Азбука жизни Глава 4 Часть 331 Бывают мгновения!

Глава 4.331. Бывают моменты!

Тишина в гостиной стала густой, почти осязаемой. Все взгляды были прикованы ко мне. Тиночка сидела напротив, её лицо было бледным полотном, на котором уже читался немой вопрос. «Рассказывай», — попросила она, но в её голосе была не просьба, а требование, рождённое материнским инстинктом.

Я сделала глубокий вдох, и холодная волна давно забытого, животного страха накрыла меня с головой, будто это случилось вчера.
—У хозяйки, у которой мы тогда задержались… в памяти осталась не только черешня и тот самый петух. Была ещё овчарка. Немецкая.

Я видела, как Надежда и Диана замерли. Мужчины — Влад, Свиридов — перестали перебирать струны гитар. В воздухе повисло то самое предчувствие, которое бывает перед рассказом о том, что едва не обернулось бедой.

— Товара в подвале у неё было много. Поэтому и завела двух овчарок. Кобеля я не помню как звали — в моём детском восприятии он был собакой Баскервилей, тёмным ужасом за решёткой. А сучку звали Ева. Кобель жил внизу, у гаражей. А Ева — в маленьком, замкнутом дворике, откуда был выход только в дом да к детскому бассейну и в сад. И я… я от себя ни на шаг не отпускала твоего сынулю. Всегда.

Голос мой стал тише, но каждое слово падало, как камень в колодец.
—И вот однажды Ева сама, каким-то чудом, открыла дверцу вольера и вышла. А мы как раз возвращались из сада. Только мы. И она. Больше никого. Абсолютная тишина.

Я закрыла глаза на секунду, и передо мной снова встала та картина: яркое солнце, плитка дворика, массивная тёмная тень собаки, преградившая путь к лестнице. И высоко, на втором этаже, в окне — бледное, застывшее в ужасе лицо хозяйки. Она молчала. Просто смотрела. Испытывала ли меня? Ждала, что будет?

— Я, буквально сквозь стиснутые зубы, говорю Игорю, чтобы он, не оборачиваясь, не глядя на собаку, ни в коем случае не бежал, спокойно поднимался наверх. — Я посмотрела на Тиночку, пытаясь передать ту смесь леденящего ужаса и железной собранности, что владела мной тогда. — Наш с вами гений, Воронёнок, понял это как приказ. И пошёл. Медленно. Чётко.

А я… я повернулась к Еве. И начала с ней разговаривать. Тихо. С той нежностью и спокойствием, которых во мне не было. Улыбаясь. Не делая ни одного резкого движения. Я двигалась к двери вольера, думая только об одном: как закрыть её, чтобы эта красивая, мощная, потенциальная смерть не ринулась за мной или, что страшнее, наверх, где были распахнуты двери в детские.

— Мы жили там уже неделю. И я каждый день, проходя мимо, останавливалась у её вольера. Говорила с ней. Мне её безумно жаль было — такой сильной и такой в неволе. И сейчас я говорила с ней, как с той, знакомой, продолжая улыбаться, боясь внутри, что она рванётся по лестнице вслед…

Дверь. Скрип железа. Щелчок замка.
—Дверь я закрыла. Даже защёлку задвинула. Всё в том же полусознательном состоянии, где тело действовало само, а разум был парализован одним: «Дети. Наверху дети». Как я поднялась — не помню. Долго не могла прийти в себя. Трясло.

Я вошла на кухню. Хозяйка сидела за столом, тоже бледная, приходя в себя. И в этой гробовой тишине вдруг раздался её голос, полный немого изумления:
—«Какая воля… Городская девочка…»

В нашей тихой гостиной Надежда выдохнула, сломав напряжение:
—Мало того что весь сад вверх дном перевернула своим хозяйствованием, так ещё и с немецкой овчаркой в одиночку справилась. Не растерялась.

— Да, — кивнула я, глядя на свои ладони, будто снова видя на них ту холодную сталь защёлки. — Она потом сказала, с каким-то даже восторгом: «Какой сильный у тебя характер».

Ребята, слушавшие моё покаяние перед Тиной, застыли. Я видела в их глазах то же самое, что было в моих тогда — холодный ужас, смешанный с диким облегчением. Мужчины молчали, но их сжатые кулаки и напряжённые позы говорили красноречивее слов.

Я подняла глаза, встречая взгляд каждого по очереди.
—И когда ты видишь сегодня… как убивают. Мирных. Особенно детей. Ради шкурных, мелких, грошовых интересов. А вокруг, в том же интернете, — всю эту шоблу, которая только и стремится продемонстрировать своё полное, тотальное разложение… Ты понимаешь. Ты понимаешь всей кожей, на каком низком, животном, подвальном уровне существует эта часть человечества. Она может быть только мусором. Но мусором, который приносит столько горя и бед на эту Землю. И против этого… против этой собаки Баскервилей, выпущенной на волю злобой и глупостью, иногда не срабатывают ни слова, ни улыбки. Иногда нужна только стальная дверь. И воля. Чтобы её закрыть.