Глава 1. В зеркалах танца

В зеркалах танца
    Последний день лета выдался солнечным и ясным.
После лагеря слово “балерина” никак не хотелось отлипать от Кирюши. Сначала оно было смешным – Валеркиным,  дурацким, с марлевой юбкой и Малым, который тонул под музыку. Потом стало другим. Будто кто-то случайно приоткрыл дверь, за которой давно звучало то, о чём Кирюша старалась не думать.
  Кирюша вошла в детскую поликлинику, прижимая к груди медицинскую карту. Ей нужно было отдать её в регистратуру — бабушка сказала: “Сначала документы, потом всё остальное”. Кирюша кивнула тогда, хотя “всё остальное” занимало её куда больше.

Она встала в очередь и привычно перенесла вес на здоровую ногу. После долгой дороги колено тянуло сильнее обычного, и Кирюша старалась не морщиться.

За ней появилась пара: кудрявая девчушка лет пяти в ярком сарафане и старик с тростью. Девочка щебетала без умолку. Светлые хвостики подпрыгивали у неё за ушами всякий раз, когда она поворачивалась к деду.
— Дедуль, а мы сегодня пойдём на танцы? Я уже все движения знаю! Ну пожалуйста!
Старик улыбнулся, и морщинки вокруг его глаз стали глубже.
— Конечно, милая. Только сначала подождём здесь. А потом я тебя отведу.

Девочка тут же начала рассказывать про подруг, про платья с блёстками, про выступление, где она “почти не забыла” поклон. Кирюша слушала и делала вид, что просто смотрит в сторону окна.

  В голосе малышки было столько радости, будто танцы были самым обычным делом на свете. Как завтрак. Как прогулка. Как право, которое никому не надо заслуживать.
 Кирюша вдруг вспомнила Веткино: “В лагере можно и кривляться”. И сразу — зал, смех, Валеркин шаг перед ней, аплодисменты. Там всё было понарошку: марля, бинты, шёпот “раз-два-три”. Но сердце тогда стучало по-настоящему.
Когда подошла очередь, Кирюша протянула карту женщине за стеклом. Та быстро просмотрела бумаги, что-то отметила и вернула ей тонкую справку.
— Всё, можешь идти.

Кирюша направилась к выходу, но у двери оглянулась. Девочка всё ещё подпрыгивала рядом со стариком, а старик вдруг посмотрел прямо на Кирюшу. Их взгляды встретились всего на мгновение. Он будто понял, что она слушала.

Кирюша отвернулась первой.

На улице солнце ударило в глаза. Воздух пах пылью, нагретым асфальтом и сухими листьями — лето ещё держалось, но уже неуверенно.
  Через несколько минут из поликлиники вышли старик и девочка. Он шёл медленно, опираясь на трость, а она кружилась рядом, взмахивая руками, будто уже танцевала. Кирюша стояла у ограды и смотрела им вслед.
  “Просто посмотрю, куда они пойдут”, — сказала она себе.
Это было, конечно, неправда. Но пока Кирюша называла это “просто посмотрю”, идти было легче.
И она пошла за ними.
Нога сразу напомнила о себе: после каждого третьего шага приходилось чуть замедляться. Кирюша старалась идти ровно, но всё равно прихрамывала. Ей казалось, что это видно всем — прохожим, водителям, самой девочке впереди, хотя та ни разу не обернулась.
Они перешли улицу и остановились у Дома культуры.
Старик открыл тяжёлую дверь. Девочка влетела внутрь первой, оставив за собой звонкий смех. Старик сел на лавочку у входа, положил обе руки на трость и прикрыл глаза, словно собирался немного передохнуть.
Кирюша осталась на крыльце.
За дверью было то, о чём она думала слишком часто и о чём никому не рассказывала. Даже бабушке. Особенно бабушке: та сразу сказала бы что-нибудь разумное — про здоровье, про осторожность, про то, что надо привыкнуть к новому городу.
Кирюша глубоко вдохнула и толкнула дверь.

Вестибюль встретил её прохладой. На стенах висели старые афиши: выцветшие лица артистов, даты концертов, аккуратные буквы названий. Пахло свежей краской, пылью и старым деревом.
Пол под ногами был гладкий, натёртый. Кирюша невольно посмотрела вниз. На таком полу, наверное, легко скользить — если знать как. Если нога слушается. Если никто не смотрит.

Где-то наверху звучала музыка. Негромкая, плавная, с вальсовым покачиванием. Кирюша остановилась и прислушалась. Её пальцы сами собой сжались на ремешке сумки.

Из зрительного зала вышла уборщица. В одной руке она несла ведро, в другой — швабру. Увидев Кирюшу, женщина прищурилась.
— Ты куда?
Кирюша вздрогнула.

— Скажите, пожалуйста… где здесь танцуют?
— В “Фантазию”, что ли? — голос уборщицы стал мягче.
— Наверное, да.
— Репетиция уже началась. Сменка есть?
— Я не знала, — Кирюша запнулась. — Я новенькая.

Уборщица оглядела её с головы до ног. Кирюша приготовилась услышать: “Тогда нельзя”. Но женщина только махнула шваброй в сторону лестницы.

— Второй этаж. Только тихо. И смотри, чтобы тебя не выгнали.

— Спасибо, — быстро сказала Кирюша.

Она поднялась по лестнице. На середине пролёта колено неприятно кольнуло, и Кирюша ухватилась за перила. Музыка стала громче. Вместе с ней росло и странное чувство внутри: не то страх, не то радость, от которой трудно дышать.

Наверху коридор оказался длинным и почти пустым. Звуки доносились из-за двери в конце. Кирюша подошла ближе.

Дверь была приоткрыта.

В зале вдоль стен тянулись зеркала. В них множились девочки в одинаковых чёрных купальниках и светлых юбках. Они двигались синхронно: шаг, поворот, рука, наклон. Паркет под ними тихо поскрипывал. У окна стояла женщина с прямой спиной и собранными в узел светлыми волосами. Она хлопнула в ладони, и девочки начали связку сначала.
Кирюша забыла, что хотела только посмотреть.
Она смотрела на ноги танцовщиц — лёгкие, быстрые, уверенные. На то, как они поднимались на полупальцы. На то, как свободно разворачивались корпуса. Потом невольно посмотрела на свою ногу и чуть отступила в тень.
И тут Кирюша увидела Ветку.
Только здесь она была не совсем Веткой. Здесь она была Виолеттой: во втором ряду, в чёрном купальнике и светлой юбке, с прямой спиной и острым, собранным лицом. Двигалась она резко и точно, будто каждое движение заранее знало своё место. Будто зал действительно принадлежал ей.
Кирюша не успела спрятаться.
Ветка заметила её в зеркале.
На секунду сбилась, потом быстро закончила движение и направилась к двери. Её взгляд сразу стал холодным.
— Ты что здесь забыла? — прошипела она.
Кирюша сглотнула.
— Я просто… посмотреть.
— Посмотреть? — Ветка усмехнулась так, чтобы слышала только она. — В лагере насмотрелась.
— Я не к тебе пришла.
Ветка на секунду перестала улыбаться.
— А сюда просто так не приходят, — сказала она. — Это тебе не клуб, где можно выйти,  покривляться – и все хлопают.
Кирюша опустила глаза. Ей надо было уйти. Развернуться, спуститься по лестнице, выйти на улицу и сделать вид, что ничего не было. Но музыка в зале ещё звучала, и в груди у неё всё дрожало от обиды и желания.
Она подняла голову.
— А если я тоже хочу танцевать?
Слова вышли тихими, но почему-то их услышали все.
Даже Кирюша сама услышала их так ясно, что испугалась: оказывается, это уже было не “посмотреть”.
В зале стало неловко тихо. Несколько девочек повернулись к двери. Музыка оборвалась. Ветка медленно посмотрела на Кирюшу — уже не только зло, но и с каким-то торжеством, будто именно этого ждала.
— Ты? — сказала она.
Ветка посмотрела на Кирюшину ногу. Быстро, почти незаметно. Но Кирюша заметила.
— После шести пенсионеры приходят. С ними и танцуй. Там тоже никто никуда не спешит.
  Кирюша почувствовала, как лицо вспыхнуло. Она хотела ответить, но во рту пересохло. Нога вдруг стала чужой, тяжёлой, заметной. Будто все смотрели только на неё.
— Виолетта, что за разговоры во время репетиции?
  К ним подошла хореограф. Светлые волосы были собраны в аккуратный узел, губы сжаты, взгляд строгий. Она остановилась рядом с Веткой и посмотрела сначала на неё, потом на Кирюшу.
— Посторонние в зале мешают занятию, — сказала хореограф..
Она говорила не зло. Даже не сердито. Просто так, как говорят взрослые, у которых все давно разложено по местам: кто в группе, кто за дверью, кто успел, кто опоздал.
Кирюша открыла рот. Сейчас надо было сказать. Просто сказать: “Я хочу попробовать”. Или: “Можно мне записаться?” Или хотя бы: “Я новенькая”.
Хореограф посмотрела на ее кроссовки.
— Для занятий нужна форма, сменная обувь и заявление от родителей. Набор обычно весной, но вопросы записи решаются не во время репетиции.
Вот тут и надо было спросить: “А сейчас нельзя?”
Надо было сделать тот самый шаг.
Но рядом стояла Ветка. За спиной молчали девочки в одинаковых юбках. Колено ныло. И после Веткиного “ты?” Кирюше вдруг стало ясно: если сейчас ей скажут “нет”, это будет уже не понарошку.
— Простите, — выдавила Кирюша.
  Ветка опустила глаза, будто была виновата. Хореограф уже повернулась к залу,  и только тогда Ветка посмотрела на Кирюшу.
Не победно даже. Спокойно. Будто сказала без слов: “Вот видишь. Здесь не лагерь.  Здесь просто так не хлопают”.
И закрыла дверь.
  Музыка за стеной началась снова.
  Кирюша осталась в коридоре одна. Несколько секунд она не двигалась. Потом медленно отступила к стене и прислонилась к прохладной краске плечом.
“Почему я не сказала?” — подумала она.
Ведь в лагере сказала. Там, перед всеми, когда было страшно. Там даже вышла первой.
Но там были Малой, Длинный, Димка. Там Валерка шептал “раз-два-три” и шагал шире, когда у нее дрогнула нога. Там можно было быть смешной — и все равно не исчезнуть.
А здесь смешной быть было нельзя.
Здесь были зеркала, чужие девочки, Ветка в своём настоящем месте и хореограф, которая одним взглядом могла решить, годится Кирюша или нет.
Потому что стоило кому-то произнести вслух “ты?”, и мечта сразу стала маленькой, неподходящей. Будто Кирюша взяла чужую вещь и её поймали.
Слеза скатилась по щеке. Кирюша подняла руку, чтобы стереть её, но остановилась. Пусть. Пусть хоть что-то останется от этого дня настоящим.
За дверью снова раздались шаги, хлопок ладоней, голос хореографа. Девочки начали сначала. Раз-два-три. Раз-два-три.
Кирюша выпрямилась и пошла к лестнице. Спускаться было легче, чем подниматься, но теперь каждый шаг отдавался тупой болью в колене.
У выхода она остановилась и обернулась.
Музыка всё ещё звучала наверху — глухо, словно из другого мира.
Кирюша толкнула дверь и вышла на улицу. Солнце уже клонилось к вечеру, но день оставался теплым. На крыльце она остановилась и снова оглянулась.
Музыка все еще звучала там, за дверью.
Кирюша не сказала “нет”. Ни себе, ни им.
Она только не сказала “да”.
Пока не сказала.