Падение

У Егорова сломался стул. Вернее, под Егоровым, если быть точным. И не стул, а сидение проломилось. Нет, он не ушибся, не испугался, он просто сидел в стуле и хлопал глазами.
В комнате перед этим читали стихи. Вернее, читал их Юрий Белкин.
В зале собрались люди, человек двадцать. И вот теперь они смотрят на Егорова, как он сидит в стуле и, по-прежнему, пытается услышать своего приятеля.
Сидя в стуле, он понимает лишь то, что это свершившийся факт. Просто стул под ним взял и проломился.
Тут же он поражается другим фактом, что это уже второй случай техногенной катастрофы, произошедшей с ним за последнюю неделю.
И еще также он понимает, что стихи его приятеля Белкина уж очень сложны для интеллекта, и он уже давно сознательно отключился бы от их понимания. Ведь всем известно, что Белкин кандидат физико-математических наук и стихи его о том же самом. То есть конечно о чем-то нужном, но вот только не очень понятном. И кто-то в зале наверняка пытался догадаться о чем, и, наверное, догадывался. Ну и Егоров тоже не мог просто взять и выключить сознание.
Теперь, сидя в стуле, он еще вспомнил и то, как в среду у него зажевал магнитофонную пленку его новенький, хваленый музыкальный центр Самсунг. Естественно, он тогда не был в стуле и сразу же остановил кассету и полез за ней, открыв крышку. Он вынул ее из музыкального центра, выпутал пленку, как мог, распрямил ее и положил кассету Макаревича на полку. И его новенький музыкальный центр уже ни чьих кассет проигрывать больше не мог.
Что было делать? Он не был специалистом в области музыкальной техники и естественно повез музыкальную технику в ремонт. По дороге он считал себя умным цивилизованным человеком, потому что центр его стоял на трехлетней гарантии и теперь его обязаны были починить или же заменить на новый. Так полагал он, еще не будучи в стуле.
Но как только он появился в дверях мастерской со своим Самсунгом под мышкой, белокурая женщина-администратор объявила, что принимает аппараты исключительно с отсутствием механических повреждений.
В двух словах он объяснил ситуацию и сказал, что никаких повреждений он ему, то есть центру, не наносил, просто спокойно слушал Макаревича, который как обычно, пел свою всем известную песню про поезд. И пленку в конце песни заживало.
- А потом? – оборвала она его рассказ.
-  Потом я достал кассету, вынул жеваную пленку, вставил другую кассету, центр проурчал, и мне пришлось констатировать факт его нетрудоспособности, - сказал Егоров.
-  Зачем вы вытаскивали кассету? – устало спросила блондинка, воззрившись на Егорова красивыми голубыми глазами.
-   Как зачем? Я всегда так делал, когда у меня жевало пленку. По крайней мере, на прежней своей отечественной технике.
- То есть вы хотите сказать, что вот этот аппарат зажевал пленку впервые?
- Да, впервые, - простодушно отвечал он.
- Зачем вы вытаскивали ее? Вы же могли нанести механические повреждения.
- Но я же не виноват, - раздраженно взмолился Егоров. – Все нормальные люди так делают, если у них зажевывает пленку.
Она потупила взор.
-       Ну, как же... Собственно, аппарат на гарантии, - стал сбивчиво говорить Егоров. - В чем проблема?
Администратор не отвечала. Видно было, что не хотелось ей оформлять ремонт по гарантии. Возникла пауза.
И вдруг она оживленно спросила:
- А кого вы слушали?
- Я же сказал, Макаревича, - ответил он честно. – Песню про поезд.
- Не стоит прогибаться под изменчивый мир? - задумчево спросила она.
- Вагонные споры – последнее дело! – воодушевленно поправил Егоров, потому что, вдруг подумал, что теперь-то все разрешится лучшим образом. - Помните? Еще фильм был с его участием, помните? Там он играл певца и поэта, которого несколько зажимали в то наше давнее время. Еще тогда, пропев эту самую песню о поезде, его не пустили в Сопот на фестиваль. Ну, помните? Зато пустили Холодкова с песней «На недельку до второго, я уеду в Комарово», ну, помните же?
- Помню, - сказала она снова как-то безрадостно.
- А ему сказали, чтобы пел понятные песни как Холодков, про то, куда и зачем он едет. Помните?
Она засмеялась. Егоров тоже засмеялся.
- А как же заканчивалась эта песня?
- И каждый пошел своею дорогой, а поезд пошел своей, - ответил Егоров тут же.
- А где же, не стоит прогибаться под изменчивый мир? – спросила она наивно.
- Это в другой песне, - ответил он тоже миролюбиво.
Она выписала квитанцию и просила перезвонить через неделю. Они любезно попрощались.
Но блондинка-администратор позвонила ни через неделю, а на другой день, сама.
- Это Михал Михалыч?
- Да.
- Это звонят из мастерской. Ваш музыкальный центр готов, в нем оказались повреждены шестеренки.
- Так, - весело отозвался Егоров, приняв этот факт оптимистично.
- С вас за замену восемьсот рублей, - сказала она информационным тоном и после паузы, вздохнув, добавила, - я же предупреждала про случай механических повреждений.
Егоров молча подсчитал, что объявленная сумма составляет пятую часть стоимости музыкального центра, и уже хотел предложить встречный вариант, оставить за некоторую плату аппарат в мастерской, на запчасти, и купить новый. Но он медлил. Такой вариант не устроил бы мастерскую. Зачем ей запчасти?
Ему не хотелось считать себя виноватым. И мастерскую не хотелось считать не правой. И Макаревича тоже.
Он заплатил восемьсот рублей.
И теперь, сидя в стуле, вспомнив эту смешную историю, он вдруг почувствовал некоторую связь двух происшедших с ним явлений. Более того, он стал подозревать непосредственное влияние культуры на наш материальный мир, в котором мы все находимся. И еще, в затянувшейся паузе он стал предполагать дальнейшее развитие событий, например, как придет очередная администратор и станет утверждать, что это его длительное сидение в стуле ни просто сидение, а явная причина механического повреждение этого стула и придется оплатить его ремонт.
Что и говорить, стихи у Белкина интеллектуальные, насыщенные, сложные для восприятия и Егоров точно даже не помнил, что за стихотворение он слушал. Он даже размышлял в тот момент над предыдущим его стихотворением или над третьим с конца. Честно говоря, наверное, он запутался. И вот, наверное, все эти три не вошедших в него вовремя стихотворения в тот самый момент навалились всей массой и Брррумс. Да, вполне сносное объяснение.
Егоров молча сидел в стуле, когда смущенный и пораженный зал глядел на него. И у него не было даже тени негодования, даже секунды сомнения обвинить кого-нибудь в его падении, в котором было что-то технократически-метафизическое. Или он просто хотел искать именно такого объяснения? Любой другой на его месте уж давно покраснел бы, или бы засмеялся, или просто бы щелкнул двумя пальцами и тут же поднялся, да еще бы подпрыгнул вдобавок. И если бы ему принесли счет, легко без раздумий оплатил бы его или на крайний случай, в знак протеста перед произволом, разломал бы десяток других стульев. Но он сидел и видел замерший зал.
Так какое стихотворение виновато в моем падении? – соображал Егоров.
И снова он стал перебирать свою память. При этом он ждал, что сейчас подойдет женщина-администратор и объявит цену за поломанный стул. Так он сидел в стуле и честно ждал женщину-администратора. Нет не потому, что у него не было сил подняться или расплатиться. Он просто хотел понять.
Но женщины не было. Она или уже ушла домой с мыслью, что нечего Егорову расплачиваться-то и изображать из себя отдыхающего в стуле джентльмена. А может она стояла где-нибудь в сторонке и спокойно полагала, что этот свершившийся с Егоровым факт пока еще не ее дело.
Все-таки он сидел в стуле не в ремонтной мастерской, где чинят западную аудиотехнику, а в нашей постсоветской библиотеке, в которой стулья никогда не чинили, потому что их там списывали.
В высшей степени не удобно сидеть в стуле и видеть, что прекратили чтение, будто бы из-за одного Вас.
Егоров оглядел зал. И увидел удивление, сочувствие и никакого сарказма. Его ничто не кололо снизу и ничто не давило сверху. Почему он сломался? До этого он сидел спокойно, не ерзал. В принципе он и сейчас сидел спокойно. И мог сидеть хоть весь продолжающийся вечер. Почему прекратили чтение? В принципе он мог слушать, размышлять, черпать много интересного. Сломался не Егоров, а сломался стул.
И все-таки, он выбрался из стула, и встал. Потому что его тоже пригласили читать стихи. И потом не спеша пошел к сцене, и все время думал, как бы сказать людям что-то хорошее, доброе. Но выйдя на нее, он сказал странную фразу: только бы ничего не сломалось.