9. Добрые япошки

     "ДОБРЫЕ ЯПОШКИ"
     Как-то в интернете мне встретилась фотография, в которой, казалось бы, нет ничего значительного, но эти изображения вызвали у меня ряд детских воспоминаний,имеющие некоторое отношение к историческим событиям нашей страны.

   Сегодня меня назовут представителем уходящего послевоенного поколения, я родилась через три года после окончания войны. Мама работала участковым детским врачом в поликлинике Хабаровского завода имени Кагановича (завод Дальэнергомаш),  а я посещала заводской детский садик. Это было небольшое двухэтажное здание, которое сохранилось и до наших дней, но почему-то в лихие 90-ые его преобразовали в отделение полиции.

    В эти годы после войны у кого-то в руководстве городом хватило ума - расположить лагерь японских военнопленных между детским садиком и школой-десятилеткой № 33, напротив завода и выходом на улицу Ленинградскую. Вот на этой фотографии и показана часть лагерной зоны, с бараками, решётками и охранной вышкой.

    Хорошо помню свой детсад, перед входом во дворе находилось сооружение, наверное, фонтан, в котором никогда не было воды, но зато на его высоком постаменте восседала скульптурная лягушка со стрелой, покрашенная зеленой краской, а рот у нее был красный. Почему-то, проходя мимо, я всегда её боялась, тогда я ещё не знала, что это царевна-лягушка, сказочный персонаж.

     Другая достопримечательность нашего детского садика  — это деревянный забор, через щелки которого, мы каждый день наблюдали жизнь «япошек» (военнопленных), как они строились, проходили большими группами, а вечерами умывались в таком длинном умывальнике на много человек, а потом они по очереди сидели в бочках с водой. Но и они тоже за нами наблюдали из-за забора, вот так мы с ними и подружились,иногда  вместе играли, наверное, им скучно было, а может быть, они вспоминали о своих детях.

     Через забор мы кричали им какую-то ерунду: «Япошка! Япошка! Костяная ножка! ха-ха-ха...» Не знаю, понимали ли они наши «дразнилки», но мы смеялись. Почти каждый день они нам протягивали руки с кусочками сахара, а мы в ответ, как будто расплачивались с ними, и давали им листья, сорванные с дерева, как будто деньги, а «япошки» их брали и кланялись нам, иногда гладили наши ладошки. Вот такие игры были у нас во время прогулок, пока воспитательница не отгоняла нас с этого места, или строгий солдат, с другой стороны, громко не отодвигал японцев от забора.

     В садик я не любила ходить, скучно было, особенно не нравилось спать днем, и очень радовалась, когда приходили за мной.  В нашей группе были большие пластмассовые куклы и машинки, которые располагались высоко на полке, все дети знали, что с ними играть нельзя, они стоят для красоты. Ещё нашу комнату украшало несколько картин, около меня висела цветная картина, конечно иллюстрация известного художника, "Перед грозой", где девочка бежит босиком и несет своего маленького братишку. Но одна картина была самая большая, почти до пола, она располагалась  на стене между окнами. Мы знали, что этого нарисованного дяденьку зовут Сталин, и не более того, и что подходить близко к картине и трогать её нельзя, воспитательница ругать будет.

     В один из дней, проснувшись после дневного сна, мы, как обычно, помогали складывать наши кроватьи-раскладушки, но в группе чувствовалась какая-то необычная тишина и тревожность, наша воспитательница и нянечка, и, приходившие взрослые, почему-то сильно-сильно плакали, вытирали слезы, разговаривали тихо, шепотом.

     Нам не разрешали смеяться, говорили, что сегодня не будем играть и не пойдем гулять, всем детям зачем-то к одежде прикрепили маленькие черно-красные бантики, и посадили всех нас на стульчики полукругом вокруг этой  картины с нарисованным дядечкой и строго сказали: «Положить ручки на коленки, сидеть тихо, не разговаривать и не баловаться.».
   
     Вспоминается, что сидели мы так долго-долго, я рассматривала эту картину, запомнила немного: усы у дяди, блестящие черные сапоги, похожие как у папы, которые он чистил каждый день, наюкартинных брюках была красная полоса, такой не было даже у наших военных соседей, одна рука согнута, как будто он держался за пуговицу кителя.
 
      Конечно, сидеть долго и смотреть на эту картину нам надоело, но наша воспитательница плакала и как будто разговаривала с этой картиной, а наша старенькая нянечка, которая всегда ходила в белом платке, встала на колени перед портретом и что-то шептала.   Через какое-то время мы стали толкать друг друга и очень обрадовались, когда за нами стали приходить родители. У моей мамы на пальто тоже был прикреплен такой же черно-красный бантик. Она мне не разрешила его трогать и мы очень скучно дошли до дома.

      Летом детский сад не работал или выезжали на детскую дачу рядом с пионерским лагерем им. Кагановича, там на полдник давали такие пышные вкусные булочки и молоко. А, когда вернулись, то в детском саду произошли изменения, не стало за забором наших "япошек". Заглядывая через щелки, мы заметили, что не стало всех сразу, они куда-то ушли, и не возвращались, и русских солдат уже не было, исчезли их дома с железными решетками. Только трактор, который долго разъезжал то в одну, то в другую сторону и всё ломал. В 1956 году я пошла в эту же, ближайшую школу № 33, которая на фотографии со двора, а на месте лагеря японских военнопленных сделали спорт площадку, где проходили наши уроки физкультуры, А позже, когда я была в 6-7 классах, на этом месте построили несколько жилых домов "хрущёвки".

     PS
      Сегодня думаю, может быть, среди этих добрых "япошек" были и не совсем добрые, те, которых судили военным трибуналом в Хабаровске за медицинские опыты над людьми в Китае? Мой старший двоюродный брат  Фёдор участвовал в военных действиях с Японией на территории Маньчжурии, пропал без вести 20.08.1944, убит 14.08.1945 (за несколько дней до окончания войны), похоронен в г. Эюхэкоу, по рассказам моих родственников, они разрезали ему живот и он очень тяжело умирал.  И мой ой отец воевал на Дальневосточном фронте и у него медаль "За Победу над Японией". В общем, реальность и абсурдность событий, соединивших вместе детей и палачей, вот такая история нашего послевоенного детства.