Пролетарский подъезд

Этот неухоженный, обшарпанный, какого-то казарменного вида дом, нужно привыкнуть считать своим на долгие годы, а возможно, даже на всю жизнь. Мне нелегко с этим смириться, где-то в глубине души живёт мираж – уютный, красивый, ухоженный, удобный, свой домик… Но я боюсь, что это так и останется миражом.
    На пятый этаж «пролетарского дома», как я его сразу окрестила, в самом начале перестройки меня привёз муж, в тесноту маленькой комнаты, в нервотрёпку внутриродственных недовольств. Это была ошибка, роковая, её последствия - полнейший разлад (до ненависти) с семьёй сестры мужа, а могли бы сохранить хорошие, добрые отношения, если бы не толкались каждое утро задами в кухне и не бегали занимать очередь в туалет.  Строить отношения я тогда не умела, больше ждала, что со мной построят, накапливала претензии, раздражительность, недовольство, как следствие, навалились болячки. Тогда мне казалось, что причина снаружи, а она была внутри…
     В такой тесноте и недовольстве росли и две мои дочки, я выхожу со своими крохами на улицу и без конца им напоминаю, не бросайте ничего на землю. Они слушаются, когда у меня на глазах, но я знаю, что им ничего не стоит выбросит мусор прямо на улице в центре города. Они это сделают и не заметят, даже не вспомнив мои слова, потому что мусор везде… Они с этим выросли, их воспитал наш подъезд. Я хлопаю дверью, поворачиваю ключ, и всякий раз невольно поднимаю голову вверх – потолок украшен спичками, изящно висящими на одном конце. Я удивляюсь, как это удалось сделать, не сомневаюсь, что это дело рук парней из соседней квартиры и их друзей. Парняги, просто здоровенные, хотя один из них ещё школьник, я вспоминаю их мать, женщину большую, с кучей болячек, внутренне ахаю, как ей тяжело приходится. Накормить и содержать троих мужиков, да ещё до некоторого времени брат жил, вечно пьяный – на мой взгляд, ноша непосильная. О смысле слова «пьяный» мои дети осведомлены хорошо, даже когда я сказала старшей дочке, что мак – это наркотик, она правильно спросила – от него пьянеют? Они боятся пьяных, если кого завидят, со страхом убегают домой, я сама их боюсь, и брезгую такими людьми. А их полно, особенно в нашем пролетарском подъезде. Первые годы, я вообще теряла душевное равновесие, когда в квартире напротив были скандалы, хозяйка орала и выбрасывала на площадку вещи своего ухажёра, человека пожилого и с палочкой. Он снова ломился в квартиру, она отчаянно его выталкивала, заканчивалось всё тем, что он рядом со своими башмаками засыпал прямо на полу под дверью, как дворовый пёс. А потом, как ни в чём не бывало, опять появлялся довольный и спокойный у неё на балконе. Через некоторое время, снова всемирный скандал. И когда он опять засыпал под дверью, я даже боялась выходить из квартиры, так это казалось страшно, нелепо, не по-человечески. Теперь ко всем этим скандалам я отношусь спокойно, но не хочу, чтобы людскую низость и грязь видели дети.
Однажды у нас в подъезде произошёл случай, в который были втянуты и мы. Все сидели за кухонным столом, ужинали, когда раздался звон разбитого стекла. Для «пролетарского подъезда», это дело привычное, но, когда стёкла загремели опять, почуяв неладное, мы с мужем одновременно вскочили. На лестничной площадке, разбив стёкла, в проёме коридорного окна сидел парень, свесив одну ногу наружу. Пьяный, весь в крови, он кричал, что не хочет жить. Супруг успел схватить его за ногу, не дав опрокинуться и повалил на лестницу, скрутил назад руку. Тот отчаянно сопротивлялся, видать, дурная голова, придавала силы дурным рукам. Я стала звонить в милицию, потом соседям, чтобы помогли с ним справиться. Никто не реагировал, тогда я в очередной раз поняла, что случись что, со мной или детьми, никто не поможет… Наконец, вышел сосед из квартиры, которая расположена под нашей, вместе с мужем они как-то утихомирили потенциального самоубийцу. Я смазала ему руки зелёнкой, завязала бинтами, а он всё твердил, что детдомовский и никому не нужен. Мне было и страшно, и больно, он ушёл, а милиция, куда я звонила два раза, так и не появилась. Вот такой гость был у Любы, соседки с четвёртого этажа, её семья тоже весьма своеобразная, частенько я вижу хозяйку навеселе, приходят какие-то пьяные друзья, бедный сын совсем заброшен. Неухоженный, ершистый и какой-то неприкаянный, он вызывает у меня сострадание и опасение. Я боюсь, что моим девчонкам в скором времени придётся бояться этого Жени. Мне искренне жаль его, помню случай, когда он сидел на лестнице и плакал, не сумев достучаться в квартиру. Этот четвёртый этаж я зову собачьим, вовсе не потому, что хочу обидеть его жильцов, а потому, что там, в общей сложности, живут три бульдога. Мои дети их страшно боятся, я вовсю храбрюсь, но думаю, что их страх наследственный, я хоть всячески и скрываю, но тоже панически боюсь собак. На третьем этаже тоже есть примечательная квартира – до недавнего времени, здесь в четырёх комнатах жили мать, её дочь с мужем и тремя детьми, вторая дочь с ребёнком, и недавно ещё третья появилась, самая младшая, говорят, была в Ярославской колонии малолетних преступников (за пьянство, ****ство). А всего дочерей четверо, муж ушёл, четвёртая дочь замужем за парнем с первого этажа, они, слава Богу, уехали из дома. Вскоре получила квартиру семья с тремя детьми (тогда, в советское время, квартиры ещё получали, а не покупали), осталась мать с двумя младшими дочерями. Та, у которой ребёнок, родила его, будучи не замужем, потом появился парень, живёт у них, она опять ходит с большим животиком. Я как-то проходила мимо и слышала её вопли: «Куда ты дела 5 тысяч?» Мать тоже кричала, особо не вдаваясь в объяснения о пропаже, так что, в этой квартире, страсти горят, там и пьют, и дерутся, и ругаются.
      Между третьим и вторым этажом, нечто вроде молодёжной тусовки – её организатор - Зинка со второго этажа, здесь обычно стоит табачный дым и невозможно пройти из-за сидящих и стоящих молодых людей. Через какое-то время и Зина, и её подруга одновременно оказались в роддоме, после чего тусовки поутихли, хотя порой, по старой привычке, собирались. После их общения, на площадке остаётся страшная грязища: окурки, огрызки, следы плевков… Мой муж, не в силах всё это терпеть, когда выходит курить, берёт веник и подметает.
    Ещё одна интересная семья на первом этаже – там в четырёх комнатной квартире живут четыре поколения. Старухе 85, но она всё ещё работает (сторожем), сухонькая, но довольно подвижная; её дочь с мужем шофёром, тоже любят приложиться к бутылочке, но не до безобразия, а до весёлого, жизнерадостного состояния; внучка с двумя дочками, у которых красивые имена Элина и Розита. Девчонки неухоженные, их внешность совершенно не соответствуют этим именам. Их отец чеченец, сидел в тюрьме за драку, которая произошла в этой же квартире на глазах у старшей из сестёр. Бабка рассказывала: «Младшая не видела, что отец взялся за нож, но как-то на свою сестру она тоже с ножом набросилась. Теперь мы все ножи убираем подальше от греха». Младшей Элине, всего 4 годика, а старшей Розите 6, но, видимо, горячая чеченская кровь даёт о себе знать. Отца девчонок я никогда не видела, видимо, после тюрьмы он куда-то пропал, то время в Чечне шла война, видимо, там и сгинул, не знаю, на чьей стороне.
Вот таков пролетарский подъезд нашего пролетарского дома, все его жильцы работают на железной дороге, там же трудится и свёкор, мастером строительного участка, он, собственно, его и строил. Для полной картины обрисую внешний вид – мрачные грязно-зелёные стены в подъезде, годами немытые окна, с выбоинами грязный пол, который моется раз в полгода, помойный запах на этажах от стоящих в грязных углах вёдер для пищевых отходов, замоченный мочой угол первого этажа… В лихие 90-е в подъезде постоянно ночевали бомжи (вокзал же рядом), здесь они спали, мочились и опорожнялись… С содроганием воспоминаю эти годы, когда страшно было дверь открывать. Однажды, когда всё семейство смотрело американский сериал «Санта-Барбара», из прихожей украли мою сумочку со всем скромным богатством – кошелёк, документы, фотоаппарат, очки…
    Люди стали защищаться от беспредела, отгораживаясь от опасного мира, появились кодовые замки, приватизировались квартиры и через какое-то время состав жильцов подъезда поменялся, само место было престижным. Стало чище, спокойней, как-то даже стены в подъезде перекрасили…, но для меня он так и остался пролетарским, поэтому, когда я его покидала, сожалений не было, хотя 20 лет жизни прошли именно там. 20 лет жизни самых сложных не только для меня, но и для всей страны, которой уже нет…