Начало 5 части

Часть 5
В зеркалах танца
    Последний день лета выдался солнечным и ясным.
После лагеря слово “балерина” никак не хотелось отлипать от Кирюши. Сначала оно было смешным – Валеркиным,  дурацким, с марлевой юбкой и Малым, который тонул под музыку. Потом стало другим. Будто кто-то случайно приоткрыл дверь, за которой давно звучало то, о чём Кирюша старалась не думать.
Ветка сказала: в настоящем танце смешным лебедем не спрячешься. И, наверное, была права. Но именно поэтому Кирюше теперь ужасно хотелось узнать, что там – в настоящем.
  В детскую поликлинику она вошла, прижимая к груди медицинскую карту. Бабушка велела отдать её в регистратуру: “Сначала документы, потом всё остальное”. Кирюша тогда кивнула, хотя “всё остальное” занимало её куда больше.

Она встала в очередь и привычно перенесла вес на здоровую ногу. После долгой дороги колено тянуло сильнее обычного, и Кирюша старалась не морщиться.

За ней появилась пара: кудрявая девчушка лет пяти в ярком сарафане и старик с тростью. Девочка щебетала без умолку. Светлые хвостики подпрыгивали у неё за ушами всякий раз, когда она поворачивалась к деду.
— Дедуль, а мы сегодня пойдём на танцы? Я уже все движения знаю! Ну пожалуйста!
Старик улыбнулся, и морщинки вокруг его глаз стали глубже.
— Конечно, милая. Только сначала подождём здесь. А потом я тебя отведу.
Девочка тут же начала рассказывать про подруг, про платья с блёстками, про выступление, где она “почти не забыла” поклон. Кирюша слушала и делала вид, что просто смотрит в сторону окна.
  В голосе малышки было столько радости, будто танцы были самым обычным делом на свете. Как завтрак. Как прогулка. Как право, которое никому не надо заслуживать.
 Кирюша вдруг вспомнила Веткино: “В лагере можно и кривляться”. И сразу — зал, смех, Валеркин шаг перед ней, аплодисменты. Там всё было понарошку: марля, бинты, шёпот “раз-два-три”. Но сердце тогда стучало по-настоящему.
Когда подошла очередь, Кирюша протянула карту женщине за стеклом. Та быстро просмотрела бумаги, что-то отметила и вернула ей тонкую справку.
— Всё, можешь идти.
Кирюша направилась к выходу, но у двери оглянулась. Девочка всё ещё подпрыгивала рядом со стариком, а старик вдруг посмотрел прямо на Кирюшу. Их взгляды встретились всего на мгновение. Он будто понял, что она слушала.
Кирюша отвернулась первой.
На улице солнце ударило в глаза. Воздух пах пылью, нагретым асфальтом и сухими листьями — лето ещё держалось, но уже неуверенно.
  Через несколько минут из поликлиники вышли старик и девочка. Он шёл медленно, опираясь на трость, а она кружилась рядом, взмахивая руками, будто уже танцевала. Кирюша стояла у ограды и смотрела им вслед.
  “Просто посмотрю, куда они пойдут”, — сказала она себе.
Это было, конечно, неправда. Но пока Кирюша называла это “просто посмотрю”, идти было легче.
И она пошла за ними.
Нога сразу напомнила о себе: после каждого третьего шага приходилось чуть замедляться. Кирюша старалась идти ровно, но всё равно прихрамывала. Ей казалось, что это видно всем — прохожим, водителям, самой девочке впереди, хотя та ни разу не обернулась.
Они перешли улицу и остановились у Дома культуры.
Старик открыл тяжёлую дверь. Девочка влетела внутрь первой, оставив за собой звонкий смех. Старик сел на лавочку у входа, положил обе руки на трость и прикрыл глаза, словно собирался немного передохнуть.
Кирюша осталась на крыльце.
За дверью было то, о чём она думала слишком часто и о чём никому не рассказывала. Даже бабушке. Особенно бабушке: та сразу сказала бы что-нибудь разумное — про здоровье, про осторожность, про то, что надо привыкнуть к новому городу.
Кирюша глубоко вдохнула и толкнула дверь.
Вестибюль встретил её прохладой. На стенах висели старые афиши: выцветшие лица артистов, даты концертов, аккуратные буквы названий. Пахло свежей краской, пылью и старым деревом.
Пол под ногами был гладкий, натёртый. Кирюша невольно посмотрела вниз. На таком полу, наверное, легко скользить — если знать как. Если нога слушается. Если никто не смотрит.

Где-то наверху звучала музыка. Негромкая, плавная, с вальсовым покачиванием. Кирюша остановилась и прислушалась. Её пальцы сами собой сжались на ремешке сумки.

Из зрительного зала вышла уборщица. В одной руке она несла ведро, в другой — швабру. Увидев Кирюшу, женщина прищурилась.
— Ты куда?
Кирюша вздрогнула.
— Скажите, пожалуйста… где здесь танцуют?
— В “Фантазию”, что ли? — голос уборщицы стал мягче.
— Наверное, да.
— Репетиция уже началась. Сменка есть?
— Я не знала, — Кирюша запнулась. — Я новенькая.

Уборщица оглядела её с головы до ног. Кирюша приготовилась услышать: “Тогда нельзя”. Но женщина только махнула шваброй в сторону лестницы.

— Второй этаж. Только тихо. И смотри, чтобы тебя не выгнали.

— Спасибо, — быстро сказала Кирюша.

Она поднялась по лестнице. На середине пролёта колено неприятно кольнуло, и Кирюша ухватилась за перила. Музыка стала громче. Вместе с ней росло и странное чувство внутри: не то страх, не то радость, от которой трудно дышать.

Наверху коридор оказался длинным и почти пустым. Звуки доносились из-за двери в конце. Кирюша подошла ближе.

Дверь была приоткрыта.

В зале вдоль стен тянулись зеркала. В них множились девочки в одинаковых чёрных купальниках и светлых юбках. Они двигались синхронно: шаг, поворот, рука, наклон. Паркет под ними тихо поскрипывал. У окна стояла женщина с прямой спиной и собранными в узел светлыми волосами. Она хлопнула в ладони, и девочки начали связку сначала.
Кирюша забыла, что хотела только посмотреть.
Она смотрела на ноги танцовщиц — лёгкие, быстрые, уверенные. На то, как они поднимались на полупальцы. На то, как свободно разворачивались корпуса. Потом невольно посмотрела на свою ногу и чуть отступила в тень.
И тут Кирюша увидела Ветку.
Только здесь она была не совсем Веткой. Здесь она была Виолеттой: во втором ряду, в чёрном купальнике и светлой юбке, с прямой спиной и острым, собранным лицом. Двигалась она резко и точно, будто каждое движение заранее знало своё место. Будто зал действительно принадлежал ей.
Кирюша не успела спрятаться.
Ветка заметила её в зеркале.
На секунду сбилась, потом быстро закончила движение и направилась к двери. Её взгляд сразу стал холодным.
— Ты что здесь забыла? — прошипела она.
Кирюша сглотнула.
— Я просто… посмотреть.
— Посмотреть? — Ветка усмехнулась так, чтобы слышала только она. — В лагере насмотрелась.
— Я не к тебе пришла.
Ветка на секунду перестала улыбаться.
— А сюда просто так не приходят, — сказала она. — Это тебе не клуб, где можно выйти,  покривляться – и все хлопают.
Кирюша опустила глаза. Ей надо было уйти. Развернуться, спуститься по лестнице, выйти на улицу и сделать вид, что ничего не было. Но музыка в зале ещё звучала, и в груди у неё всё дрожало от обиды и желания.
Она подняла голову.
— А если я тоже хочу танцевать?
Слова вышли тихими, но почему-то их услышали все.
Даже Кирюша сама услышала их так ясно, что испугалась: оказывается, это уже было не “посмотреть”.
В зале стало неловко тихо. Несколько девочек повернулись к двери. Музыка оборвалась. Ветка медленно посмотрела на Кирюшу — уже не только зло, но и с каким-то торжеством, будто именно этого ждала.
— Ты? — тихо сказала Ветка. Даже не засмеялась.
Она только опустила взгляд – быстро, почти незаметно. На Кирюшину ногу.
Кирюша заметила.
— После шести пенсионеры приходят, — сказала Ветка. — С ними и танцуй. Там тоже никто никуда не спешит.
  Кирюша почувствовала, как лицо вспыхнуло. Она хотела ответить, но во рту пересохло. Нога вдруг стала чужой, тяжёлой, заметной. Будто все смотрели только на неё.
— Виолетта, что за разговоры во время репетиции?
  К ним подошла хореограф. Светлые волосы были собраны в аккуратный узел, губы сжаты, взгляд строгий. Она остановилась рядом с Веткой и посмотрела сначала на неё, потом на Кирюшу.
— Посторонние в зале мешают занятию, — сказала хореограф.
Она говорила не зло. Даже не сердито. Просто так, как говорят взрослые, у которых все давно разложено по местам: кто в группе, кто за дверью, кто успел, кто опоздал.
Кирюша открыла рот. Сейчас надо было сказать. Просто сказать: “Я хочу попробовать”. Или: “Можно мне записаться?” Или хотя бы: “Я новенькая”.
Хореограф посмотрела на ее кроссовки.
— Для занятий нужна форма, сменная обувь и заявление от родителей. Набор обычно весной, но вопросы записи решаются не во время репетиции.
Вот тут и надо было спросить: “А сейчас нельзя?”
Надо было сделать тот самый шаг.
Но рядом стояла Ветка. За спиной молчали девочки в одинаковых юбках. Колено ныло. И после Веткиного “ты?” Кирюше вдруг стало ясно: если сейчас ей скажут “нет”, это будет уже не понарошку.
— Простите, — выдавила Кирюша.
Хореограф уже повернулась к залу. 
Ветка опустила глаза, будто ей вдруг стало неловко, но тут же подняла подбородок. Посмотрела на Кирюшу спокойно, почти без злости.
“Вот видишь, — будто сказала она без слов. — Здесь не лагерь.  Здесь просто так не хлопают”.
И закрыла дверь.
Музыка за стеной началась снова.
Кирюша осталась в коридоре одна. Несколько секунд она не двигалась. Потом отступила к стене и прислонилась плечом к прохладной краске.
Почему я не сказала?
Ведь в лагере сказала. Там, перед всеми, когда было страшно. Даже вышла первой. Но там были Малой, Длинный, Димка. Там Валерка шептал “раз-два-три” и шагал шире, когда у нее дрогнула нога. Там можно было быть смешной — и все равно не исчезнуть.
А здесь были зеркала. Чужие девочки, Ветка в своём настоящем месте. И  хореограф, которая одним взглядом могла решить, годится Кирюша или нет.
Стоило Ветке произнести это короткое “ты?” — и мечта сразу стала маленькой, неподходящей. Будто Кирюша взяла чужую вещь, а её поймали.
Слеза скатилась по щеке. Кирюша подняла руку, чтобы стереть её, но остановилась. Пусть. Пусть хоть что-то останется от этого дня настоящим.
За дверью хлопнули ладони. Девочки начали сначала. Раз-два-три. Раз-два-три.
Кирюша выпрямилась и пошла к лестнице. Спускаться было легче, чем подниматься, но каждый шаг отдавался тупой болью в колене.
У выхода она остановилась и обернулась. Музыка звучала наверху — глухо, словно из другого мира.
Кирюша не сказала “нет”. Ни себе, ни им.
Она только не сказала “да”.
Пока не сказала.

Лето на вкус
     Кирюша  вышла из Дома культуры и пошла куда глаза глядят. Ноги сами вынесли ее к булочной, куда она когда-то часто заходила с мамой.
В витрине лежали пирожные. Кремовые, слоеные, посыпанные сахарной пудрой. Кирюша долго смотрела на них, как будто выбирала не сладкое, а способ не заплакать снова. Потом достала из кармана несколько монет и купила “Воздушное” – лёгкое, почти невесомое, с белым кремом.
  Ей захотелось спрятаться от города. Не далеко — просто туда, где никто не спросит, почему у нее красные глаза.
Сквер оказался рядом. Под ногами хрустела мелкая галька, перемешанная с кирпичной крошкой. Кирюша шла медленно: после лестницы в Доме культуры колено тянуло сильнее. Деревья смыкались над дорожкой зелёной крышей, и от этого казалось, что музыка наверху наконец отстала.
На скамейках сидели взрослые, дети носились вокруг фонтана, кто-то смеялся. Два пенсионера читали газеты, старушка вязала, на дальней скамейке шепталась влюбленная пара.
Все было обычным. Даже обидно обычным.
   Кирюша нашла свободную скамейку у фонтана, села и положила рядом пакетик с пирожным.
Здесь они когда-то гуляли с мамой. Кирюша помнила её руку — тёплую, крепкую, уверенную. Помнила, как сама тогда почти бежала по дорожке и не думала, слушается нога или нет. 
   Через дорогу, напротив сквера,  виднелась центральная почта, а чуть левее — маленький завод фруктовых вод. В детстве Кирюша страшно завидовала Ветке: ее мама работала там, и Кирюше казалось, что тетя Люба целыми днями пьёт газировку прямо из крана. Грушевую,  лимонную — сколько захочет.
Тогда Ветка казалась почти счастливой. Или Кирюше просто хотелось так думать.
Кирюша посмотрела на заводик и вдруг подумала: может быть, Ветка тоже за что-то держится. За танцы. За свое место в первом ряду, за то, что там ее называют Виолеттой.
  От этой мысли легче не стало. Но злиться стало сложнее.
   Кирюша осторожно откусила пирожное. Безе хрустнуло  и сразу рассыпалось во рту сладкой пылью. Крем оказался холодным, мягким, таким нежным, что Кирюша неожиданно улыбнулась.
 Крошки посыпались на колени, на жёлтое платье-сафари. Кирюша не стала их сразу стряхивать. Пусть.
  После зеркал, черных купальников и Веткиной прямой спины эти крошки были почти спасением: неровные, смешные, настоящие.
  Когда последний кусочек пирожного растаял во рту, Кирюша открыла глаза. Рот был перепачкан кремом, платье — в  крошках, колено тянуло тупой болью.
Счастливой она себя не почувствовала. Нет.
Но внутри стало чуть тише. И это уже было много.
Кирюша провела пальцем по крошкам на платье и подумала: завтра можно узнать, когда у хореографа приемные часы.
Не пойти. Не записаться. Не сказать “да”.
Просто узнать. Для начала.
А еще завтра нужно будет впервые прийти в новую школу

Сбор
Утром у школы было шумно. Ребята сбивались в кучки, перекрикивались, делились летними новостями и делали вид, что не соскучились.
Кирюша остановилась у ворот и сразу увидела табличку: 8“А”.
Табличку держала девочка с двумя толстыми косами. Стояла она так прямо и серьезно, будто ей доверили не  класс собрать, а принять парад.
— Ты Бойцова? — спросила она, сверившись со списком.
— Бойцова.
— Я Наташа. Комсорг класса. Вставай к нам.
К ним подбежал Валерка с фотоаппаратом на шее. Уже почти добежал —  и вдруг резко свернул к двух дерущимся котам у забора.
— Стоять! — шепнул он котам и щелкнул затвором.
Коты, конечно, стоять не стали. Один шарахнулся под куст, второй с воплем перемахнул через ограду. Валерка попятился, ловя кадр, и едва не снес Наташину табличку.
— Квасов? — строго спросила Наташа.
— А что сразу Квасов?.
— Потому что ты в списке. И потому что уже чуть не разнес восьмой “А”.
— Я фиксировал школьную жизнь.
— Вот и фиксируй, — сказала Наташа. — Будешь снимать мероприятия.
— Я подумаю, — важно произнес Валерка.

   К ребятам подошёл Александр Сергеевич — “Марк”. В лагере он казаося почти своим, а у школы снова стал учителем: рубашка застегнула, взгляд внимательный.
— Ребята, вы уже знаете, что рядом строится новый микрорайон?
— Знаем-знаем, — выкрикнул Малой. — Там кран здоровенный.
— Смоловский, кран обсудим отдельно, — улыбнулся Марк. — Сейчас про школу.
   Малой развел руками: молчу-молчу!
— Из-за новых учеников кабинетов пока не хватает. Поэтому первую четверть наш класс учится во вторую смену.
 Дети недоуменно переглянулись, а затем раздались недовольные возгласы:
— У-у-у! — дружно протянул класс.
— А после осенних каникул? — спросила Наташа.
— После осенних каникул  во вторую смену уйдет восьмой “Б”. После зимних  — седьмые. Мы первые, потому что самые сознательные.
— А давайте всегда во вторую, — оживился Валерка. — Красота же. Выспался, поел, опять выспался — и в школу.
— Квас, ты сбрендил? — Длинный толкнул приятеля в бок локтем.
— Вы что, не понимаете? Это же так здорово, — недоумевал Валерка, — хоть выспимся.
— Квасов, дай договорю, — попросил математик, — а потом вы обсудите, хорошо это или плохо.
Марк назвал номер кабинета, напомнил про сменку, дневники и собрание для родителей. Потом заглянул в листок и вдруг улыбнулся.
— И еще одно. К двадцать девятому октября в Доме культуры готовят школьный танцевальный конкурс. Можно выступать одному, парой или группой. От класса нужна заявка. Есть желающие?
Ребята, не сговариваясь,  повернули головы к Ветке.
Та стояла, скрестив руки на груди.
Услышала про конкурс — и сразу выпрямилась.
— Я готова, — сказала она.
Кирюша опустила глаза. Вчерашний коридор Дома культуры тут же вернулся: зеркала, чужие юбки, Веткино короткое “Ты?”.
Она обещала себе только узнать. Не записываться. Не говорить “да”.
Но рука почему-то поднялась сама. Не высоко — так, что сначала ее заметил только Валерка.
— Бойцова? — спросил Марк.
Кирюша хотела сказать: “Я просто…”
И не сказала.
— Я хочу танцевать!
Ветка фыркнула.
— Ну-ну, плясунья.
Сказала негромко, но рядом услышали. Длинный прыснул, тут же сделал вид, что кашляет.
  Кирюша почувствовала, как к щекам подступает жар. Но руку не опустила.
Марк уже собирался что-то записать, но Кирюша вдруг вспомнила лагерь: марлевые юбки, Валеркин шепот “раз-два-три”, Длинного с шеей журавля и Малого, который тонул под музыку.
Там она смогла выйти не одна.
—  А почему бы нам всем классом не станцевать? — проговорила Кирюша.
На секунду стало тихо. Потом кто-то прыснул. Длинный посмотрел на Малого, Малой — на Валерку. Димка поправил очки и почему-то покраснел.
— Ты что, ку-ку? — Валерка покрутил пальцем у виска. Слишком быстро, слишком громко.
— А что я такого сказала? Мы же уже танцевали.
— Это в лагере было. Там у всех крыша потекла.
— Значит, у тебя особенно сильно.
Длинный хохотнул, Валерка сразу насупился.
— Не-е, это без меня.
— Ну и пожалуйста, — Кирюша пожала плечами. — Не очень-то и хотелось.

После сбора Кирюша свернула к “Железке” — так называли магазин по соседству со школой.
У входа пахло горячим хлебом. Так сильно, что Кирюша остановилась и вдохнула поглубже. После школьного двора, Веткиного “плясунья” и Валеркиного “без меня” этот запах был почти как спасение.
Внутри звякали монеты, скрипела очередь, за прилавком перекладывали батоны. Кирюша встала за женщиной с авоськой и стала смотреть на полки, будто консервы и крупы могли подсказать, что делать дальше.
Дверь хлопнула. В магазин вошел Валерка.
Кирюша сразу отвернулась к полкам.
— Тебе чего?
— Хлеба.
— А я думала, настроение мне испортить.
— Хлеб дешевле, — сказал Валерка.
Она хотела улыбнуться. Почти получилось.
Валерка встал рядом. Слишком рядом для обычной очереди и слишком далеко, чтобы это можно было назвать примирением. Он молчал и крутил пуговицу на куртке. Кирюша делала вид, что изучает банки с килькой.
   Наконец, подошла Кирюшина очередь. Кассирша, пожилая женщина с добрыми глазами, приветливо улыбнулась девочке.
— Один белый, — проговорила Кирюша.
— А мне черный, — добавил Валерка, и его голос прозвучал неожиданно мягко, будто он пытался смягчить напряжение между ними.
   Продавщица  протянула батон белого Кирюше. Кирюша взяла свежий горячий хлеб и быстро вышла на улицу, не оглядываясь назад. В кармане тихо звякнули монеты, оставшиеся после покупки. Она шла по знакомой дороге домой. Пройдя несколько шагов, Кирюша замедлилась и, обернувшись, увидела, как Валерка выходит из магазина.
Валерка догнал её уже у угла. Постоял рядом, потом вдруг протянул мизинец.
— Мир?
  Кирюша посмотрела на его руку. И на секунду перед ней оказался не долговязый Квасов с фотоаппаратом, а тот самый соседский мальчишка, который когда-то точно также мирился после драки из-за совка.
— Мир, — улыбнулась Кирюша. И зацепила его мизинец своим.
Они расцепили пальцы. Кирюша поправила батон под мышкой.
   Валерка посмотрел на него, потом на дорогу, потом снова на Кирюшу.
— Ты на лодке когда-нибудь каталась?
— Нет.
— А хочешь?
— Сейчас?
— А что? Погода хорошая. Пока тепло.
Кирюша посмотрела в сторону дома. Бабушка, конечно, ждала хлеб. И вообще так не делалось: после сбора. с батоном, вдруг на лодку.
— Только недолго, — сказала она.
Валерка сразу просиял.
— Недолго — это моя специальность.
— Врешь.
— Ну да.

— Вода-то небось холодная, — поежилась Кирюша, когда они с Валеркой остановились около живописного берега Пахры.
— Да что нам вода? — парнишка махнул рукой.
  Ребята подошли к старой лодке.
— Эта шлюпка видала и получше времена, — недоверчиво пробормотала Кирюша и  на всякий случай уточнила. — Валер, а ты грести-то умеешь?
— А то.
— Только учти, — предупредила Кирюша, — я плавать не умею.
— Я камээс по плаванию, — похвалился Валерка.
— Чего-чего? — переспросила Кирюша.
— Кандидат в мастера спорта. Это тебе не хухры-мухры, — заявил Валерка и добавил. — Не боись. Я знаешь, как плаваю. А еще у меня первый юношеский по бегу.
— Ну, ты прям чемпион местный. Куда деваться.
   Кирюша залезла в лодку. После того, как туда плюхнулся Валерка, суденышко набрало немного воды. Но ребята ничего не заметили и с разговорами плыли по реке.
— Слушай, а зачем тебе конкурс? — неожиданно вспомнил Валерка.
— Не важно, — насупилась Кирюша.
— Ну и не говори, — обиженно ответил мальчик.
 Кирюша задумалась, посмотрела вдаль, поправила волосы, а потом выпалила:
— Это… давняя история. Когда-то давно еще в детском саду мы  репетировали один танец. Ну… и у Ветки шаг получался. А у меня нет. А мне так хотелось.
— Ну да, бывает.
— Меня поставили на другой танец. В пару с Лешкой сопливым.
   Кирюша замолчала.
— А дальше, — нарушил паузу Валерка.
— А на празднике, — вздохнула Кирюша. — Представляешь. У Ветки юбка такая красивая, кофточка с вышивкой и венок. Обалденный. С цветами, с  лентами. А у нас какие-то фартуки дурацкие и повязки на лоб, типа медсестер.
   Кирюша опять замолчала. Валерка, внимательно слушая Кирюшу, представил девченок в нарядных одеждах и не заметил, что лодка ударилась о торчащую из воды ветку и дала течь.
— А дальше? — нетерпеливо спросил Валерка.
— Все, — пожала плечами Кирюша.
— Как все? — Валерка удивленно почесал затылок. —  Не понял. А че не танцевала-то?
— Да так.
 Валерка промолчал. Кирюша продолжила:
— Предки развелись. Мама замуж вышла. Мы переехали. Я как-то, даже не знаю, стеснялась что ли про танцы сказать. Потом меня в физматшколу перевели. Там знаешь сколько уроков?
— А… Так у тебя значит отчим? — Валерка обрадовался своей догадке.
— Ну да.
— Он тебя бьет? — осторожно уточнил Валерка.
— Да ты что? — возмутилась Кирюша. — Он, знаешь, какой хороший?! Мне с ним проще, чем с мамой.
— А брат?
— Ромка классный. Я же тебе говорила. Только он сейчас в армии. — Кирюша задумалась и замолчала.
— Это все отговорки… насчет танцев. Если человек действительно что-то хочет, то делает!
— Кто ты такой, чтобы мне такое говорить? — разозлилась Кирюша. — Можно подумать, ты  все делаешь для своей  мечты.
   Валерка, растерянно глядя на нее, замолчал. Плыли молча. Кирюша переставила затекшую ногу чуть в сторону и взвизгнула:
— Мы тонем! Смотри, лужа.
   Валерка развернул суденышко в обратную сторону. Проплыв совсем немного, он понял, что лодка набирает воду и тонет.
— Не паникуй! —  Валерка  старательно греб к берегу. — Тут мелко и к тому же до берега всего ничего.
— Я боюсь, — испуганно пробормотала Кирюша.
— Не боись. Вылезай аккуратно. Я тебе помогу.
    Валерка вылез из лодки, а затем помог выбраться Кирюше.
— Поплыли, держись за меня!
   Кирюша барахталась, вцепившись в Валерку.   С его  помощью девочка кое-как доплыла до берега.
— Фу-у-у, — выдохнул Валерка.
— Вот тебе и на лодке поехали! — вздохнула Кирюша.
— Ты это сейчас к чему? —   Валерка устало посмотрел на Кирюшу.
— Темнота, — удивилась Кирюша и скорчила забавную физиономию, —  это же “Голубая чашка”.
— Ага. Сейчас самое время про какие-то книжки думать.
— Я еще и виновата, — обиделась Кирюша, — я вообще не хотела  на этой лодке кататься. Как чувствовала.
— Да никто тебя не винит. С чего ты взяла? — удивился Валерка и добавил. — Просто так получилось.
  По дороге к лодочный станции Кирюша спрашивала Валерку, читал ли он Гайдара, Жюля Верна и Булычева. От всех ее вопросов у него голова пошла кругом. Валерка с чем-то соглашался, чему-то поддакивал.
   Вдобавок ко всему начался ливень.
— Не май месяц, — Кирюша поежилась от холода, и шмыгнула носом.
   Валерка насупился и ничего не ответил. А что тут скажешь.
   Они пошли к выходу из парка. Быстро идти не получалось, потому что хромающая девочка натерла ногу мокрыми кроссовками.
— Бери меня под руку, — предложил Валерка.
   Кирюша покраснела, но согласилась.
— А где ты считать так быстро научилась? — поинтересовался Валерка.
— У нас в доме библиотека была. Я много читала. Ну и… В кружок математический  ходила.