Синопсис сценария фильма Настоящий Евгений Онегин

Настоящий «Евгений Онегин»

Данный текст является фрагментом Аутентичного комментария к роману в стихах "Евгений Онегин": Краткий пересказ для либретто к театральной постановке

Эпиграфы:
В каком романе вы нашли
Чтоб умер от любви повеса?
Пушкин, «Кокетка»

Русская русофобия – тяжкая болезнь,
поразившая русское общество
А. С. Шишков, 1803 [Собрание]

Лейтмотивом действия в романе являются негативные последствия от безумной и незрелой «влюблённости» и бестолкового копирования чужой культуры, литературы, моды, традиций нашим родным, уникальным и бесценным, однако незрелым на тот момент Отечеством. В такой обстановке единственное творческое начало не успело сформироваться, погибло и было предано забвению.

Фабула сценария должна предусматривать не тщательное раскрытие сюжетной линии (она в Романе крайне скудна), а создание глубокой, красивой, талантливой и просто яркой художественной картины. Привлечённому ею завороженному зрителю она должна дать богатую пищу для собственных продуктивных размышлений.

Близкая к замыслу исключительного литературного гения аутентичная художественная постановка позволяет создать культурный шедевр, наполненный волшебными природными зарисовками, нежными любовными эпизодами, наполненными мудростью, смыслами и даже – куда без них – леденящими сценами ужаса в стиле ночного полёта Леноры [8, XL] к могиле вместо брачного ложа на коне с трупом её мужа. Приведём примеры:
1. друзья вечером 26 января 1823 года беззаботно едут к Лариным, но вскоре, на обратном пути, под «кровавой» луной, не разбирая испещрённого ямами и кочками «самого краткого» пути, «летят во весь опор», –  как будто за ними гонится мировое зло,
2. дикая 13-летняя Татьяна Ларина бредёт сквозь ночной лес, волки и медведи её сторонятся, ибо её энергетика просто необъятна (осталось её кумулятивно направить в здоровое русло),
3. в сцене письма Таня сидит с высунутым языком и тремором в руках [3, XXXII], – она подписывает себе приговор,
4. в романе у неё периодически наблюдаются дрожь [3, XXXII; XXXVI; XXXIX][5, VI] и припадки [3, XVI],
5. непривыкшая к физическим нагрузкам, грузная Таня «мигом» обежала 2 километра по пересечённой местности, по пути голыми руками мгновенно разорвав куст твердой и крепкой сирени, и затем – квинтессенция в подарок звукорежиссёрам, – «сидит и жаром пышет»,
6. Таня зимней ночью сидит на обдуваемом ледяными ветрами балконе,
7. сон Татьяны,
8. восприятие Онегиным жующей толпы пустяковых, скотининых, петушковых и буяновых в деревне и проласовых – в столице,
9. сцена ритуального убийства дьяволоподобным монстром в костюме денди юноши-поэта – единственного светлого творческого начала в романе,
10. невыносимые муки праздности Онегина, тут нужен образ, по Мережковскому, «черного бездонного колодца Достоевского», в который превратилась светлая поэзия Пушкина, – как можно страшнее, безнадёжнее и заунывнее, на грани помешательства,
11. настоящий финал, – после убийства Онегиным еще и её мужа князя N вдова оказывается в обстановке, в которой ей грозит по-настоящему реальная опасность.
Разумеется, весь этот ужас в стиле гоголевского «Вия» должен быть уравновешен указанными выше светлыми сценами любви Ленского к Ольге, а также Пушкина к России, которые должны выступить яркой консолидирующей доминантой. Кроме того, необходимо осознавать, что хотя Татьяна Ларина глубоко больна, однако великий роман не о больном ребёнке, он о взрослении символа великой популяции в условиях внутренней незрелости и внешней агрессии.  Архаичная система эволюционирует по готовым выверенным сценариям. Однако чем сложнее организм, тем напряжённее его становление, вариативнее настройка параметров жизнедеятельности и ответственнее каждый шаг на пути развития. Двигатель космического корабля запускается принципиально иначе двигателя мопеда.

История начинается с 1819 года. Особняк Онегиных располагался в прямой слышимости от улицы Миллионной и пешей доступности от Летнего сада, – в центре Санкт-Петербурга. За отпрыском Женей «ходила» мадам. В 7 лет её сменил «убогий» иезуит, которому было сложно ковылять до бульвара (Невский проспект) и поэтому он выгуливал дворянского отпрыска в Летнем саду. Когда Жене исполнилось 12 лет, «Monsieur прогнали со двора». Никем не обученный и не воспитанный Евгений рос в беспечной роскоши [1, XXIII; XXXVI], что не способствовало его взрослению [1, XXV] и накоплению положительного опыта творческих достижений [1, XLIII]. При этом разгульное существование денди подразумевало значительные траты, которые превосходили доходы семьи. Познав в светских баталиях «брань, и саблю, и свинец» [1, XXXVII], он всем этим в конце концов пресытился и даже заработал инвалидность [2, XIX].

Старший Онегин «давал 3 бала ежегодно», а это означает, что Евгений рос в полной семье, – как минимум у него была мама, которая по этикету была распорядительницей этих мероприятий. Кроме того, подразумевается наличие сестры, ради которой, собственно, балы и проводились. 

Неграмотный «порядка враг и расточитель» [1, LIII] и идейный тунеядец пытался было упорядочить финансовые дела отца, но безрезультатно: тот «понять его не мог» и, слабо разбираясь в вопросах экономики, – в результате разорился. К середине 1820 года из всей семьи Онегиных остаётся только Евгений. Своё родовое имение он без видимых сожалений отдаёт кредиторам в счёт оплаты долгов.

Спустя два года, узнав о болезни дяди, Онегин мчит в пыли в деревню, где этот старожил 40 лет самозаточался в собственном замке. Он не торопится, – просто привык быстро ездить. По соседству живёт генеральская вдова Pachette Ларина с двумя дочерьми. Младшая – классический образ «жизни» поэта Оленька, она прелестна до умопомрачения. Старшая Таня – 13-летняя некрасивая, грузная (Рис. 1) девочка с особенностями в поведении. Чужая в семье, плохо зная родную речь, она вынужденно самообразовывается на «глупых и скучных проповедях тупого невежества, бессмыслия и разврата на языке медоточивого Фенелона» [Батюшков, 383–384].

Благодаря открывшемуся наследству денди получает практически неограниченный доступ к ресурсам, которые не зарабатывал. Жизнь за чужой счёт поощряет его безделье, скуку и как ни парадоксально, способствует всё большему озлоблению на всё то, что являлось источником его биологического благополучия. Среди примитивно устроенного [2, XI] сельского общества пустяковых, скотининых и буяновых у него растёт ненависть [3, II] ко всему окружению. Родные для Тани Лариной природные ландшафты, которые Пушкин описывал с такой любовью и мастерством, вызывают у Онегина тоску.

Провинциальные помещики считали офранцуженного чужака опасным: вроде бы обычный выскочка, неуч и сумасброд, но что-то в нём они видели такое, что мешало им как прежде вести привычный размеренный образ жизни. Те, кто зевал в церкви и постился всего два раза в год [2, XXXV], обзывают Онегина атеистом и вольнодумцем («франк-массоном»). Он для них как бельмо в глазу. Между разговорами про дождь, про лён, про скотный двор они завидуют ему [2, V], злословят и распускают сплетни.
Чуть позже в деревню возвращается блестящий, довольно образованный, однако по молодости наивный Владимир Ленский, который относительно неплохо образован, является носителем высоких нравственных ценностей и в итоге олицетворяет единственное творческое начало. В отличие от четы Лариных и, надо полагать, старшего Онегина, его родители были людьми достаточно грамотными и осознанными, именно поэтому они отпраляли сына на учёбу в один из лучших университетов Германии. От «делать нечего» [2, XIII] Владимир с Евгением сдружатся.

Искренние и чистые чувства счастливого выпускника престижного вуза к деревенской девочке Оленьке символизируют наполняющую любовь молодого русского поэта к Отчизне. Тема любви Ленского должна стать в художественной постановке одной из центральных сюжетных картин и её украшением. Вот какой должна выглядеть та самая «русская душою», настоящая, ради которой инстинктивные программы продолжения рода в организме любого здорового мужчины затмевают все остальные, в том числе при необходимости даже инстинкты самосохранения:
«Всегда скромна, всегда послушна,
Всегда как утро весела,
Как жизнь поэта простодушна,
Как поцелуй любви мила;
Глаза, как небо, голубые,
Улыбка, локоны льняные,
Движенья, голос, легкий стан».

Как видим, описание невесты молодого поэта не оставит равнодушным ни одного мужчину. На наш взгляд, в большинстве интерпретаций гениальнейшей оперы великого Петра Ильича Чайковского художественный потенциал её прекрасного образа, как и великолепие природных зарисовок, остались не вполне реализованными. Возможно, причина этого обстоятельства в том, что, к сожалению, внешняя красота Ольги Лариной не гармонировала с предосудительностью унаследованного от мамы легкомысленного поведения. Очень хочется, совершая логическую ошибку, списать его на младость лет, – слишком уж прелестный [2, XXIII] образ Оли описал нам великий поэт. Поэтому заметим, что после того, как омерзительный пьяный сифилитик [5, LVIV] подвёл её к профессиональному ловеласу [1, IX-XIV][Пушкин, 224], она приняла его характерные для столичного модного денди наглость и самоуверенность за признаки высокого ранга. По сравнению с трепетным отношением одурманенного платонической любовью Владимира, биологически окрашенная имитационная провокация хама не оставила Оленьке шансов, – классический случай, который должен обратить на себя пристальное внимание молодёжи обоих полов.

Старшая сестра Таня была биологической дочерью Грандисона. Это было то самое «горе, не отразимое ничем», от которого Ларины «благоразумно» убежали в деревню – подальше от сплетен и пересудов. Она полная противоположность младшей сестры, – часто целыми днями сидела перед окнами [2, XXV], в деревенской среде была болезненно бледна и «плохо знала» [3, XXVI] родной язык, на длительное время затормаживалась перед окнами или постоянно бесцельно бродила по окрестностям, а на происходящие события реагировала соматически, – гипо- и гипертермией кожных покровов, беспорядочной активностью и даже агрессией на любимые кусты сирени в собственном саду. К этому привыкли и не искали её даже когда она одна отсутствовала дома по ночам. В романе у неё периодически наблюдаются дрожь [3, XXXII; XXXVI; XXXIX][5, VI] и припадки [3, XVI]. Татьяна Ларина нигде не училась, отец ею не занимался, её мать, судя по контексту, – тоже. Вроде бы русскоязычная няня пробовала пугать Таню «страшными» рассказами [2, XXVII], но та плохо знала русский [3, XXVI] и поэтому находила в них лишь некую загадочную «прелесть» [5, VII]. Получается, воспитанием старшей сестры Лариных фактически никто не занимался. Если Ленский, читая Оле бесталанные [4, XXVI] сентиментальные романы, хотя бы пропускал «опасные для сердца дев пустые бредни, небылицы», то Таня безальтернативно поглощала всё подряд. И в итоге «воображалась» [3, X][ср. 2, XXIX] крайне бестолковыми и деструктивными романическими героинями, например, «скучной дурой» [Пушкин, 123] или «сумасшедшей, безнравственной, сумасбродной самоубийцей» [Записки, 295]. Образованный Ленский хотя бы читал Ольге романы и рассеянно играл с ней в шахматы [4, XXVI], а вот Таня жила в социальном вакууме.

Вечером 26 января 1823 года Владимир передаст Евгению приглашение Pachette Лариной, – старушка ждала общественного изгоя в гости. Однако их визит не задался, ибо Онегин оказался потряс ён до глубины души, сражён наповал удручающей бедностью обстановки, символом которой стал вощаной столик [Набоков, 321], антисанитарией с «одною ложечкой для всех» [Пушкин, 574], «нечистоплотностью, безвкусицей и жеманством провинциальных дам – следствием их умственной отсталости» [Лотман, 59]. А после того, как он увидел зашедший призрак некрасивой, бледной и полной девочки, которая выглядела так, что даже приодетая и накрашеная, всего через пару лет распугает столичную золотую молодёжь [7, XLIX], дослужившийся на поприще любви до инвалидности [2, XIX], привыкший к ресторанному обслуживанию столичный богач испытал просто животный страх. Наплевав на приличия, не успев даже познакомиться с дочерьми Pachette, импульсивно отхлебнув прямо из подозрительного кувшина брусничную воду, чертыхаясь на всё вокруг включая луну, сверкая пятками и буквально рискуя жизнью на скользкой неровной дороге, которая его автомедону и коням была неведома, он под аккомпанемент волчьего воя [4, XLI] бросился удирать «дорогой самой краткой». Не исключаем, что и вовсе по бездорожью. Ленский чудом поспел за ним заскочить в сани. Для полноты картины, – дорогу им освещала кровавая луна, которая в то полнолуние имела медный окрас с половины восьмого до начала десятого часа вечера. Точнее в этом стрессе трудно вспомнить, – смотрите наш комментарий к [3, V], господа, а мы выпьем успокоительных капель, переведём дух. Особо подчеркнём, – Таня Ларина во время первого визита Онегина его просто не заметила. Зато «роковой искуситель» [3, VII] произвёл неизгладимое впечатление [3, VI] на Оленьку и её мать.

В тряске летящих во весь опор саней Владимир интересуется яркой соматической реакцией приятеля в виде непрекращающейся зевоты. Евгений отнекивается, затем жалуется на «глупость» места, «простоту милой» Pachette, сожалеет о том, что на нервах глотнул из кувшина, который ему показался немытым и даже замечает невпопад, – «в поле уж темно», хотя они и в гости-то уже ехали затемно. И постоянно подгоняет возницу Андрюшку. По всему видно, что Онегина обуял парализующий животный страх. Возбуждённый, он нервно интересуется, кто же из тех, кого он видел у Лариных, Ольга, – «скажи, которая твоя?». Ленский в этой обстановке расслышал вопрос искажённо, – «скажи, которая Татьяна?» и поэтому указал на старшую сестру. Введённый в заблуждение Онегин ошибочно заметил, что на месте поэта выбрал бы Татьяну, поскольку в «жизни поэта» [2, XXIII] Ольге «жизни нет», она с её «легким станом» полна как взрослая женщина на средневековой картине Ван Дейка и к тому же явилась с пунцовым лицом, таким же как у луны, которая в этот момент отсвечивала красным. Удручённый Владимир кратко («сухо») указал приятелю на его очевидное досадное заблуждение, после чего остаток пути они молчали, – в этой шумной тряске темы для бесед были исчерпаны.

Тем не менее, «самовластная управительница» Ларина не отступается и инициирует сплетни о скором замужестве старшей дочки. Та, услышав кривотолки о сватовстве Онегина, с которым была ещё не знакома [3, V], вначале слушала их «с досадой». Однако мать была настойчива и в итоге спустя полгода девочку озарило. Она «собрала» образ неизвестного ей изгоя общества из романических слабаков и самоубийц [3, IX] и назначила его своим любовником. В «опасных» иноземных романах она вычитала о том, что влюблённые люди пишут друг другу письма и поэтому написала своё. Её скопированный с «чужой грусти» [3, X] «вредный, безумный, небрежно (!!) написанный вздор» [3, XXXI] был чудовищно неприличен и легко узнаваем для адресата. Онегин запросто мог воспринять его как пародию, насмешку, издёвку и в конце концов, – ролевую игру. Именно по этой причине он на случай встречи с автором затвердил наизусть соответствующую сентиментальную заготовку. В сцене письма Таня сидит с высунутым языком и тремором в руках [3, XXXII]. Послание своё она не подпишет, поскольку в её параллельной реальности Евгений должен был неким «естественным» образом сам догадаться. И действительно, характер и стиль послания выдавали адресата с головой. Впрочем, можно обоснованно [3, XXXVI] предположить, что на отправителя мог указать Владимир.

При появлении Евгения в доме Лариных в июне 1823 года Таню внезапно замкнуло на беспорядочную активность. Петляя, она, не тренированная, в тесном мамином нарядном корсете не по фигуре и на каблуках, «мигом» [3, XXXVIII] проглотила как минимум 2 километра по территории усадьбы, где в своём же собственном любимом саду зачем-то «переломала» (!) кусты сирени, древесина которой славится высокой плотностью, твёрдостью и крепостью. Данный эпизод уместно обставить как сцену из фильма ужасов, в которой она «дрожит и жаром пышет» [3, XXXIX]. Напуганный до смерти следами её борьбы с кустами, спортивного вида заслуженный покоритель женских сердец Онегин выдавил из себя бессвязный вздор про то, что он, столичный богач, «не достоин» неграмотной, «унылой» [4, XI], нелюдимой, перманентно бледной и печальной деревенской простушки с лишним весом. Как показала финальная сцена романа, Таня такой эмоционально опосредованный онегинский экспромт интуитивно восприняла просто как «колкую брань».

Сцена сна Татьяны, безусловно, предоставляет широчайшие возможности для построения высокохудожественного эпизода – одного из ярчайших в художественной постановке любого формата.

Через год, окончательно рискуя важными для неё отношениями с соседями, Pachette решит форсировать события, – устроит праздник именин старшей дочери с полковым оркестром, уговорит Ленского позвать туда общественного изгоя и даже скандально усадит того на самое почётное место напротив самой именинницы [5, XXIX]. Даже спустя год и она, и её младшая дочь были всё ещё под «большим впечатлением» [3, VI] от столичного ловеласа, который был в состоянии «уничтожить толпу соперников одной улыбкой» [Пушкин, 224].

Однако на жующее месиво карикатурных простаков Евгений – сам невежественный простак –  отреагировал эмоционально и даже неадекватно. А ведь если задуматься, – Владимир отвлёк его от парализующей скуки, которая в романе названа хандрой. Как бы ни было, ненависть на окружающую обстановку перекинулась и на Ленского. Воспользовавшись поводом, Онегин чудовищно оскорбляет пылкого юношу, за этим предсказуемо получает картель. Поостыв, столичный офранцуженный чудак справедливо рассудил, что перегнул палку и, презирая местное общество и неизбежные репутационные потери, решил демонстративно сорвать дуэль. Он опоздал на 2 часа, явился на дуэль без секунданта и даже в веселом расположении духа пытался приказать «лошадям / Отъехать в поле к двум дубкам» [6, XXV]. Но когда обнаружил, что его всё ещё ждут на утреннем морозе, его, как Таню, замкнуло и он методично и хладнокровно совершил ритуальное убийство единственного из округи творчески одарённого юноши, а затем, опасаясь преследования, сбежал. Надо полагать, деревенские помещики были удовлетворены, если не сказать, – рады, поскольку оба нарушителя их покойной жизни оказались устранены. Ленского они похоронили как дуэлянта или самоубийцу, вне кладбища [6, XL], никто из них за его могилой не ухаживал. В свою очередь Онегину никто не пытался отомстить и даже не преследовал за участие в дуэли. Всех такой трагический исход вполне устраивал.

После того, как Таня Ларина весной 1824 года узнала, что её против «живой воли» [3, XXIV] повезут в столицу на «ярманку» невест, она в течение приблизительно 8 месяцев, вплоть до отъезда (от поры «жужжания жуков» [7, XLI] до сочельника [7, XLI]), ходит, просит прощения у природы. Ей снятся в кошмарах переломанные ею кусты сирени. Забредшую в чужое имение дворянку Ларину набожная прислуга поместья Онегина приняла за юродивую и поэтому ничтоже сумняшеся пустила в барские покои. Эту сцену можно обыграть в духе известного кинофильма «Вий». Там, просмотрев онегинские пометки в книгах незнакомого для неё жанра, которые Онегин читал бездумно, «меж печатными строками» [8, XXXVI], и потом «задёрнул траурной тафтой» [1, XLIV], Таня вновь, как и в сцене письма, засомневалась в предмете своего вожделения. А ведь, разобраться, – эти два персонажа всё ещё толком не знают друг друга. Впрочем, импульс этих сомнений угас так же быстро, как в первый раз.
По приезде в столицу Таню нашел идеальной лишь какой-то «печальный шут». «Золотая молодёжь» того времени «архивны юноши» про неё говорили «неблагосклонно» [7, XLIX]. Эти «женихи всех невест, влюблённые во всех женщин», как утверждал Фаддей Булгарин, волочилась за всеми девушками, у которых только что «нос не на затылке». Если бы сельская девочка была просто некрасивой, столичные ловеласы её бы проигнорировали. Получается, внешний вид [2, XXV] Татьяны Лариной был просто невероятно отталкивающим. Что-то особенно уродливое в её образе заставляло занятых поиском «лёгкой добычи» ровесников посреди бала, на фоне большого скопления молодёжи, «неблагосклонно чопорно (читай – брезгливо) глядеть» на неё и даже злословить, – так, что это потребовало отдельного упоминания. Нельзя забывать, что в «Онегине» Александр Сергеевич тщательно подбирал синонимы фактически к каждому слову. Наша задача отнестись с уважением к его труду.

Через два года скитаний по России Онегин очутился в столице. В свои двадцать шесть лет он не был женат, не имел цели в жизни, не увлекался творчеством и поэтому не знал чем занять свой досуг, нигде не служил и даже не овладел никакой профессией [8, XII]. С такими асоциальными установками и привычкой жить за чужой счёт он стал бы, возможно, прекрасным декабристом, однако никудышным мужем или другом. Это обстоятельство окончательно обнуляет остатки мнимого драматизма финальной части произведения. И вызывает искреннее недоумение относительно того, как советская литературная критика (которая героизировала исключительно идейных, бескорыстных и честных людей труда), могла всерьёз рассматривать персонажа с такими убийственными характеристиками на одном уровне со старательно идеализируемой этой же критикой Татьяной Лариной.

Онегин на балу случайно встречает своего дальнего родственника-инвалида князя N и выясняет, что тот богат и при этом не имеет наследников, а это открывает перед Евгением возможность со временем вновь разбогатеть. Женой князя оказывается та самая «дикая» Татьяна из деревни, которая тут «сидит у стола» [8, XVI] рядом со «злобной проституткой» [Rohrbacher, 44] и даже затмевает её дорогим макияжем. Еще пару лет назад она у него и архивных юношей вызывала брезгливость. Но теперь денди смотрит на неё как на средство обогащения. Онегин знает как это приятно, — вступать в богатое наследство и для исполнения этой цели решает действовать через княгиню. Поэтому решает тряхнуть стариной, вспомнить молодость и ощутить вкус былых побед на поле любовной брани. Он открыто и настойчиво повсюду «гонится» [8, XXX] за княгиней, но влюблённой Тане удаётся профессионально притворяться. Точнее сказать, — она в своей вычитанной из романов реальности ещё в деревне назначила этого «инвалида» [2, XIX] из Санкт-Петербурга своим «московским» [7, XXIV] роковым любовником [3, XV; VII][8, XLV] и воображала, что гибель от него ей «любезна» [6, III]. Погруженная в эту ролевую игру, она, «сурово» окружив себя «крещенским холодом» [8, XXXIII], его при этом в упор не замечает. Для привыкшей целыми днями всматриваться в пустоту окон Тани продемонстрировать равнодушие в течение вечера труда не составляет.

Такая неискренность вызывает удивление даже у привыкшего к проказам «красоток записных» опытного ловеласа. Поставив себе цель склонить упрямую княгиню к измене, Онегин пишет её шаблонные по форме и довольно оскорбительные по своей сути несколько писем, в которых размышляет исключительно о себе, скандально предлагает ей, замужней (!) женщине, адюльтер, жалуется на свою судьбу, стенает и кривляется:
«Когда б вы знали, как ужасно
Томиться жаждою любви…
А между тем притворным хладом
Вооружать и речь и взор…».
Если творчеством Пушкина:
«Я вас любил: любовь еще, быть может,
В душе моей угасла не совсем;
Но пусть она вас больше не тревожит;
Я не хочу печалить вас ничем.
Я вас любил безмолвно, безнадежно,
То робостью, то ревностью томим;
Я вас любил так искренне, так нежно,
Так дай вам бог любимой быть другим» (1829) [Пушкин-3, 188] движет любовь, то «упрямством» [8, XXII] Онегина – корысть. Ни о какой искренней, возвышенной и творчески наполняющей любви (как у Ленского к Ольге или Пушкина к России) в его посланиях нет и речи. Это полные скрытого презрения и попыток манипуляции письма «неисправленного» [8, XL] бездельника и «сумасбродного демона» [8, XII] к больному и зависимому от него человеку. В них нет даже предложения о замужестве: «я утром должен быть уверен, что с вами (лишь) днём увижусь я», зато, например, в одном из них двенадцать раз повторяется местоимение «я». Князь-инвалид не может не замечать эти открытые домогательства, но тем не менее на них не реагирует. В лучшем случае можно предположить, – ему приятно что профессиональный ловелас его больной супруге оказывает внимание, которое способно её отменно развлечь. В худшем – князь преследует собственную корысть [1, XII][ср. Набоков, 68].

Евгений привык к отказам [4, X], однако в данном случае речь шла о значительном наследстве князя, от которого нельзя было просто так отступиться. Легкомысленно относясь к управлению дядиным наследством, не привыкнув экономить, в разорительном двухлетнем путешествии он, подобно деду жены Афанасию Николаевичу Гончарову (1760-1832), который гигантское наследство своего рода умудрился превратить в полуторамиллионный долг, порядочно поиздержался. И ему действительно был «дорог день» и, вероятно, даже «час» для того, чтобы закрыть свои финансовые проблемы. Поэтому «сатанический урод» [8, XII] был крайне раздосадован неудачей, его нервная система искала выхода нереализованному потенциалу, в результате он принялся снова, как когда-то [1, XLIV], «без толку, между строк» [8, XXXVI] читать все подряд книги, которые оказались под рукой. В медицинской терминологии это называется смещённой активностью.

Так прошло полгода. Настала весна. У «рокового искусителя» [3, VII] созрел новый план. Он помнил как индифферентно Татьяна отреагировала на убийство её «брата» [4, XVI]. И решил действовать проверенными методами, – дойти в своих домогательствах Татьяны до совершенного неприличия, вынудить этим князя вызвать его на дуэль, а после, с одинокой влюблённой в него вдовой, он бы как-нибудь совладал. Обуреваемый «тайными муками злодейства» [3, XIII], Евгений без приглашения приезжает в дом князя, скандально врывается без стука в спальню княгини и устраивает полуодетой замужней женщине нарочито громку демонстративную сцену объяснения в «любви»: стоя на коленях, «жадных уст не отымает» от её руки [XLII].

Застигнутая врасплох княгиня в состоянии стресса ведёт себя как сломанный проигрыватель, который озвучивает случайные, не связанные между собой фрагменты текстов сентиментальной беллетристики:
- торжественно укоряет несостоявшегося любовника жаждой скандалезной славы и тут же восхищается загадочной «прямой честью» этого незнакомого ей неисправленного хама, неадекватное поведение которого становится по-настоящему опасным для всей её княжеской семьи,
- патетически принижает любовь как чувство и одновременно признаётся в том, что сама его испытывает,
- декламирует, что будет век верна задирающему нос возрастному мужу-инвалиду, которого, однако, не любит,
- позволяет постороннему мужчине в собственной спальне целовать ей, полуодетой замужней дворянке, руку [8, XLVII],
- «рада» [8, XLVI] в любой момент расстаться с мужем, которому фактически в мыслях постоянно изменяет и даже признаётся постороннему нахалу в любви [8, XLVII],
- «мечтая свершить с Онегиным жизненный путь» [8, XXVIII], вдохновляясь «обманами Руссо» [2, XXIXX], в точности так же, как его Юлия из «Новой Элоизы», шаблонно направляет свои шаги в сторону от него.
При иных обстоятельствах слушая знакомый по сентиментальным романам набор штампов, Онегин впал бы в тоску. Однако на кону у «пасмурного чудака» [6, XLII] было новое наследство. Поэтому офранцуженный бездельник по-настоящему раздосадован, он реагирует «бурными ощущениями» [8, XLVIII]. Слышится звон шпор пропустившего эту трагикомичную сцену князя-инвалида.
Можно уверенно предположить чем в безумном, существующем в основном по биологическим законам в соответствии с бездумно скопированными европейскими стереотипами обществе мог продолжится роман. Татьяна, выйдя из комнаты, вспомнив теперь уже байроновскую Юлию [Байрон-1974, 41], передумывает и возвращается назад к Онегину. Видя в Евгении Вертера и де Линара, она ожидала увидеть его за попыткой самоубийства. Однако вместо этого она становится свидетельницей сцены конфликта между её мужем в шпорах и коленнопреклонённым хамом. Князь-инвалид безвыходно вызывает инвалида любовного [2, XIX] на дуэль, где в ходе этого модного французского ритуала погибает под недрогнувшей рукой «неисправленного» родственника. Тот через короткое время вступает с Татьяной в официальный брак и таким образом получает долгожданный доступ ко всем ресурсам убитого им «друга» [8, XVIII].

Столичное общество Онегина не преследует, поскольку его мысли и поступки выглядят с его законами и порядками довольно гармонично. Наоборот, ловелас видит, что «сочувствие общества на его стороне» [ср. Абрамович, 178-179]. Многие его жалеют: «Бедный Онегин, как он должен был страдать, когда князь испустил последний вздох!», «Он принёс себя в жертву, спас юную девушку от тирана-инвалида!», «Какое великодушие не оставить вдову убитого одинокой!», распускают сплетни о покойном и даже завидуют. И такое положение вещей уже впору характеризовать с помощью абсцентной лексики.

Если князь N оберегал и заботился о своей незрелой жене, то Евгений Онегин ею пренебрегает и открыто пользуется. Вместо полноценного гармоничного, творчески наполняющего, полного любви и уважения супружества у них деструктивные миражные отношения приблизительно как между митрополией и колонией. Татьяна Ларина оказалась в обстановке, в которой ей приходится по-настоящему выживать. Сумеет ли она быстро повзрослеть, научиться осознанному и ответственному отношению к жизни, обрести союзников и договориться с врагами или исчезнет в тени привыкшего к жизни за чужой счёт беспринципного офранцуженного денди, теперь зависит только от неё самой.