Если бы не он

– Бабушка, бабушка, у меня к тебе дело! – закричала Маша, буквально влетев в комнату. Она ни секунды не могла усидеть на месте и чаще передвигалась бегом.
– Что такое, Машуня? – откликнулась Марта Иосифовна.
– Нам задали написать сочинение про ветеранов войны в нашей семье. Ты же мне поможешь?
Марта Иосифовна помолчала, а потом слегка дрожащим голосом ответила:
– Но я ведь не воевала, лучше напиши про дедушку Ивана. Он на фронт ушёл с третьего курса института и почти до самого конца войны воевал. Ранило его в 1945-м, а то бы и до Берлина дошёл.
– Ну бабушка, про него я уже писала. Расскажи про себя, ты же помнишь войну, – продолжала упрашивать Маша.
– Хорошо, – ответила старушка. – Садись, расскажу.

И она начала рассказывать, как в их небольшом городке узнали о начале войны. Рассказала, как быстро город оказался в оккупации. Друг детства Миша, который был старше на два года, вскоре получил повестку. Сначала думали, что их сразу на войну отправляют. Оказалось, что нет. Миша попал в артиллерийское училище. А через год – на фронт. Писем от него не было. Да и какие письма в оккупацию дойдут…
– А ты что делала? – перебила внучка.
– Мы на фронт не могли пойти, малы ещё были. Но помогали, как могли. Я на курсы медсестёр упросила, чтоб приняли. Думалось, что пойду потом на фронт, солдат наших помогать спасать… – и Марта Иосифовна надолго замолчала, машинально перебирая бахрому старого диванного покрывала.
– Ну бабушка, – снова завела разговор Маша – вспомни что-нибудь ещё. Мне же нужно целое сочинение написать. – Может, партизан видела? Или как кто-то солдат наших спас? Я вот читала, как одна учительница целую группу раненых красноармейцев спасла, в школе на чердаке спрятала. Немцы её били, допрашивали, а она их не выдала.
Марта Иосифовна вдруг заплакала.
– Бабушка, ты что? – перепугалась Маша. – Я тебя расстроила? Прости, пожалуйста, не хочешь, не надо, не вспоминай, я сама что-нибудь напишу. – Она прижала бабушкину голову к груди и стала гладить её по голове. Так в детстве, бывало, Марта Иосифовна утешала её саму, когда что-то случалось.
– Всё, я не буду больше плакать, не буду, – пробормотала она, отводя руку внучки. – Я… я хочу рассказать тебе, что однажды случилось со мной.

Маша внимательно посмотрела на неё. Серьёзный тон означал, что сейчас бабушка скажет что-то очень важное.
– Когда началась война, мне исполнилось 15 лет. Мы, дети, сначала думали, что война быстро закончится. Нам же говорили, что наша армия самая сильная, что если война будет, мы любого врага одолеем. А потом в городок вошли немцы. Поначалу они вели себя тихо. Не было ни показательных расстрелов, ни каких-то распоряжений, ни арестов. А потом по городу пополз слух, что молодёжь будут угонять в Германию. Мама, твоя прабабушка, очень за меня боялась. Я выглядела старше своих 15 лет, у меня были шикарные чёрные косы. Да и внешний вид не давал усомниться в происхождении. А слухи о том, что евреев убивают, уже ходили. Мама запрещала мне выходить из дома. В подполе мы как смогли оборудовали что-то вроде тайника, чтобы я могла там спрятаться, если совсем туго станет. Она очень за меня боялась. А я…я… Я решила, что ничего со мной не случится, если я разок выйду из дома.

– А что потом? – прошептала Маша.
– Меня схватили, отвели в дом, который был чем-то вроде штаба у немцев. Неподалеку находилась старая конюшня. Лошадей там давно не держали, а название так и осталось. В общем, всех, кого поймали, немцы загоняли туда. Ни еды, ни воды не давали. Убежать тоже было невозможно: охраняли нас. Дня три или четыре продержали. А потом зашёл какой-то немец, наверное, их офицер, и на плохом русском велел выходить и построиться парами. Мы кое-как вышли. Были там и совсем пожилые люди, которые еле стояли на ногах. Помню, один дедушка зашатался, а потом упал. Тут же к нему подскочил немец с оружием и выстрелил. Впервые на моих глазах убили человека… – Марфа Иосифовна вытерла слёзы. 

– Это было очень страшно, – немного погодя продолжила она рассказ. – Мы закричали, а тот немец несколько раз выстрелил в воздух и сказал, что если будем кричать, то нас тоже убьют. Потом нас повели куда-то за город. Мы шли медленно, несколько часов. И внезапно я вдруг отчётливо поняла, что сейчас нас убьют. И такой звериный страх вдруг накатил. Я даже сначала подумала, что можно попробовать сбежать, но потом не решилась. Вели нас через какое-то поле, местность открытая, ровная, сразу же в спину и застрелят, если побежишь. Иду, а у самой сердце так и колотится. И руки ледяные от страха. Со мной в паре дедушка шёл. Вернее, я тогда подумала, что дедушка. Очень уж он старо выглядел. А сейчас вспоминаю, наверное, ему лет 40-45 было, не больше. И вдруг он меня за руку незаметно взял и прошептал:
– Дочка, не вздумай сейчас убегать, застрелят.
– Я и не думаю, – прошептала я. – Но мне страшно.
– Ты вот чего, – продолжал дед. – Немцы нас на окраину ведут. Там овраг старый. Ты не жди, что они стрелять начнут, а сама вниз прыгай. Глядишь, не попадут. А как упадёшь, лежи и не шевелись. Притворись мёртвой и жди ночи. Как стемнеет, вылезай и иди прямо. Через пару километров до деревни дойдёшь, а там люди.
– А Вы?
– А я своё пожил, – тихо ответил он.

Немцы привели нас к большому оврагу. Они вытолкнули вперёд несколько десятков человек из головы колонны. Прозвучала какая-то команда на немецком, напоминающая собачий лай, и раздались выстрелы. Люди упали вниз. Крики боли, ругань, проклятия – всё это я помню, как будто вчера было. Старик, который шёл со мной, стоял, шевеля губами, и крепко держал мою руку. Не знаю, может, зная, что сейчас погибнет, молился. А потом к оврагу подтолкнули и нас.
Маша сидела, боясь проронить хоть слово, и по щекам у неё текли слёзы, которые она даже не думала смахивать.
– Дедушка, который был со мной в паре встал рядом, чуть правее. Я увидела, как немец поднял руку, но на секунду раньше, чем раздалась команда, дедушка пихнул меня под коленки, и я свалилась в овраг. Следом раздались выстрелы, и люди, раненые и убитые, стали падать вниз. Мне показалось, что меня тоже ранило, хотя боли в тот момент я не почувствовала. Только в ноге, видимо, я неловко на неё приземлилась, когда упала. Я лежала, боясь шевельнуться, боялась лишний раз вдохнуть. К счастью, немцы в овраг не заглядывали и не достреливали раненых. Очнулась, когда стемнело. Наверное, потеряла сознание от страха. Кто-то упал сверху на меня. Я коснулась рукой тела, но оно было холодным. Я поняла, что человек, придавивший меня, умер. Кое-где раздавались стоны, видимо, кто-то ещё был жив, но не мог встать, или был тяжело ранен и медленно умирал, понимая, что помощи не будет.

Мне очень хотелось, чтобы мой спаситель был жив. Я попыталась его найти в темноте, он ведь стоял рядом, наверное, рядом должен был свалиться.
– Нашла? – тихо спросила Маша
– Да, – ответила бабушка. – Он и правда упал рядом. Только он уже мёртвый был. Как сейчас вижу: два тёмных пятна на светлой рубашке… Я кое-как вылезла из оврага. Руки-ноги трясутся, правая нога болит, сама вся в крови и грязи. Но ума хватило по сторонам посмотреть. К счастью, не было никого. Видно, немцы не думали, что кто-то выживет. 

Кое-как добрела я до деревни. А ночь уже, темно. Страшно. А ну как и там немцы? Но зашла в один двор, где собаки не было, постучала в окошко. Тётка какая-то спросила: «Кто там?». А я мычу, ответить не могу. От страха речь пропала. Немного погодя дверь открылась, выглянула женщина с вилами. А за ней мальчишка, чуть моложе меня на вид. Меня увидела, руками всплеснула и потащила внутрь. Оказалось, мои шикарные чёрные косы превратились в один сплошной чёрный ком из волос, запекшейся крови и грязи. Да и одежда вся была в грязи и чужой крови.
Спасибо этим добрым людям! Нагрели воды, кое-как отмыли меня, волосы отмочили. А потом поесть дали. А я всё мычу. Слышать слышу, а речь отнялась. Спасибо хочу сказать, а не могу, язык не слушается. Потом тётка та догадалась, газету мне в руки сунула и карандаш. Я смотрю, а мои руки ходуном ходят. Кое-как нацарапала имя своё и написала, что меня немцы расстрелять хотели. Наутро она мне сказала, что немцев у них в деревне нет, но мне в таком виде высовываться нельзя. Сына своего, Павла, через день отправила в город, чтоб маму мою нашёл. Мама моя уже к тому времени полгорода обегала, всё узнала и думала, что меня немцы убили. К тому времени уже все знали, что они колонну евреев увели за город и в овраге расстреляли. Сколько же радости было, когда мы встретились!

А тётка та с сыном с тех пор мне стали вроде родственников. Во время войны помогать евреям опасно было. Их ведь за такое тоже могли убить. А они помогли. И не спрашивали ничего. А через несколько дней речь моя восстановилась. Только косы от греха подальше мама мне обрезала.
– А потом? – спросила Маша.
– А потом нас освободили наши войска. Потом уже всё было хорошо…, – закончила свой рассказ Марта Иосифовна. – Я только об одном жалею.
– О чём? – задала вопрос Маша. – Что ушла тогда в город и чуть не погибла?
– Об этом, конечно, тоже, – ответила бабушка. – Но больше всего жалею о том, что так и не узнала, как звали того дедушку, который меня спас. На войне подвиги бывают, о которых в газетах пишут, а героям, их совершившим, ордена и медали вручают. И все их имена знают и помнят. А тут тоже был подвиг. Только незаметный и неизвестный. Человек меня спас, сам погиб, а я даже имени его не знаю…
 Помолчали…
– А потом война закончилась, я вышла замуж за твоего дедушку, и вскоре мы переехали в Ленинград, его туда служить направили.
– Знаешь, бабуля, – помолчав ещё немного, сказала Маша – я даже не могу себе представить, как это всё было. Я по-настоящему не понимала до сегодняшнего дня, что такое война. Не думала, что это так… так страшно… И я обязательно напишу об этом дедушке! Ведь если бы не он… – она вдруг замолчала и в свою очередь начала теребить бахрому у покрывала, – если бы не он, никого из нас бы и не было…

P. S.
История эта действительно произошла во время Великой Отечественной войны. Я изменила только место действия и имена. Чудом спасшаяся еврейская девочка после войны вышла замуж, родила дочку. И все в её семье знают и часто рассказывают эту историю, всякий раз добрым словом поминая того незнакомого старика.