Азбука жизни Глава 10 Часть 329 Можешь мне объясни

Глава 10.329. Можешь мне объяснить?

— Ты никогда не задавала вопросов, внученька. Даже в детстве. Всегда сама искала ответы, ограждая нас с Мариночкой.
—Удивительно не это, бабуля. Удивительно то, что происходит сегодня…
—Это было неизбежным. Посмотри, как они стараются преподнести эту информацию о насилии по центральному телевидению.
—Как бы смакуют, Ксения Евгеньевна, — тихо вставляет Николай, появляясь в дверях гостиной. — И тебе не спится?
—Я никогда не включаю телевизор. А Дианочка весь день читала новости и смотрела. Я только вечером, когда мы прилетели в Лиссабон, увидела… весь этот кошмар. — Делаю паузу, собирая слова. — Нет, шока у меня не было, родные. Было другое. Казалось, мир, увидев такое, должен в одночасье поумнеть. Опомниться. А ничего не происходит. Воровать, лгать и притворяться продолжают. Как и прежде.

— Ты иногда одним словом можешь поставить всё на место, — говорит Вересов, его взгляд тяжёлый и понимающий. — Вот и говори, родная. Выскажись.
—Ты о чём, Вересов?
—Ты, обращаясь к Николаю, начинаешь улыбаться. Чтобы уйти от ответа. Но сейчас уходить некуда.

Я смотрю на бабушку.
—Ты слышала, что я вчера вечером, умоляя Диану выключить телевизор, сама от собственного голоса напугалась? В нём был не страх, а… бессилие.
—Нет, не слышала. Но я, как никогда, понимала, что происходит. Хотя даже Дианочке не захотела отвечать.
—А что можно было объяснить? — спрашиваю я, и вопрос повисает в воздухе, острый и риторический. — Здесь только два варианта, когда видишь, что люди не защищены. Что в твой дом в любой момент может прийти нелюдь. Надругаться. Убить. Или ты смиряешься с этим как с данностью. Или… начинаешь строить свои стены. Высокие. Крепкие. И живёшь внутри, делая вид, что снаружи ничего нет.

— Виктория, ты сама не раз говорила, объясняя, почему среди нас никогда не бывает разговоров о низости. Что политологи говорят об этом только потому, что это их профессия. А нам… нам незачем в этом копаться.
—Конечно, бабуля. Как ты всегда мне говорила: каждый должен заниматься своим делом. Причём — профессионально. Тогда и не будет такого идиотизма, за которым мы наблюдаем уже много лет. Достаточно одного интернета. Того беспредела, который там творится. Если такие, как наш гений Александр Андреевич и его коллеги, создали его — в совершенстве! — то мгновенно весь мусор человечества, все мошенники, его заполонили. Вот и происходит этот… беспредел. Системный, тотальный.

— Ты требуешь от Ксении Евгеньевны ответа, — мягко замечает Николай, — а сама понимаешь, что происходит, не меньше её.
—Она всегда всё понимала, Николай, — говорит бабушка, и в её голосе — горькая гордость. — Почему, Ксения Евгеньевна, пройдя в семнадцать лет по некоторым редакциям Санкт-Петербурга, наша девочка всех удивила? Когда на её вопрос в Союзе писателей, в какое издательство обратиться, ей посоветовали: «В любое».
—Тогда я удивилась, Николенька, такому короткому ответу. Но через какое-то время, познакомившись — с подачи Адочки — с самым, как оказалось, неприятным для «представителей» Союза писателей главным редактором, я заметила, какое вызвала в них неодобрение. И неприятие уже ко мне лично. И только потом поняла причину.
—Что издаться в Санкт-Петербурге тебе было практически невозможно, — завершает Николай. — Наша Красавица, да ещё и умница, тогда прошлась не только по кабинетам директоров заводов и главных инженеров, но и по издательствам. Используя своё уникальное очарование и обаяние. И везде натыкалась на одну и ту же стену.

Николай, как всегда, сводит всё к лёгкости, к своей сдержанной улыбке. А что ещё остаётся умному, самодостаточному мужчине, хорошо воспитанному с рождения в той среде, в которой он рос? Да, его родителям, как и моим, было некогда им «особенно заниматься» — в том смысле, в каком это понимают сейчас. Они много учились и работали. И я уверена: никто в его присутствии никогда не опускался до разговоров о том разбое, который начался, особенно после 1991-го, когда в России объявили капитализм. Только он мгновенно стал бандитским и воровским.

Но другого и не бывает. На фоне идиотизма и распущенности — вещей неразделимых — мы и наблюдаем сегодняшнюю картину мира.

И что здесь, в самом деле, объяснять? Всё и так лежит на поверхности. Как грязь после дождя. Её можно не замечать, перешагивать, но от этого она никуда не денется.