18. Жертва

--- --- --- Предыдущая глава: http://proza.ru/2026/07/25/1779


* * * Теряя смысл, мы перестаём жить, продолжая лишь существовать * * *

Третью ночь подряд Вера наблюдала, как мара пытается выбраться из ловца снов, собственноручно сделанного Майей для Галины. С рассветом пойманная сущность растворялась, но стоило комнате погрузиться в сумрак, как знакомая клякса проступала вновь и продолжала блуждание там, где её застало утро.

Вопреки ожиданиям, нити не опутывали мару подобно паутине. Свободно проходя сквозь плетение, она раз за разом смещалась в астральном пространстве и неизменно возвращалась к середине. Теперь там висел знакомый фиолетовый кристалл, ещё недавно покоившийся на шее Веры.

Хотя Бен называл амулет перекрёстком, ни формой, ни рисунком тот не напоминал пересечение дорог. Его природа раскрывалась только в движении мары. Перед каждым рывком вокруг неё возникало несколько возможных направлений, но, выбрав любое, сущность снова оказывалась возле кристалла. Перекрёсток не открывал пути наружу. Вывернув их наизнанку, он превращал каждый выбор в возвращение к одной точке.

Сплетая подарок для Галины, Майя уже вложила в каждый узел терпение, заботу и желание защитить. Самигине оставалось исправить несколько человеческих ошибок. Руками Веры она подтянула ослабшие связи, замкнула оборванные линии и закрепила амулет в пустовавшем центре, придав чужому замыслу законченную форму.

С каждой ночью метания мары становились всё яростнее. Растекаясь вдоль невидимых проходов, клякса бросалась наружу, расплющивалась о собственное возвращение и снова собиралась возле фиолетового острия. Постепенно в этой бесплодной настойчивости проступило нечто жалкое. На мгновение Вера увидела вместо виновницы маминой болезни растерянное создание, не понимавшее, почему мир внезапно сделался теснее тюремной камеры.

Зародившееся сочувствие Самигина заметила с опозданием. Поспешно слизнув терпкую эмоцию, она втянула следом тревогу и сомнение. Вере остались любовь к матери, надежда на спасение и спокойная уверенность в правильности происходящего. Смешавшись, невкусные чувства наполнили девочку беспричинным счастьем. Осчастливливать носительницу демонесса не собиралась. Просто всё остальное оказалось гораздо аппетитнее.

Однако даже исправленное плетение не могло выдерживать мару слишком долго. Не зная усталости, та продолжала тереться о границы лабиринта, понемногу истончая вложенную Майей защиту. Убить бесплотное создание было невозможно, изгнать тоже. Лишённое постоянной оболочки, оно уходило в серый мир, но возвращалось, стоило Галине уснуть. Надёжно удержать мару могла лишь живая плоть, пригвождённая к земле собственной смертью.

Позволив этому знанию подняться в мыслях Веры, Самигина утаила готовый ответ. Девочка сама сопоставила необходимые условия, и мысли неизбежно потянулись к Пирошу. Связанный с Галиной, восприимчивый к астралу и достаточно крупный, чтобы вместить мару, кот подходил лучше любого другого существа. Некогда важно расхаживавший по квартире, теперь он украдкой пробирался к миске, торопливо разгрызал сухой корм и возвращался в щель за шкафом.

Вместе с ответом поднялись страх, вина и желание отказаться. Насытившись ими, Самигина оставила после себя лишь светлую решимость пожертвовать меньшим ради самого дорогого. Очищенная от сомнений решимость сразу потребовала действий. Облачившись в махровый халат, обмотав предплечья полотенцами и натянув кухонные перчатки, Вера поставила рядом переноску и приблизилась к укрытию. Пирош яростно зашипел, забиваясь глубже. Он чувствовал не девочку, а поселившуюся внутри неё демонессу и не позволил бы подойти ближе.

Следующие несколько дней Самигина готовила уже не ловушку, а саму Веру. Снова и снова проводя её по одной цепочке выводов, демонесса позволяла любви к матери крепнуть, а любое внутреннее сопротивление съедала прежде, чем оно обдумывало альтернативы. Постепенно необходимость жертвы превратилась в единственно правильный путь, а спокойная уверенность обрела почти фанатичную ясность.

Убедившись, что девочка доведёт задуманное до конца без подсказок, Самигина покинула верхние слои сознания и затаилась там, откуда кот уже не мог её почувствовать. Управлять Верой больше не получалось, да этого и не требовалось. Оставшись наедине с собой, та всё помнила, понимала и теперь сама желала совершить необходимое.

Когда Пирош перестал шарахаться от знакомого запаха и голоса, Вера оставила на краю кухонного стола сложенное одеяло, приготовила переноску и насыпала возле себя любимые лакомства. Самигина не вмешивалась. Осторожно выбравшись из-за шкафа, кот долго изучал обстановку. Не почувствовав прежней угрозы, он приблизился к угощению, обнюхал протянутые пальцы и позволил девочке погладить себя.

* * *

Близился рассвет, и замученный кот больше не сопротивлялся. Распластавшись на пропитанной кровью земле, он едва заметно подёргивал переломанными лапами. Разорванная шкура слиплась тёмными клочьями, из приоткрытой пасти тянулась слюна. Окровавленные нити ловца снов опутывали голову, врезаясь в шерсть, а фиолетовый кристалл торчал из раздавленного глаза.

В искалеченной плоти ощущалось знакомое присутствие. Мара сжималась вместе с мышцами, захлёбывалась чужой болью и судорожно искала выход, но теперь любое движение принадлежало телу Пироша. Каждый её рывок отдавался в изломанных лапах и обнажённых нервах новым приступом агонии.

Наблюдать за этим оказалось неожиданно приятно. Кошачье страдание поднимало жалость, ужас и вину, но ни одно из этих чувств не сохраняло прежнего значения. Едва возникнув, каждое раскрывало свой вкус, растекалось по общему восприятию и исчезало, оставляя после себя лёгкость. Вскоре уже сама жалость стала желанной. Чем мучительнее выглядело происходящее, тем насыщеннее обещало оказаться следующее мгновение.

Из памяти временами всплывал прежний Пирош. Рыжий котёнок, заснувший у Веры на груди. Тёплый бок, прижавшийся к ногам Галины. Мягкая лапа, коснувшаяся лица без выпущенных когтей. Каждый образ отзывался короткой болью, заставляя руку ненадолго замирать над очередным инструментом. Затем воспоминание отдавало всё, чем могло накормить, и превращалось в обычную картинку. Пальцы снова приходили в движение.

Для завершения обряда хватило бы одной быстрой смерти. Пытка ничего не укрепляла и не делала жертву ценнее. Самигина прекрасно это знала, но устоять перед соблазном не могла, да и не хотела. Всякий раз, когда дыхание Пироша начинало угасать, она останавливала руки Веры, дожидалась слабого вдоха и лишь потом продолжала.

Удовольствие лилось сразу с двух сторон. Хрипы и судороги ненавистного кота обладали восхитительным вкусом. Дело было не в прежней вражде и даже не в торжестве над беспомощной плотью. Само мучение невинного существа доставляло наслаждение. Ещё приятнее оказывалась просачивавшаяся сквозь решимость жалость Веры. Человеческое сострадание пыталось вернуть происходящему прежний смысл, напоминая о доверии кота, взаимной привязанности и былой любви.

Самигина бережно снимала его слой за слоем, растягивая трапезу вместе с агонией. Такая возможность могла больше не представиться. По мере их слияния девочка всё реже порождала чувства, отличавшиеся от желаний демонессы. Вскоре жалеть станет некому, а оставшаяся память утратит способность причинять боль. Пока же из неё ещё удавалось выжимать терпкую горечь, и торопить этот маленький внутренний конец не хотелось.

Освобождавшееся место наполняли любовь к матери, надежда и почти детская радость от правильно выполненной работы. Не встречая неприятного соседства, они разрастались свободно, превращая истерзанное животное в необходимую цену спасения. Даже немного жаль, что для такой великой цели потребовалась всего одна жертва. Хотелось продолжать, отдавая всё новые жизни ради Галины. Хотя с каждым кошачьим всхлипом её спасение становилось менее важным. Страдание прекрасно обходилось без цели.

Самигине делалось всё просторнее. Не приходилось рушить стены или выталкивать хозяйку. Та сама открывала одну комнату за другой, оставляя внутри воспоминания, привычки и знания, но постепенно утрачивая способность придавать им прежнее значение. Обстановка сохранялась безупречно, позволяя демонессе устраиваться с удобством и понемногу привыкать считать чужой дом своим.

К рассвету среди разложенных на земле орудий нетронутой оставалась только пхурба. Проведя пальцем по четырёхгранному лезвию, Вера медленно опустилась возле головы кота. Почувствовав приближение конца, запертая внутри мара забилась сильнее, заставляя изуродованное тело содрогаться.

- Во имя Отца и Сына и Святого Духа, - с удовольствием произнесла Вера, поднимая пхурбу обеими руками над головой. - Ом ваджра Махакала хум пхат!

Лезвие с треском пробило череп и глубоко вошло в рыхлую землю. Последняя судорога прошла по телу, взметнув окровавленные нити. Резким движением девочка сломала тонкий перешеек, оставив четырёхгранный клинок внутри, а рукоять с отлитым ликом Махакалы сжала в ладони.

Пирош перестал дышать. В памяти Веры навсегда остался рыжий котёнок, когда-то заснувший у неё на груди. Воспоминание сохранилось безупречно. Только боль к нему больше не прилагалась.


--- --- --- Следующая глава: