Абракадабра или простой ясный язык?

     Возлюбленный мой!
     Вы вот учите меня, убеждаете, что в науке нельзя так писать. Но я пишу так, как дал мне Бог. Мама моя была влюблена в русскую литературу, и с самого детства я и пребывал в этой литературе – где Ломоносов и Державин, где Лермонтов и Гоголь и многие другие. Так почему же, получив от Бога несколько крох на поприще науки и богословия,  я обязан писать, согласно Вашим словам, исключительно «научным языком»? 
     Позвольте, теперь и я немножко поучу Вас. Тот язык, о котором Вы говорите, – он не научный, а наукообразный. Он – печальное порождение  науки восемнадцатого, девятнадцатого и двадцатого веков. Именно отсюда выродилось: «материя объективная реальность, данная нам в ощущении», «жизнь это способ существования белковых тел», а потом уже пошло и поехало.
     Шапки скидавай, и делай только так, не иначе?!
     Корни же этого наукообразия в науке, которая вся пришла к нам из Европы. Они в латинизированном рационализме, который является только лишь видимостью некоей абсолютной мудрости.
     Помните, знаменитое Рене Декарта: «Я мыслю – значит, я существую». Да еще и по-латыни. Ну, раз по-латыни, то это наивысшая мудрость, выше которой быть просто не может!
     Ну почему же не может?
     Ведь я чувствую – значит, я существую.
     Я питаюсь – значит, я существую.
     Я познаю – значит, я существую.
     И очень многое другое.
     И само слово «существую» – оно какое-то рациональное, холодное, неглубокое, ограниченное.
Надо не так:
     Я познаю – значит, я живу.
     Я творю – я истинно живу.
     А когда я исполняю концерт для виолончели с оркестром и при этом не мыслю ни о чем –  я не существую? Да нет же! Именно тогда-то я и живу, по-настоящему живу! 
     Я созерцаю природу – значит, я человек, и по-человечески живу.
     Я люблю родителей и ближних моих и помогаю им – значит, я как надо живу.
     Я исполняю и другие заповеди Божии  – значит, я Самого Бога люблю и с Ним живу.
     Я люблю Господа Бога моего и святых Его – значит, я живу духовно, не прозябаю.
     И почему по-латыни только? Можно все это и на греческом, и на русском, и на английском, и на японском – и все это будет глубоко, и ясно, и по существу.
     Какая все-таки холодность и ограниченность: я мыслю – значит, я существую. А латынью эта ограниченность возводится в непререкаемый абсолют, в высокомерное руководящее философское и научное правило. Но я хочу жить в литературе и науке, а не существовать, и жить полной жизнью, во всей ее широте и глубине. И жить в литературе и в науке – с Богом моим!
     А то вот еще: «человек – Хомо сапиенс».
     Ну, прямо на уровень выше начали говорить!
     Но ведь это всего-навсего номенклатурное название. Каждая травка, каждая букашка имеет такое свое обозначение на латыни:
     Аюга рептанс – живучка ползучая.
     Рана темпорария – лягушка травяная.
     Хомо сапиенс – человек разумный.
     И ничего больше. Видовое название.
     И Вы требуете, чтобы я обо всем познаваемом говорил исключительно таким наукообразным языком, тихо радуясь своей якобы важности?
     Чтобы о том, что мы познаем в себе, вокруг и обо всем через книги – говорили мы наукообразно-латинизированно, псевдовесомо, поднимая цену там, где на самом деле нет никакой цены? Как это случилось с биологической наукой в эпоху эволюционизма? Когда она самопревратилась вдруг в этакую важную-преважную «вещь в себе», закрывшись своим неудобопонимаемым надменным языком от всех и вся. Это хорошо – когда нужно всем заткнуть рот: «Сиди и молчи. Что ты, умнее всех? Умнее, весомее и лучше всего – наша эволюционная реальность, окрученная шикарной колючей проволокой наукообразия, из которой все слышат только одно: «абракадабра». И на русском, и на английском, и на всех других языках – абракадабра, абракадабра, абракадабра.
     И Вы  – неразумно утверждаете, что именно это есть настоящая наука, что  только так должны все говорить?
     Нет. Это не наука – а наукообразие, никому не нужное и мешающее человеку познавать мир.
     Наука должна говорить обо всем ясно, четко и понятно – о звездах, о мире, обо всех живых тварях, о человеке, о его богоподобной душе.
     Как раз в науке-то, где часто приходится вести речь об очень непростых вопросах, весьма сложных для понимания – более чем где-либо нужно говорить просто, глубоко и проникновенно.
     И наша любимая русская литература с ее великолепным языком открывает перед нами необыкновенные широты и глубины в деле ясного православного научного познания мира и всего того, что в нем!
     И я, возлюбленный мой, буду равняться на нее – а не на Ваши призывы говорить наукообразно-латинизированным хитросплетенным языком.