Особенности перевода

               


   Высших учебных заведений, где изучали арабский язык, было всего три: два в Москве и одно в Ленинграде. Я говорю об арабском языке как предмете, дающим возможность поехать в арабскую страну переводчиком. Изучали этот язык и в некоторых университетах советских азиатских республик, откуда также посылали работать заграницу, но основной кузницей бойцов идеологического фронта, как называли тогда всех выезжающих за пределы СССР, несомненно, являлся Военный институт иностранных языков в Москве. Помимо «выездных» в институте были и «невыездные», то есть те, которые не оправдали, оступились, нарушили - в общем залетели или просто плохо учились, а надежной спины у них не было. 
   Таким образом, еще во время учебы человек, совершивший какое-либо нарушение, которое в зависимости от тяжести содеянного и степени принадлежности нарушителя к когорте неприкасаемых, давало основание начинать подмешивать серой краски к его репутации. Получалось, что к концу обучения все уже были выкрашены и ранжированы. Черные и сильно серые посылались укреплять переводческие ряды Советской Армии в пределах нашей родины, а белые и светло-серые укрепляли ряды дружественных армий за ее пределами. Были и третьи, кто по принадлежности или способностям оседал в структурах, название которых громко не произносили, но я не об этом.
   Разные прочие советские университеты также ковали кадры для переводческой деятельности за рубежом, благо арабских стран хватало, и во многих из них строительством вооруженных сил занимались при активном, а иногда тотальном участии советских военных специалистов, неся в нестройные ряды арабских армий нашу идеологию и советскую военную мысль. Вместе с мыслью массово поставлялись вооружение и техника, использовать и обслуживать которую без советских военных специалистов было невозможно. В этом смысле все делалось правильно, а вот с идеологией было сложнее, но я не об этом.
   В своей первой загранкомандировке я оказался в АРЕ (Арабская Республика Египет). Шла арабо-израильская война 1973 года. Пока мы прилетели, организовались и приступили к выполнению своего интернационального долга, война закончилась, и началась кропотливая работа по изучению ее уроков. Войны на Синайском полуострове или в других точках Ближневосточного региона были быстротечны. Это объяснялось военно-политическими причинами и расстановкой сил на тот момент в мире. Конечно, арабы и израильтяне тоже имели к этому отношение, но я не об этом.
   Меня, как начинающего переводчика, направили в штаб одной из бригад ПВО египетской армии, где уже год трудился выпускник Душанбинского университета двухгодичник Курбан. Таких как он выпускников гражданских учебных заведений после окончания учебы призывали на два года в армию и, присвоив звание лейтенантов, отправляли служить. Многие по разным причинам тоже попадали за границу. Итак, объединив опыт и молодость, мы приступили к работе в штабе, которой, действительно, оказалось очень много. Верно, в этом постоянно приходилось убеждать наших арабских товарищей, имевших на этот счет свое мнение.
   Учитывая особенности диалектов арабских стран, имеющих порой существенное отличие от литературного арабского языка, которому обучают в институтах, а египетский диалект не был исключением, для понимания речи носителей языка, т.е. арабов, требовался определенный период для адаптации, поэтому я в основном занимался письменным переводом, а Курбан, как опытный товарищ переводил на встречах и совещаниях. Я отдался работе с головой. До обеда и вечером после отдыха, который приходится на наиболее жаркое время суток, я переводил кучу писем, предложений, тактических разработок, массу технической литературы, в общем все, что выходило из под перьев военных советников командиров бригад ПВО, а перед сном штудировал египетский диалект по разговорнику, незаконно прихваченному мной из институтской библиотеке.   
   Надо сказать, что приехав в Египет, я практически не знал местного диалекта, кроме нескольких слов и общего о нем понятия, поэтому, присутствуя на совещаниях в штабе, я искренне завидовал Курбану, так лихо переводящему в обе стороны. В начале я понимал только общий смысл того, что переводил арабам Курбан, да и то этот смысл можно было уловить, только совместив в логическую цепочку несколько знакомых услышанных слов. Но здесь было все просто - ведь я слышал, что говорили наши. Хуже было с переводом арабской речи. Мое уважение к Курбану росло с каждым проведенным в его компании днем, и все грустнее становилось оттого, что мой перевод на арабский никак не  приближался к уровню моего коллеги. На мои вопросы о его способностях Курбан добродушно улыбался и говорил, что у меня  все еще впереди.
   Шло время, я уже сносно переводил устно, египетский диалект уже не был тайной и все больше мне нравился, а значит, язык развязывался и становился более живым, но я до сих пор все никак не мог постичь феномена Курбана. Он  продолжал также виртуозно переводить с русского, а я упорно продолжал не понимать, как ему это удается. Непостижимая способность Курбана не давала мне покоя. Я успокаивал себя тем, что не всем дано от природы быть лингвистами такого уровня, что я более способен в другом и, что среди переводчиков я не последний в очереди. Курбан был мусульманином, знал Коран, и язык его был похож на арабский – все это мирило меня с мыслью, что у меня никогда не получится, как у него.
   Через два месяца меня перевели в другое место. С Курбаном мы больше вместе не работали, а так как жили мы тоже в разных местах, то и встречаться стали реже. Как-то приехали мы с моим шефом в штаб, где я раньше работал. На встречу пришел другой переводчик из наших. На мой вопрос о Курбане он весело засмеялся и сказал, что его отправили на родину. Я поинтересовался причиной, на что получил самый в этом случае неожиданный ответ: Курбан был отправлен за профнепригодность. Видя мое полное недоумение, новый переводчик рассказал, что Курбан был отчислен из университета, но каким-то образом устроился в учебный центр ПВО в Средней Азии, где и познакомился с командиром египетской бригады, в штабе которой мы и находились. Курбан действительно изучал два года арабский язык, но университет не закончил, однако достал диплом и каким-то образом попал в Египет. Командир бригады был рад старому знакомому и по каким-то соображениям держал Курбана в штабе. Во время посещения бригады Главным военным советником не без участия нового референта выяснилось, что Курбан говорит по-арабски не лучше меня в первый день моей командировки. Оказалось, он набил ухо на аудирование, т.е. восприятие арабской речи на слух, и довольно прилично переводил на русский, но чтобы перевести в обратную сторону Курбану не хватало ни лексики, ни грамматики, ни навыков, поэтому он приспособился в арабскую речь вставлять киргизские слова, используя киргизский язык как основу перевода на арабский. Курбан здорово в этом преуспел. На слух получалось очень складно, и если кто-то понимал не все, что говорил Курбан, то относил это на счет диалекта другой арабской страны, от которого Курбан по его же заверениям никак не мог отделаться, либо просто боялся, что их сочтут не компетентным в сферах передовой военной науки, чью высокую мысль доносил до них советско-таджикский переводчик Курбан.
   Так закончилась история моего первого наставника за рубежом, чьи  виртуозно применяемые особенности перевода, подтолкнули меня к освоению египетского диалекта.
   Каким образом Курбану удалось попасть заграницу, почему его покрывал командир египетской бригады и какова дальнейшая судьба Курбана мне неизвестно, да я и не об этом.