Зона отчуждения 2

И то, и это - полный бред,
И то, и это - правда.
Сидит позорный бес в ребре,
А дьявол носит "Прада".
Сола Монова.

-Чмоки-чмоки, пупсик!
Соня тряхнув дразнящей рыжей чёлкой, изчезла из визора бокового окна автомобиля и неспеша удалялась, покачивая крутыми бёдрами и сочной попой. Определённо приковывая к своим несомненным достоинствам жадные мужские взгляды.
Пётр Петрович знал об этом и боялся даже посмотреть ей вслед.
В салоне "Волги" старшего научного сотрудника Труппа ещё витал этот исчезающий, лёгкий аромат из юности, весны и спекулятивного парфюма.
Когда он стал "пупсиком"? Он, кандидат наук под полтинник, занимающийся в своём НИИ серьёзыми задачами государственного масштаба. Когда этот молодёжный сленг стал ему понятным, не вызывающим ни снисходительной усмешки, ни раздражения?
Людмила никогда бы не назвала его "пупсиком" и никогда не бросила бы "чмоки-чмоки". Людмила, большая и надёжная как бронепоезд. С отдельным вагоном-кухней. На бронепоезде нет вагона-ресторана, но есть кухня. Сытная, горячая и без изысков. С борщём с чесночными пампушками, с рассыпчатой кашей, с крепким и сладким чаем.
Трупп, опустив ладонь в карман, нащупал два николаевских медяка.
Эти две монетки он нашёл в шкатулке покойной бабушки, тихой московской экономки, и с тех пор в качестве талисманов почти постоянно таскал с собой. Они придавали ему уверенности и сил в сложных житейских ситуациях. Сжимая их в кулаке он не боялся публично выступать перед большой аудиторией, красноречиво разбивал оппонентов в научных спорах, защищая учёную степень, и даже когда решился первый раз проводить Людмилу до её дома, подушечки его пальцев заботливо касались уже несколько потёртой чеканки царского монетного двора. И сегодня, перед тяжёлым разговором с Людой, эта нумизматическая ерунда, за которую коллекционеры не дадут сколько-нибудь серьёзную цену, вновь придаст сил и уверенности доценту НИИ атомных реакторов, Труппу.
Когда Петр Петрович встретил Соню, жизнь окрасилась для него в два цвета: от влюблённости хотелось творить, летать и говорить глупости, а дома его снедало чувство вины, терзали сомнения и мучила совесть. Всё объяснив Людмиле, он стал наскоро собирать вещи, заполняя бегемотообразное брюхо чемодана своими нехитрым пожитками, без разбора бросая и грязное бельё и чистые, поглаженные сорочки.
- Дай, я сама. - тихо сказала Люда, севшим от обиды голосом.
За время этого разговора, она будто заметно постарела. Трупп заметил седину выбившейся из укладки пряди волос, серые мешки под глазами. Она словно стала более рыхлой и опаристой в своём линялом домашнем халате. Да и сама она - как бы выленяла и обабилась. Жалостью к покидаемой женщине ёкнуло, было, сердце Труппа, но он всячески попытался нивелировать это чувство. Жить с человеком из-за жалости ещё унизительней, чем жить в обмане измены.
Роман, так взбудораживший тихое течение жизни кандидата наук, впрочем, скоро закончился. Нимфоманка Сонечка навсегда исчезла из жизни Петра и сложно сказать, как бы справился с этим наш герой. Но дальше события развивались со скоростью цепной ядерной реакции и у Труппа совсем не оставалось времени на душевные терзания от сердечных ран.
Все силы не только конкретного учёного, но и всей страны были брошены на ликвидацию последствий аварии на Чернобыльской АЭС.
Где-то там, в дорожную пыль Припяти, навсегда похоронив собственную удачу, и посеял Трупп заветные николаевские медяки, вовремя не заметив брешь в кармане  казённой робы военного образца.

Небольшой переносной "Шилялис" работал в больничной палате почти постоянно. Лишь иногда, видя, что пациент спит, медицинские сёстры выключали телеприёмник. В конце декабря 1991 года к экранам своих телевизоров прильнула вся страна. Меченый кесарь Империи готовился подписать указ о сложении с себя полномочий верховного главнокомандующего. За его спиной находилось знамя покрытое несмываемой патиной славных побед, а на столе почти по-домашнему - стояла фарфоровая чашка из чайного сервиза. Большинство граждан Империи предпочли бы, конечно, чтобы в чашке был ядовитый настой цикуты, ну, или хотя бы - поска, смесь винного уксуса и воды из фляжки римского легионера. Да, и знамя больше не вызывало священного трепета, пришедшие на смену власти кесаря временщики, скоро будут вытирать о стяг ноги, переименовывая победы в поражения.
Трупп смотрел на последнего императора. Как жалок и ничтожен казался тот. Вспомнилась середина восьмидесятых: вновь назначенный генеральный секретарь партии тогда посетил институт ядерных реакторов и пламенно выступал перед сотрудниками со своими реформаторскими инициативами: перестройка, гласность, новое мЫшление и т.д.
"Амбициозный комбайнёр" - услышал Трупп забавную характеристику о новом вожде от кого-то в институтской курилке. - "Такой, либо рванёт с петровской прытью в светлое будущее, став новым Ганди, либо окончательно похоронит и партию, и страну, дискредитировав саму идею реформ на многие годы". "Амбициозный комбайнёр" за годы своего правления скруглился и сгладился, и из триумфатора за границей докатился до персонажа скабрезных частушек в своей стране и, наконец, в заложника дворцовых мятежников.
Император закончил длинную прощальную речь, снял колпачок с "Паркера". Камера сделала крупный наезд на его руку. Но Трупп этого уже не увидел. Он шёл по твёрдой земляной дороге опсыпанной душистой, безъязычковой ромашкой. Шёл посреди золотистого поля спелой пшеницы. Впереди синела, блистая под лучами солнца, как змея драгоценной чешуёй, полноводная река. Трупп ещё никого не видел, но точно знал, там на берегу его ждёт перевозчик с привязанной к причалу лодкой. Не зря же в карманах Петра, в качестве платы, лежали бабушкины царские монетки.
(2025г.)