – какие и не снились Пушкину…

       Но это будет потом, а пока, в 1851 году, кривоватый нос подвел «милого друга». Унюхав свежие веяния, Дантес-Геккерен задумал продать республику новому хозяину Франции – Бонапарту, когда-то так ненавидимому им, роялистом, - но оказался никудышным коммерсантом. 1 декабря, явившись к будущему Наполеону III, он предложил помощь и участие в заговоре от имени графа Фаллу. Принц-президент любезно выслушал Дантеса, оставил обедать и ни слова не сказал о том, что переворот назначен на ближайшую ночь. Один из приближенных французского императора рассказывал, что одураченный Геккерен был в бешенстве, когда наутро узнал, что государственный переворот свершился – без него. На следующий день Тьер был арестован и выслан из Франции; Фаллу, немного времени спустя, удалился от дел в свое поместье.
       В утешение и за преданность новый хозяин одарил Жоржа Геккерена креслом пожизненного сенатора: Дантес одним из первых перешел на сторону Бонапарта. Однако единственным серьезным делом, порученным новоиспеченному сенатору, была миссия к трем государям: Наполеон III в обмен на лояльность просил поддержки у дворов России, Пруссии и Австрии. Миссию свою Дантес выполнил, но на этом его активное участие в политической жизни страны закончилось. Сенат был органом чисто представительским:
       «Не имея непосредственного отношения ни к законодательной, ни к исполнительной, ни к судебной власти, Сенат выполнял неопределенную функцию «оберегать конституцию», разъяснять и в некоторых случаях дополнять ее… наполеоновский Сенат… в течение двух десятилетий являл картину полной бесполезности и оторванности от жизни: он не изучил ни одной проблемы эпохи, ни разу не прислушался к общественному мнению, не предложил ни одного улучшения и ни в одном вопросе не проявил инициативы. Сессии его проходили совершенно незамеченными… Общий облик Сената Второй империи метко очертил Проспер Мериме, описывая свое волнение перед одним из выступлений в высоком собрании: «Я, впрочем, успокоился, вспомнив, что передо мною 200 дураков, и что нечего перед ними волноваться», - Л.Гроссман.
       Экономический рост, который начался с первых лет существования Второй империи, открыл перед «милым другом» другие возможности; отставленный от серьезных политических дел, Дантес занялся личным обогащением. По словам Луи Метмана, «благодаря его близости к братьям Перейр, он был в числе первых учредителей некоторых кредитных банков, железнодорожных компаний, обществ морских транспортов, промышленных и страховых обществ, которые возникли во Франции между 1850 и 1870 годами». Внук объяснял финансовые успехи деда «практическим чувством действительности». Вот что-что, а «практическое чувство» Жоржа Дантеса никогда не подводило. Колоссального богатства он не нажил, но к концу жизни (учитывая состояние покровителя, которое «милый друг» много лет отрабатывал как кокотка) считался человеком небедным.

       Однако его кривой нос упорно ловил не тот ветер. Он так усердно выказывал свою преданность Наполеону, что когда Империя рухнула, и друг Тьер пришел к власти, нечего было и думать о каком-то политическом возрождении его карьеры. С отчаяния он снова сделал не тот ход: поучаствовал, как мы знаем, в прогулке монархистов, едва не попал под пули и в конечном итоге отошел от политических дел навсегда. Под конец жизни Дантес-Геккерен промышлял мелким шпионажем. Впрочем, карьерой своей, по свидетельству внука Метмана, остался доволен и не раз говорил, что «не будь этого несчастного поединка, его ждало незавидное будущее командира полка где-нибудь в русской провинции с большой семьёй и недостаточными средствами»…
       Пушкинист А.Ф. Онегин через полвека после дуэли спросил бывшего кавалергарда: «Но как же у вас поднялась рука на такого человека?!» Дантес ответил не то с недоумением, не то с негодованием: «Как? А я? Я стал сенатором!»
Что это? Бахвальство, глупость или цинизм кривоносого Поля Астье, для которого нет ни жалости, ни раскаяния? Отрывок из дневника цензора А. Никитенко:
       «Проходя под колоннадой кургауза, я часто встречаю человека, наружность которого меня постоянно поражает своей крайней непривлекательностью. Во всей фигуре его что-то наглое и высокомерное. На днях, когда мы гуляли с нашей милой знакомой М. А. С. и этот человек нам снова встретился, она сказала: «Знаете, кто это? Мне вчера его представили, и он сам мне следующим образом отрекомендовался: «Барон Геккерен (Дантес), который убил вашего поэта Пушкина». И если бы вы видели, с каким самодовольством он это сказал, - прибавила М. А. С., - не могу вам передать, до чего он мне противен!» И действительно, трудно себе вообразить что-либо противнее этого некогда красивого, но теперь сильно помятого лица с оттенком грубых страстей».
       Раз за разом его обвиняли, он видел брезгливость на лицах, видел растерянность в глазах бывших знакомых. Не мог же он не чувствовать лисьим загривком взгляды вслед!.. От него требовали ответа: как ты мог? и вот эта лихость: ну да, убил, - ничто иное, как бравада и присущая лису склонность к самооправданию: ведь его же тоже могли убить. Что бы ни происходило, он, Дантес, всегда был прав.
       А.Н. Карамзин:
       «…Он с жаром оправдывался в моих обвинениях… показал копию страшного пушкинского письма и клялся в совершенной невинности. Более всего отвергал он малейшее отношение к Наталье Николаевне… Он прибавил, что оправдание может прийти только от г-жи Пушкиной; когда она успокоится, она, может быть, скажет, что я все сделал, чтобы их спасти, и если мне не удалось, то вина была не моя…»
       Задавался ли он вопросом: что особенного в убитом им человеке, и почему его, убийцу, так ненавидят? Я думаю, задавался... Он видел и людскую боль, и гнев. Но лис в овечьей шкуре склонен интерпретировать события по-своему. Удовлетворив наклонности мелкого хищника, он пытается оправдаться, оправдания – маска, натянув которую, он начинает верить себе самому. Слабый, податливый, «милый друг» Жорж рисовал у себя в голове картинку, где он всегда прав, где вина всегда не его, и где у него всегда все замечательно.
       И только изредка у него прорывалось, как в Баден-Бадене, в 1837 году: после России все кажется petit et mesquin (ничтожным и мелким)…
       И когда говорят, что нет справедливости на свете, я вспоминаю все того же Дантеса. Там, где люди оказались бессильны, отомстила судьба. Его дочери убийство, совершенное родным отцом, стоило рассудка. Странная прихоть рока – французская девочка забрела на страницы русской книги, и точно гамельнский крысолов, поэт увлек дочь своего убийцы на край пропасти, где все было призрачным и волшебным; она бродила, как в зачарованном лесу, а очнувшись, ужаснулась и вынесла отцу приговор. И странно было видеть постаревшему Дантесу диковинный аналой в собственном доме, где вместо Евангелия лежали томики русских стихов, а вместо иконы стоял портрет, и с этого портрета смотрел на него тот, в кого он однажды стрелял на Черной речке. И волосы шевельнулись на его голове - словно призрак встал из могилы, - а когда, овладев собой, он шагнул к дочери, та оттолкнула его, и в глазах ее была пустота, и вслед за чужими она назвала его убийцей...
       Я не думаю, что отец отправил Леони в сумасшедший дом в полном здравии, желая заткнуть дочери рот. Дантес был достаточно чадолюбив, не стоит делать из прощелыги злодея; да и наследственность Гончаровых, увы, была не без изъяна. Но тем больней, вероятно, была для него измена младшей дочери и неожиданное воскрешение, пришествие того, кто давно истлел. Нет… судя по бесчисленным оправданиям, судя по отчаянной браваде человека озлобившегося: да, я убил! – Дантес переживал смерть поэта, деверя и мужа женщины, в которую так некстати когда-то влюбился, мучительнее, чем пытался изобразить.
       Еще цитата. Французский писатель и драматург Поль Эрвье:
       «В течение нескольких лет, каждый вечер около шести часов, я видел, как по салонам Клуба, куда я приходил читать газеты, проходил похожий на бобыля высокий старец, обладавший великолепной выправкой. Единственное, что я знал про него, так это то, что за шесть десятков лет до этого (да, в таком вот дальнем прошлом!) он убил на дуэли Пушкина. Я лицезрел его крепкую наружность, его стариковский шаг… и говорил себе: «Вот тот, кто принёс смерть Пушкину, а Пушкин даровал ему бессмертие, точно также как Эфесский храм - человеку, который его сжёг».
       Слава Герострата – Дантес, точно мрачный спутник огромной планеты, навеки привязан к орбите Пушкина. Мог ли он подумать, что в далекой России, которую он некогда попытался взять нахрапом, как недалекую дворовую девку, каждый ребенок, старик, взрослый будет знать его – дантесово - имя, как каждый христианин знает имя Иуды. Он пригвожден к позорному столбу, как Иуда – к осине. Красное на белом. Снег. Кровь.

       Когда говорят, что нет справедливости на свете, я вспоминаю Дантеса, и то, как причудливо, садистски изощренно отомстила ему судьба - и тогда мне становится спокойней. Справедливость на свете есть.