Предметы и их сущность

 В моих ранних воспоминаниях сохранился хоровод склонённых надо мной лиц, улыбки, смех, эхо незнакомых звуков, я не понимаю речи, но учусь узнавать голоса. Мир кажется засвеченным, а пребывание в нём — счастливым.
Следующие события походили на полёт космического зонда в межпланетном пространстве. Мимо меня проносились неопознанные объекты, необъяснимые явления, близкие и далёкие лица. Память делала заметки, фиксировала информацию для того, чтобы на следующем витке детализировать, а может быть, если повезёт, то и расширить мой кругозор. Из разговоров взрослых к детсадовскому возрасту я уже знала, что все люди на Земле мечтают о космосе, и всё прекрасное и неожиданное, казалось мне, было родом именно оттуда. По вечерам родители выводили меня во двор посмотреть на спутник — крошечную звёздочку, затерявшуюся в чёрном небе среди неподвижных светил. Чем дальше от лунного диска, тем гуще роились мерцающие точки и искрящиеся пылинки, образуя раскинувшийся через весь небосклон нескончаемый узор Млечного пути.

Одна яркая точка оказалась непоседой. Двигаясь от звезды к звезде, здороваясь и прощаясь на ходу, она подобралась к горизонту и в конце концов растворилась в свете уличного фонаря. В абсолютной тишине раздался голос отца:
— Человек покорил космос, теперь дело за вами!
«Чего...? — я представила свою детсадовскую группу. — За нами? И за мной, что ли тоже?» Почувствовав, как земная ось дрогнула под ногами, я на всякий случай заглянула в отцовские глаза, ища подтверждение услышанному. Торжественность момента и засвеченное в блин электрическим светом лицо не предполагали досужих разговоров. «Так это ж совсем другое дело!» Мой «звездолёт» понёсся с космической скоростью к границам познаний. «Как же я сразу не сообразила: если бесхозный спутник суетится там наверху, ещё никем не осёдланный, то, что здесь делаю я? Просто топчусь на месте!» Одного взгляда на свои маленькие ручки и ножки было достаточно, чтобы понять: топтаться придется долго. Это была совершенно невозможная история, с которой я не хотела иметь ничего общего.
Шестидесятые — какое прекрасное время! Мир переживал период ярких открытий, и я пошла вместе с ним рука об руку к разгадке сущности мирового порядка. Жизнь менялась прямо у меня на глазах. Ещё вчера на нашей улице едва можно было встретить грузовик, а теперь звенели новенькие трамваи, пахнущие свежей краской и дерматином. Пара милых дворняжек побывала в космосе, и мне пообещали, что следующими полетим мы — люди.
— Маруся, хочешь стать космонавтом? — однажды спросил меня дедушка Федя.
Представив себя на страницах газет вместе с Белкой и Стрелкой, решила, что, пожалуй, соглашусь: «Ясно, миром правят перемены к лучшему!» Мне захотелось жить быстрее, чтобы завтрашний день наступил уже сегодня, потому что ожидание прекрасного будущего слишком утомительно для ребёнка шестилетнего возраста. Присмотревшись к ближайшему окружению, я начала делить людей на способных сопереживать моим убеждениям и безразличных к ним.
Почему не все люди бывают добрыми? Почему не все дни счастливые? Почему так хочется верить в существование Волшебной Земли, где все мечты сбываются и нет ничего невозможного для меня и моих друзей? Вместе с ними мы должны будем отправиться на поиски настоящего счастья.

Первым образцом Человека счастливого будущего в моей классификации личностей явился Павлик. Дядя по материнской линии, наезжавший к нам из мест неопределенных, и сам был человеком непредсказуемым. Будучи лёгким на подъем, щуплого телосложения и весёлого нрава, он в каждый свой визит выливал на семью ушат умопомрачительных историй о сказочных проектах, новых местах обитания и очередных спутницах жизни. При виде меня он шумно восторгался произошедшими в ребёнке переменами и подкидывал в воздух моё не отягощенное массой тело. На самом отдаленном участке эллиптической орбиты у раскалённой добела лампочки я достигала точки покоя, где страх и восторг на мгновенье сжимали мои лёгкие, а время останавливалось. На возвратном этапе, приземлившись на Павликово плечо, я утыкалась носом в коричневый пиджак и начинала испытывать необъяснимый прилив счастья от того, что «полёт прошел нормально».
К шести годам я уже умела читать и считать. Гагарин уже произнес своё уверенное «Поехали!», и голос Левитана разнёс эту новость по всему миру. К этому моменту я научилась радоваться не только своим успехам, но и гордиться страной, подарившей нам право жить под счастливым небом социализма.
К ноябрьским праздникам вся семья собиралась вместе отметить большие выходные, «на людей посмотреть и себя показать». Из ближайшего пригорода заскучавшие родственники привозили накопившиеся за год новости и деревенскую снедь. С раннего утра большая комната в дедовом доме разогревалась от скворчания плиты и звяканья праздничной посуды, накалялась от шумных возгласов мужчин и тихих перешептываний женщин. Вот и в этот раз после «демонстрации» (так называлось праздничное шествие горожан в дни государственных праздников под флагами и транспарантами, указывающими путь к коммунизму) традиционное застолье уже набирало обороты, когда дверь широко распахнулась и на пороге появился Павлик. В это самое время я, окруженная своими игрушками в кукольном уголке, бесконечно скучала и если и почувствовала приближение праздника, то благодаря отражению солнечного света в каплях тающего снега на плечах и на свёртках в руках гостя. Среди домочадцев Павлик отыскал глазами меня и, под их добродетельные улыбки, наклонился, чтобы вручить традиционный подарок. От его нового драпового пальто незнакомо пахнуло преющей овчиной, а отсыревшая картонная коробка показалась мне чересчур торжественно холодной. «Наверное, в ней спрятана прекрасная балерина в пуантах и газовом платьице из серебряных нитей, с хрустальной короной на голове», — подумалось мне. С неизменным сюрпризом на лице Павлик приподнял мой подбородок и, глядя прямо в глаза, объявил во всеуслышание:
— Маруся! Как я тебя любил, когда ты была маленькой!
Неожиданное признание больно ранило моё наивное эго. Впервые услышав слово «любил» в незаслуженно прошедшем времени, я замерла и почти отчаялась, но защитные механизмы в теле здорового ребёнка тут же выстроили систему поддержки. Искра надежды на разгадку необъяснимой игры слов ярко вспыхнула, подсветив таинственную коробку, и шёлковая лента заскользила в моих руках.
«Наверное, это всё те же перемены к лучшему, и речь сейчас пойдёт о том, что я повзрослела и пришла пора повысить самооценку!» Заглянув в зеркало платяного шкафа, я поискала следы перемен. «Ноги те же, руки — те же. Неужели мамин красный лак на моих ногтях способен так изменить судьбу человека?» Я всё ещё путалась в бантах, когда материнский голос взволнованно произнес:
— Маруся, что надо сказать?
Она взяла меня за плечи и развернула лицом к высокому собранию. Разговоры за столом стихли, и образовавшаяся пауза превратила улыбки родственников в маски, их приоткрытые рты старались помочь мне произнести очень важное слово...
— Спасибо.
— Спасибо кому? — надавило собрание.
— Всем! — я почему-то сделала мах рукой и поклонилась в пол.
— Ай, да Маруся! Ай, да молодец! — маски захлопали в ладоши, одобрительно закивали головами, приглашая Павлика к бабушкиному студню. Под аплодисменты я наконец тряхнула коробку, и из неё выкатился розовый целлулоидный пупс, больше похожий на молочного поросенка Борюсю, чем на воображаемую принцессу. Мой вчерашний друг, ломая все стереотипы, опустил традиционные разговоры «за жизнь» и, развернувшись в сторону запотевшего графинчика, разорвал нашу связь навсегда. Наш Остров счастья — стал туманным, парус на лодке поник, мне больше не с кем было странствовать в поисках Эльдорадо. Я возвращаюсь в кукольный уголок на вязанный баб Улей коврик. Ветхий тряпичный плотик жалобно попискивает, скользя по рассохшимся половицам, раскачивающимся подо мной словно морские волны. С этого момента из моей жизни ушло что-то очень важное, то, что впоследствии психологи объяснят первой эмоциональной привязанностью.
Застолье родственников было шумным. Под переливный звон гранёных стаканов и запахи разносолов домочадцы торопились обсудить последние события в жизни семьи. Первыми на повестке дня оказались достоинства недавнего Павликова приобретения — горбатого «Москвича», того, что сейчас поблёскивал хромом сквозь кусты облетевшей к зиме акации. Хозяин сокровища периодически вскакивал из-за стола, бросался к окну и, окончательно теряя по дороге авторитет, распугивал моих любознательных друзей. От стыда мне захотелось лечь на дедову кровать и закрыть голову подушкой, но врождённая любознательность подсказывала, что главные события ещё впереди. Самое интересное началось в момент, когда дедов палец поднялся вверх, а в его голосе появились проповеднические нотки. Беседа перешла к теме семейных ценностей, чувствительной для всех собравшихся. Я изо всех сил старалась подслушать разговор в надежде, что речь пойдёт обо мне. Но — нет, сегодня я никого не интересовала. Очередная большая любовь, неожиданно свалившаяся на Павлика, волновала их больше перемен в ребёнке. По уверению дядьки, теперешний союз обещал быть счастливым. Обращённый ко мне затылок вдруг засветился розовой лысиной, отчего захвативший моё воображение рассказ начал казаться неправдоподобным.
«Разве лысые дядьки могут влюбляться?» Во всех известных сказках женихи имели золотые кудри и расшитые позументами кафтаны. Мне вдруг стало ужасно стыдно за него перед воображаемой невестой в белом газовом платье с узором из серебряных нитей и с хрустальной короной на голове.
Из последующих тостов выяснилось, что молодожёны ждут прибавление и скоро у Павлика должен появиться «свой собственный ребёнок». В этот момент он покосился в мою сторону, и наши глаза встретились. «Так вот кто вытеснил меня из его сердца!» Укрытая волной безысходности, я уже ненавидела его ещё не родившуюся тайну, когда от стола голосом Леонида Утёсова полилась бесконечно дурацкая Павликова песня: «...Ни одного печального сюрприза! Всё хорошо, всё хорошо!..»

За окном темнело, северный ветер переметал снежную крупу с праздничным мусором вслед ушедшему до первомайских праздников оркестру. Ещё утром, любуясь проходящей мимо наших окон колонной демонстрантов, я заметила, как из рук одного мальчика вырвался воздушный шарик и, поднявшись над красными флагами, заторопился первым прийти к коммунизму. Папа с мальчиком замахали руками, пытаясь уговорить беглеца вернуться в строй. Шарик, будто испугавшись своего порыва, а может быть, из жалости к хозяевам замешкался, его длиннющая нитка запуталась в электрических проводах. Человеческая река не остановилась в своем поступательном движении, и вот уже новые ряды красных транспарантов равнодушно шли мимо места разыгравшейся трагедии. Прижавшись лбом к холодному стеклу, я ещё долго наблюдала за тем, как малыш, сидя на отцовских плечах, оглядывался назад в надежде на чудо.
Шарик какое-то время не терял энтузиазма, пытался вырваться из плена, догнать колонну и даже повести людей за собой, да так и сдулся, замерзая на привязи.
«Оказывается, у человеческих историй счастливый конец совсем не обязателен!» — сделала я своё первое философское заключение и, смахнув пупса под кровать, начала жизнь сызнова.