Улица Ракова

Сквозь шторы-маркизы, свисающие с потолка, луна почти не светит — комната тонет в темноте. Я отодвигаю керосиновую лампу подальше: не хотелось бы, чтобы пламя лизнуло австрийский шёлк. За годы он потемнел, обуглился по краям, и табачные искры прожгли в кремовой ткани ровные дыры.

Я сажусь на подоконник в оконной нише. Вздрагиваю от сырости — батареи здесь почти не греют. Дубовая доска, вся в глубоких выщерблинах, возможно, старше штор: те появились на стенах уже после блокады. Летом, когда солнце медленно прогревает оконную краску, подоконник и рама пахнут старым деревом. В ноябре в Ленинграде уже редко смотрят на небо.

Неприметная арка ведёт во двор-колодец; в углу — низкая двустворчатая дверь цвета жжёного кирпича. Парадной лестницы у дома нет — точнее, я никогда её не видел, знал только эту, чёрную, холодную, с квадратной колонной, вокруг которой она вьётся. Сквозняк, угольная пыль по углам, стёртые плиты. Синяя краска на стенах облупилась ещё до моего рождения. Крюк на скрипучих створках и огромный ключ.

Дом дореволюционный, грязно-охристый, стоит на бывшей улице Ракова. Она меняла названия с каждой эпохой: в XVIII веке — Большая Итальянская, потом просто Итальянская, а при комиссарах стала Ракова. Но суть оставалась прежней — срединная артерия, ключ к городу: без неё Ленинграда нет. Осенняя слякоть, ветер с залива, сбитые углы домов — я знал её неопрятной и строгой, когда советское безликое уныние пришло на смену русскому ампиру. Нынешняя, отреставрированная Итальянская — другая, потерявшая себя.

Огонёк лампы дрожит в мокрых стёклах, и сквозь его блёклый свет проступает портик театра Комиссаржевской. Фонари на улице горят уже не так дивно. Не слышно ни визга трамвайных колёс на поворотах, ни глухого удара о стык на Садовой. И тётушки давно нет. Ни одной родной души в этом городе не осталось.

Плывёт над ковром синий дым. Я задерживаю дыхание, будто сейчас услышу её голос, шелест арабских рукописей, запах горячей пыли из той жизни, где у меня ещё были родные. Но дым бесцветен. Он струится, рассеивается, тает в луче лампы, и вместе с ним уходит последнее тепло, какое я когда-то знал здесь.

Плывёт над ковром синий дым.