Когда на душу сходит благодать

   
                Колька

На огневой позиции, в замаскированном слоем дёрна полевом укрытии-блиндаже, грелись у печки-«буржуйки» пятеро бойцов. Голодные, заросшие щетиной, с ввалившимися глазами. Они выживали , мечтали о воде, о куске хлеба, преодолевали иссушающую организм жажду. Надеялись, что их не бросят умирать здесь, озлоблялись, теряя порой человеческий облик от безысходности.

Так и не дождавшись подкрепления, доведённые до отчаяния, трое бойцов ночью решили выйти из укрытия в поисках еды. Отошли  немного и наткнулись на вражеский отряд из пятнадцати человек. Двое сразу же отказались идти в атаку, чтобы прорваться , и вернулись в блиндаж. Только Колька-старшина,  белобрысый худосочный паренёк небольшого росточка, принял неравный бой, прикрывая отступивших товарищей.

Он справился,  преодолел.  Перешагнул грань между жизнью и смертью.  Ему  помогла вера в то, что  сражается за свою Россию,  святую Русь,  православие.

Это  тем, кто в тылу, ещё не ясно — в ад или в рай после смерти, а для Кольки уже открылась дорога в рай.

Он вернулся с запасом  оружия, сбросил его на пол, присел в уголке, молчал,не в силах разжать сцепленные пальцы,  смотрел пустыми глазами в потолок. Бойцы притихли, не решаясь его тревожить.

Земля задрожала от сильного взрыва, совсем рядом обрушился вражеский снаряд, потом ещё и ещё.

— Господи, помоги… не остави… — шептали непослушные губы.

Парнишка лет двадцати с седыми волосами размашисто перекрестился. Сквозь крохотное окошко в обшитой досками и затянутой маскировочной сеткой стене он увидел, как по открытой местности, по раскисшему от дождей полю, к ним бегут два священника. Один — долговязый, с брезентовым рюкзаком за спиной и пластиковыми баклагами с водой в руках. Другой — низенький, с округлым добродушным лицом, — не пригибался вовсе. Он то и дело поскальзывался в грязи, проваливался по щиколотку в жидкое месиво, крепко прижимая к себе большую икону.

Земля снова и снова вздрагивала от взрывов, осыпая святых отцов чёрными комьями и осколками. Спешившие им навстречу бойцы видели искажённые гримасой страха побледневшие лица стариков, расширенные от ужаса глаза.

«Как же так? — недоумевали парни. — Даже командиры не рискуют сюда зайти, а они бегут поддержать…»

Ребята жадно глотали воду, набросились на принесённые продукты. Лишь Колька сидел на полу, раскачиваясь, как маятник, из стороны в сторону,  тихонько подвывая.

Отец Нифонт, тот, что сберёг икону, подошёл к нему, обнял, заглянул в глаза, побелевшие от боли и отчаяния, предложил покаяться, исповедоваться. Колька дёрнулся, как от удара, заплакал, размазывая слёзы по впалым щекам.

— Батюшка… я убийца! Положил их всех, понимаешь? Иначе бы не выжил…

Колька вскочил, сжал кулаки, кричал что-то бессвязное. После остыл,  с трудом удерживая кружку, припал сухими губами к  воде,  выжидательно уставился на священников.

— Воюя со зверьём, главное — самому не стать зверем, — проронил духовник. — А на войне как на войне… убийство, когда человек защищает свою Родину, не вменяется ему во грех.

Колька опустился на колени перед иконой, а вот подняться сразу не смог…

— Господь тебя коснулся, — улыбнулся отец Нифонт.

Длинная, протяжная канонада разорвала воздух . Снова взрывы, снова шквал огня.

 Служители Божии не могли взять оружие :вера и сан  не позволяли стрелять в людей.  Они помогали заряжать пустые рожки автоматов. Пытаясь перекрыть шум обстрела, надрывая горло, отец Алипий кричал:

— Не материтесь! Промахнётесь! — и крестил мальчишек дрожащей рукой.

Мироточила,  благоухая, прислонённая к стене икона Божией Матери…


P.S. Отсутствуют точные данные о том, сколько священников находится на фронте и как много погибло… Они едут на передовую, на позицию «Ноль», за свой счёт.  Если погибают — страховка не предусмотрена…



                Фронтовая молитва.



Пасха — время, когда весь мир замирает в ожидании чуда. Время покаяния и прощения.

Чуть полноватый, с округлым добродушным лицом, священник Нифонт сидел рядом с водителем, бережно прижимая к себе увесистую сумку, наполненную праздничными куличами. Покрытый въевшейся песчаной пылью УАЗик нёсся на полном ходу по разбитой грунтовке, то и дело подпрыгивая на ухабах и объезжая воронки. Мелькали опалённые почерневшие деревья, стаи ворон кружили на месте недавних боёв, сквозь тучи проглядывало унылое, заплаканное солнце.

Долговязый отец Алипий, разместившийся на заднем сиденье, тихонько ойкнул и чуть не уронил образ Казанской Богоматери, когда машина в очередной раз подпрыгнула и он ударился седой головой о крышу.

— Что, отцы, прорвёмся? — улыбнулся румяный паренёк-водитель, рассматривая в зеркало напряжённые лица священников. — Немного ещё, потерпите, скоро в расположение прибудем, ребята вас ждут.

— А как же, сынок, пробьемся, с Божьей помощью, — отозвался отец Нифонт и перекрестился.

— Воздух! — закричал водитель. — Держитесь! — и прибавил газу.

Машина мчалась под перекрёстным огнём, сквозь плотную пелену едкого дыма, почти при нулевой видимости, виляя, пытаясь уйти от шквала разрывающихся снарядов. Святые отцы вжались в сиденья, испуганные, с побледневшими лицами, стараясь удержаться, то и дело больно ударяясь о стекло и двери.

— Бегите в ,,зеленку"*, прячьтесь! — перекрикивая шум, скомандовал боец.

Машина резко затормозила. Священники,  подхватив сумки и чудотворную икону, суетливо распахнули  дверь и побежали в лес. Через несколько мгновений  они увидели, как  УАЗик загорелся огненным факелом. Раненый водитель с обожжённым лицом и руками выпал из машины и неподвижно лежал на дороге.

Отец Нифонт и отец Алипий бросили сумки, наскоро прикрыли тряпицей икону и уже собрались бежать на помощь, но снаряды разрывались так часто и близко, что священники, не сговариваясь, разом упали на землю. Их лица осунулись, посерели. С расширенными от ужаса глазами, замирая,  слышали ,как   воздух наполнился пронзительным гулом разлетающихся осколков, будто мир вокруг обрушился. Они молились, выжидая, когда всё стихнет, когда  хоть на мгновение перестанет содрогаться израненная земля. Вокруг  с сухим треском  падали, ломались, как спички, пылающие деревья. На месте взрывов зияли почерневшие воронки.

— Я — триста! Я — триста! Нужна эвакуация! — звал  из последних сил водитель.

Они решились. Передвигались ползком по растерзанной сухой земле, прикрывая голову руками, повторяя: «Господи, спаси!», крестясь. Не положены были священникам ни каски, ни бронежилеты, способные привлечь вражеские беспилотники, — вся надежда на Бога да на славословие…

— Держись, сынок! — хрипло кричал отец Алипий, приближаясь к линии огня, сплёвывая грязный песок, осевший во рту. Дрожащие от напряжения пальцы до боли вдавливались в землю, помогая продвигаться быстрее.

— Ползи к нам, давай, родной, ползи! — вторил ему отец Нифонт, протирая морщинистой рукой слезящиеся от дыма и песка глаза.

Водитель услышал их, перевернулся на живот, опираясь локтями о землю, медленно подтягивал тело вперёд. Казалось, время замедлилось,  наблюдая за этой схваткой на выживание.

Они справились, сумели укрыться в зелени кустов и деревьев.

До позиции оставалось метров двести. Искалеченный боец, волоча ноги по земле, держался за священников, старался не стонать громко. Их заметили: навстречу из блиндажа спешили две женщины в камуфляже. Высокая, передвигалась как пантера, как дикий зверь, который чувствует опасность и умеет её избежать. Вторая, щуплая, скорее напоминала неуклюжего подростка,  бежала, спотыкаясь, распахнув наивные голубые, как лесные озёра, глаза. Вместо армейских ботинок на ногах у неё были пластиковые сабо — розовые, совсем не подходящие к  военной форме.

Женщины перевязали водителя, подхватили под руки и потянули  в укрытие. Священники, гружённые сумками с продуктами, старались не отставать.



                Исповедь.    

— Ну что, девчонки, — скрывая волнение, произнёс командир подразделения, — сегодня вы работаете в составе штурмового отряда, это приказ! Сейчас инструктаж, вечером замените погибших. Ясно?

— Так точно! Служим России! — по-уставному слаженно ответили женщины.

— И обувь сменить! Распустились совсем, — сердито выговаривал он, рассматривая розовые сабо на ногах Светланы.

Отец Нифонт и отец Алипий возились возле стола, выкладывая помятые куличи рядом с образом Богородицы, зажигали свечи. Запахло ладаном и выпечкой. Ваниль растревожила память о доме, играла улыбкой на губах, возвращала в счастливое детство. Родные сегодня празднуют Пасху.

Обещанное перемирие не состоялось. Атаки лишь затихали на время, но не прекращались. Из штаба поступил приказ подавить огневую точку врага — без прикрытия артиллерии.

Отслужив молебен о тех, кто не вернулся, святые отцы исповедовали и причащали бойцов.

Мужчины склоняли головы, скупо, без эмоций каялись в грехах, получали кулич и отходили. Когда дошла очередь до женщин, возникла заминка. Ирина, высокая, с холодным уверенным взглядом, — вдруг заплакала навзрыд. Отец Нифонт подошёл к ней, положил руку на голову, стал читать молитву. Женщина судорожно всхлипывала, снова и снова переживая ночную трагедию. Разбомбили почти всю их группу, она собирала с выжившими бойцами  останки погибших, ребят, с которыми  еще вчера делила хлеб, воду и страх.  Хотелось кричать, выть, но боль застряла где- то в груди.

— Молись, молись, раба Божья Ирина, — уговаривал святой отец.

Обнял, погладил по спутанным волосам.

Она посмотрела на батюшку серыми, полными слёз глазами и вместо молитвы  запела :

И, глядя ангелом с неба на землю,
Выберу нам с тобой место в тепле.
И, глядя ангелом с неба на землю,
Выберу нам с тобой место в тепле
Голосу сердца и разума внемля,
Я упаду, но поближе к тебе.
И через день возвратившись сиренью,
Я обниму тебя , кроной шумя.
Ты будешь знать, что я твой добрый гений
Я буду знать, что ты любишь меня.

Выводили её потрескавшиеся сухие губы.

— Оставьте, святой отец, шок у неё, не отошла ещё, — раздался голос командира.

Возился, стонал заснувший  раненый водитель. Лик Казанской Божией Матери излучал скорбь и красоту сквозь пелену слёз, словно само воплощение страдания.

Батюшка перекрестил женщину, окропил святой водой, стал читать акафист Спасителю за здравие.

 Худенькая Светлана,  похожая на несуразного растрёпанного воробышка, с позывным «Пиаф»,  крестясь дрожащими пальцами,  исповедовалась отцу Алипию. Торопилась,  будто боялась не успеть, упустить главное. Девушка нервно поправила розовые сабба, продолжила говорить быстро, словно боялась молчания.  Он, привыкший  к страшным историям, содрогался от ее переживаний : несколько дней Светлана   пряталась от врага под трупами товарищей. Без еды, довольствуясь лишь дождевой водой… Как она это вынесла? Даже мужчины ломались, а  маленькая, хрупкая девушка…

Господь простит этой «пташке» все грехи: за то, что выносила под огнём раненых, спасала жизни, за то, что живот у неё в шрамах от операций, что надорвалась от тяжестей… За то, что мужчины не могли смотреть на это ,,уродство"  отворачивались и бросали её.

               
                Мольба.


Темнело.

Бойцы стояли перед блиндажом, обнявшись, и как заклинание повторяли хором, раз за разом:

— Все ушли, все вернулись! Все ушли, все вернулись!

Камуфляж на руках и ногах перетягивал красный скотч — знак штурмовиков. Их боялись. Элитное подразделение сокрушало  врага, наводило  панику, принуждая сдаваться без боя.

Женщины… Они прошли лишь инструктаж: одна — наводчица, другая — снайпер. Теперь — штурмовики.

Отец Нифонт вышел проводить отряд, обнял девчонок. В темноте они не могли разглядеть его лица, лишь почувствовали на своих щеках его слёзы.

Подошёл с иконой отец Алипий, благословил, крестил их спины, плакал,  причитая:

— Да что же это? Господи…

Упал на колени в притоптанную молодую траву, зашептал совсем другую, фронтовую молитву:


Если погаснут далекие звезды,
Высохнет весь мировой океан,
Если спасать этот мир будет поздно
Он через час превратиться в туман.
Даже уже в раскаленной пустыне,
В той, что когда-то мы звали «Земля»
Знаю, что сердце твое не остынет,
Я буду знать, что ты любишь меня…



    Случайный шорох, треснувшая под ногами сухая ветка, могли выдать группу.  Они продвигались в молчании, лишь сердца с надеждой бились в ритме молитвы...

*,,зеленка"- лесополоса.

         Песня ,,Вечная любовь» автор и исполнитель Денис Майданов.