На той обочине

БОРИС КУРЦЕР

НА ТОЙ ОБОЧИНЕ

(Рассказ)

   
    Этот кирпичный дом загадочной постройки в Таганроге  напоминал страдальца, вырвавшегося из каких-то времён, на которого из жалости набросили мрачную накидку,  да так и оставили для  любопытства и воображения. Стоит он на обочине дороги, когда-то тянущейся по обрыву берега  к соседним деревням.

    Иван Феоктистыч Ермилов – Чижиков получил здесь квартиру сразу после войны на правах ударника труда. Любитель  порассуждать  на исторические темы, он бравирует секретами, о которых, полагает, никто не знает. Каждое утро трамваем отправляется на другой конец города в Никольский храм помолиться и пообщаться с батюшкой.

Иван Феоктистыч утверждает, что по той  пыльной тропе начинал своё путешествие Егорушка, известный герой повести  Антона Павловича Чехова «Степь».  С памятных, и почти забытых времён, с ним по соседству  с дочерью проживает такой же небожитель - Харитон  Игнатич Ложечкин. Он  горячо добавляет, что  бричка Егорушки останавливалась на  постоялом дворе,  в доме на два подъезда,  один в один их нынешний: оба без дворовых построек.
 
     О строении  вспомнили, когда в моду стали входить товарищества собственников жилья. Руководство даже пообещало  поселенцам устроить бытовые удобства, но, как говорится, обещанного три года ждут, а у них ожидания растянулись на целую жизнь.  Всего-то радовала булыжня,  которая по случаю строительства завода покрыла ту просеку. Дом  обнесли забором, он как бы оказался в каменной сказке с известным концом: по усам текло, а в рот не попало.

Трёп начальства вспоминали  больше по праздникам за бутылочкой беленькой и песнями о счастливой жизни. Товарищества  подтолкнули жильцов избрать  домовый комитет. Стали искать кандидатуру на управляющего. Вспомнили Ложечкина.  За  любое мало-мальски заметное дело хватался дедок, как репей, работу вымучивал до совершенства, новый свой подоконник перед установкой показательно «лизал», пока не заблестел.

Харитон  Игнатич  отличался от соседей  угнетённой улыбкой. Другой раз в разговоре дожидаешься от него особенной мысли, и кажется, будто вот-вот вырвется что-то существенное, однако нужные слова или куда-то сбежали, или стесняется их, а те, что крутятся на языке, остерегается произнести, хотя некоторые явно просились, чтобы их прокричал. Жены не имеет,  никогда о ней не вспоминает, дочь воспитал сам.  Живые языки - сто лет им в обед - шепчутся, мол, не выдержала Майка его занудства  и сбежала. На него собрание и положило глаз.

Ложечкин, на  удивление жильцов, быстро проявил  вторую свою сторону - в момент прибрал к рукам хозяйство.

Тут же к нему прилепили  сухое имя «Комендант».

Помимо тяги к порядку, природа втиснула в него, с виду скромнягу, ещё и предпринимательскую жилку: он приловчился скупать и продавать квартиры, дома, другую недвижимость.  Народ, уставший многие годы ждать блага для себя, у кого завелись средства, кинулся на жильё европейского полёта со всеми коммунальными прелестями. Харитон Игнатич  оказался тут как тут, без излишней суеты скупил углы по смешным  ценам. Неброско прибрал к рукам целый подъезд. Дочь его Зарина, юрист по образованию, вела оформление документов.

Задумал он попутно объединить несколько клетух для   неё  под квартирку европейского стиля. Наследница  разменяла четвёртый десяток, а всё живёт в однушке с отцом, к тому же никак не встретит  подходящего героя - непьющего, умного и нежного.
   
     Заметный акт Коменданта не остался без внимания. Всевидящий Иван Феоктистыч  его  ход  понял по-своему:
      - Для продажи? 
    - Ёмоё! – воскликнул Ложечкин,  в голове вмиг закрутилось его же, Ермилова – Чижикова, уверение про чеховскую «Степь», и само собой  на язык запрыгнул изумительный  аргумент:
     - Музей создам, какого нет в городе! 
     - Себе? – с лёгким ехидством глянул на него Иван Феоктистыч. 

Харитона Игнатича охватило  вдохновение:
     - Чехову Антону Павловичу!   
     - Ребята, это залёт! –  словно обронённую денежку нашёл энциклопедист, - в городе много чего есть - улица имени писателя, домик, где  он родился, лавка колониальных товаров, в которой торговал отец Антоши - Павел Егорович, родовое гнездо Чеховых на  Розочке. - Так местные аборигены называют улицу имени революционерки  Розы Люксембург.

Комендант уточнил:
     - Сгоним каменный холод!

     Со свойственной коммерческой жилкой он ухватился общую собственность  доводить до  постоялого двора в сегодняшнем обличье – с базой для ремонта легкового автотранспорта, ресторанчиком, магазином продовольственных и промышленных товаров, услугами по различным житейским потребностям, вплоть до комнат отдыха. Для полного  улёта, как говорил, двор требуется причепурить. Желание заслуживало одобрения. Правда, Иван Феоктистыч категорически возразил: как это памятник испортить  асфальтом!
     - Насмешка! Волюнтаризм! – намекнул  он  на политику.  Ложечкин не обиделся, настырности ему не занимать.
 
     И вот, пожалуйста! В один из солнечных дней двор разбудил тракторок, чепушный, с нагловатым куриным звучанием, каким в прежние времена будили тишину. Из прицепа  ударил хвойный дух  стола  с лавками, стойкой  и болтавшейся на конце металлической пластиной, наскоро прилепленной шурупами. 

На шум прибежал Ермилов – Чижиков, глазом потрогал изделие, настороженно висевшую пластину,  со знанием дела мекнул:    
     -  Чтоб изделие не спёрли? А то, жди, какой охоч  в хозяйство умыкнёт.
     - Придётся повозиться, - озабочено повёл плечами дворник Ерофеич.
     -  А ты хотел чай  с пряниками, - притопнул  ногой по булыжникам тракторист, - вам здеся пахать да пахать.
     - Нас и серёгины брёвна, спасибо ему, выручают, -  махнул рукой в сторону высокой акации Ермилов - Чижиков. Они под ней, купленные для строительства дома Юхимом, отцом их соседа шофёра Серёги, лежали на рельсах в два ряда, дожидались своей участи. Батя рано ушёл в мир иной, а молодой  времени не находит распорядиться добром: живёт в  борьбе с собой и  семейной несовместимостью. Себя сравнивает  с расстроенной гитарой, которая вместо мелодии  выдаёт несвязные звуки. С женой Евдокией развёлся…

     Понимая, что одному Ерофеичу с поручением не справиться, Комендант  в тракторное дырчание втиснул своё  распоряжение:
     - Найди этих!

     Для краткости,  жильцов именовал с налётом фамильярности.  Марию Игоревну, бывшую тёщу Серёги, в прошлом учительницу начальных классов, - поварихой, поскольку после ухода на пенсию работала в ресторане посудомойкой. Петра - вдовца, не пропускавшего  без любезностей ни одной юбки - бобиком, Степановну, жену Ерофеича, - павлихой. Та хозяйкой двора ходила, распушив широкий сарафан, и указывала жильцам, куда сбрасывать мусор. Мальчишек почему-то звал не иначе, как «Эти». Они играли в футбол, иногда били окна, выражаясь матерком.
   
     Ерофеич, цепляясь непослушными ногами за булыжники, кинулся исполнять приказание. По дороге наткнулся на Родю, шестнадцатилетнего паренька, не по годам с жилистыми руками.
    - На ловца и зверь бежит, - обрадовался он. - Комендант стол добыл. Зови свого приятеля. Поможете.

     Родя, на удивление, нахмурил  брови:
     - Сгрузить, что ли?
     Подошедший Комендант уточнил:
     - Поставить!
     - Булыжник лопата не возьмёт, - отмахнулся  парняга.

     - Ёмоё! Найдём, что надо! – тут же заверил царь и бог двора - Комендант.    
     Сердиться Роде было за что - терзала обида. Недавно собрался порыбалить, на берегу наткнулся на шлюпку, низовка пригнала и закинула её за пляжный павильон. Родя побил ногой обшивку, горестно подумал: невесёлая участь ждёт тебя, старушка, спалят. Некоторые прохожие тоже задерживались, прикидывали, сколько чего потребуется, чтобы спустить на воду и  сходились во мнении - выгоднее резиновую взять в магазине.  Родя по сотовому звякнул приятелю Димону, такому же, как сам, любителю рыбалки и жареных бычков.
 
     Находка разбудила интерес. Только бы доставить во двор, а там по уму разобраться. Упросили Серёгу на его грузовичке дотянуть. Тот согласился, но напомнил:
    - Поднимет Комендант кипиш!
 
     Появление во дворе лишнего объекта  он  всегда воспринимал  более чем понятно:
     - Убрать!
     Так случилось и с судёнышком. Распорядился:
     - К утру, освободить место под детскую песочницу.

     Родя сморщил лоб:
     - Дайте хоть подшаманить!
 
     Непослушание  задело  домохозяина, он  полосонул юношу  своей строгостью, точно краюху хлеба отчеканил:      
     - Убрать, ёмоё!   
     Парень упёрся:   
     - Вообще - то, двор не только ваш, чтобы указывать!

     Через силу сдерживаясь, Комендант  прохрипел:
     -  Поговори ещё!

     На день по двадцать раз напоминал. Мальчишки стали уже блаковать обшивку, а тот въедливо гнусавил:
     - Убрать!

     Под его каждодневный словесный скрип шлюпку наскоро всё-таки приблизили к спуску. А теперь коммунальный деятель просит помощи. Родя хотел было  послать его подальше, пусть сам ковыряется с булыжниками, но Ерофеич во время остановил, ему было жаль огольца, ведь Комендант прислонил и его к лодочной истории: «упрятать хлам с глаз!» Указание дворник выполнить не успел, просьба начальника вывела и его из себя.

     - Излишние порядки те же беспорядки, - защитил он парня, а показалось, пнул Коменданта  под зад. Тот на минуту притих, будто отходил от пинка, когда пришёл в себя, сурово пригрозил:
     - Не глухому петь, ёмоё!

     Ерофеич осмелел:         
     - На хрен тогда козе баян! Нас брёвна устраивают!
 
     Это же надо! Дворник, словно ледяную воду плеснул на Коменданта, тот  даже захлебнулся. С брёвнами ещё помнилась  неприятная история, по большому счёту,  нестоящая выеденного яйца, однако очень печальная.

Серёга симпатизировал Зарине. Как-то подвыпивший Петькин гость подсел к ней на брёвна и стал приставать. Она просила отстать. Тот не унимался. Скорее, на грех, чем на выручалочку  появился Серёга, услышал Зарину, без лишних слов согнал незнакомца. Тот полез в драку. Серёга ответил. Да неудачно - изувечил задире  лицо, выбил несколько зубов. Обиженный  герой дело дотянул до суда. За хулиганство впаяли парню срок.
    
     Зарина переживала драму, посылала в места отбывания Серёги успокоительные письма. Иногда откровенно и, казалось бы, совсем не к месту, интересовалась: «Любишь мечтать?» А, бывало, доверительно признавалась: «Прекрасен мир, когда люди понимают друг друга». Он растворялся в её посланиях, забывал о тусклой тюремной камере, возвышался в мечтах, представляя далёкий для себя мир свободного движения. «У нас уже весна, - писала она, - чудно цветёт наша акация. Выходишь во двор, одно наслаждение, словно попадаешь в неизвестный для тебя  мир». Он тоже делился новостями, в основном про  работу, которая ускоряла срок отбывания. Свои чувства к Зарине Серёга хранил от громких пересудов…
 
     Со столом общими усилиями справились. Принялся Комендант готовить двор под  асфальт, брёвна мешали. Послал Серёге официальное письмо об окончании срока своего терпения. 
     - Да мы таких, как вы… - пылал тот и затихал,  вспоминая Зарину, которая раскрывала его, наивного, как книгу. А Комендант всё требовал:
     - Убрать, ёмоё!

     В этот раз, пока Серёга был на работе, он подогнал тот самый тракторок с прицепом и увёз лесное богатство в неизвестном направлении.  Возвратился  парень с работы, обнаружил пропажу, лишился дара речи. Без всяких сомнений понял, чьё дело рук. Коменданта нашёл  в кабинете. Не обращая внимания на посетителя,  схватил за грудь,  начал трясти.  Потом бросил, выскочил на лестничную площадку  с сумасшедшим криком:
     - Угрохаю!

     Комендант знал: Серёга в угаре может натворить дел.  Кинулся бежать. Куда? Почуял запах палёной смолы - к шлюпке.
     - Спрячем! - сообразил Родя.  С Димоном и Ермиловым - Чижиковым, приподняли борт, - ныряйте!

     Тощий Ложечкин на четвереньках прошмыгнул внутрь. С жаркого двора булыжня обдала  его сыростью и душистой гарью.  «Как бы в смолу не угодить», - остерегался Харитон Игнатич, усмиряя дыхание и спешный стук сердца, который, казалось, рвался за борт.  Неуютность не позволяла подобрать  удачное положение. Наконец, опустил голову на руки,  и сразу почувствовал себя мальчишкой,  наказанным за шалость. Через щель увидел ноги, сновавшие туда-сюда.

Прислушался, надеясь уловить крик Серёги, но  голоса доносились спокойные, а  булыжня студила тело. Застучали зубы. «Дожился, блюститель порядка! - поругал себя несчастный, - прицепилось  дурацкое слово «убрать!».

Но вдруг его защекотала весёлость: «Ёмоё, это же я, тот самый чиновник, чихнувший генералу на лысину, - вспомнил  он  чеховский рассказа «Смерть чиновника». Эврика!»,  -  чертыхнулся  задубевшими губами, что в порыве обновления двора  у него выпало необходимое чутьё - быть мягче и предупредительнее, да и известить Серёгу о брёвнах.  Отвёз-то  он их в надёжное место, под навес. Постучал в борт.

Как земляной жук, выбрался, стряхнул пыль, увидел Ермилова - Чижикова с Ерофеичем, своего преследователя, остывшего, без топора, нагловато улыбающегося.

     Солнце грело посудину и Коменданта, как бы выбирая из них главного.  С  выгнутыми к носу полноватыми бортами она  казала  готовность  к плаванию. Стоящие решали, как доставить её на берег.
 
     -  Впрягусь, - охотно наклонился к борту Ложечкин. Ему хотелось сгладить свою упёртость, а заодно подбодрить пацанов. Взволнованный порывом Харитон Игнатьича,  Димон рванулся в рыбсекцию  по соседству, прикатил тележку с металлическими трубами.
 
     - Погодь. Дай чуток полюбоваться, - Ермилов - Чижиков мечтательно рассматривал выздоровевшее судно, оно ему явно нравилось:
     - Надо придумать имя.
     -  Приблудница, - тут же нашёлся Ерофеич.      
     - Мечта! - сверкнул глазами Димон.
     - А может просто Дюймовочка, - погладил киль Родя, - она такая крохотка! – и попросил Коменданта, - ближе к носу подгоните каток!

     Ложечкин исполнил просьбу. Придавливая камушки,  Дюймовочка с горки легко покатилась к воде. Серебристая  парча морской глади с разноцветными буйками  для стоянки плавсостава,  приветствовала судёнышко. Наслаждаясь подаренной свободой, лодчонка по-хозяйски распласталось, точно давно здесь своя.
 
     - На вёслах тяжеловата будет. На моторе пошла б легшее, - попыхивал сигаретой Ерофеич.
     - Ладно, ладно, - отозвался Родя, - дайте только срок. Будет вам и белка, будет и свисток!  На парус поставим.

     - Ёмоё! – спохватился Комендант, - баркас зарегистрировать забыли!

     В этот момент у него в кармане затарахтел сотовый телефон. Зарина сообщила, прибыл асфальт.
     - Побегу, - рванулся он, чтобы побыстрей добраться до дома, но песок усмирял его прыткость.

Когда, наконец,  добежал, двор уже рокотал. Самосвал, вздрагивал, сбрасывая остатки доставленного горячего груза, который шумно катился из кузова, словно с горки.  Рабочие грабарками рассовывали асфальтовую массу по булыжне, как по  ковру. Напорно наступала на неё тяжесть машины, дорога пятилась, скупо прощаясь с каждым свободным метром.

Жар тянулся до самой крыши. Только сейчас Ложечкин вспомнил о голубях, которые обитали на чердаке. Дворовая суета всполошила их. Сизари, разгоняя застойный чердачный воздух, рванулись в открытое окно. Они  замелькали в глазах Харитон Игнатича.  Он свистнул им, замахал руками. Трогательный спектакль вдруг постыдил его: благо для одних, для других – погибель, булыжня-то  кормушка для сизарей, а сбить из дерева запамятовал.
 
     Возвратился Ермилов-Чижиков  с  запахом свежести моря, тоже  уставился в небо. Оно придвинуло  сизарей  к перистым облакам и вместе они трепетно  парили  над землёй.

Между тем одна пара  задержалась на новом столе. Поклёвывала, чистила пёрышки, тёрлась крылышками. Сизарь-самец важно вскидывал головку, выставлял белесую грудку, играл ярким оперением,  танцевал, пытался обнять невесту. А она с покорной говорливостью жалась к нему и лезла целоваться. 

Картина очаровала. Уловив взволнованность  Ложечкина, Ермилов-Чижиков  вспомнил булыжню, приключения с ней, перекрестился.   
     - В народе говорят: ищите прежде царствия божьего, правды, и она приложится вам! - сказал, точно, там, в голубом безмолвии прочитал библейскую мудрость.

     - Земное  к земному! - не сдержал восторга  Ложечкин,  - и двинулся к дорожникам подписывать документ  об исполненной работе.