Улица Ракова

     Сквозь шторы-маркизы, спадающие с потолка, светит луна. Темно в комнате и не убрано. Я отвожу керосиновую лампу, стараясь не сжечь тонкий австрийский шёлк. За годы он потемнел, местами опалился огнём, табачные искры оставили в кремовой ткани заметные дыры.   

    Я устраиваюсь на подоконнике в оконной нише, вздрагиваю от промозглой прохлады, тепло батарей сюда едва доходит. Покрытая глубокими выщерблинами дубовая доска, возможно, старше штор, повешенных, как и фотографии над письменным столом, уже после блокады. Летом, когда солнце, продираясь сквозь тучи, нагревает облупленные стены, и подоконник, и рама отдают старым деревом, а начиная с осени в Питере на небо уже мало кто смотрит.

    Неприметная арка ведёт во двор-колодец, в углу которого прячется низкая, выкрашенная в цвет жжёного кирпича двустворчатая дверь. Парадной лестницы у дома нет, или, скорее, я никогда её не видел, а знал только эту, холодную лестницу чёрного входа со сквозняком, угольной пылью по углам и кислым запахом кошек. Цвет её облезлых стен и тогда был синим.

    Дом дореволюционный, грязно-охристый, стоит на бывшей улице Ракова. Улица эта меняла название с каждой эпохой, в восемнадцатом веке она называлась Большой Итальянской, затем просто Итальянской, а когда власть перешла к комиссарам, название улицы поменяли на имя одного их них. Череда названий не изменила главного, улица остаётся ключевой, срединной, без неё нет Ленинграда. В ней и осенняя слякоть, и дующий с залива холодный балтийский ветер, вот только торжественность русского ампира на долгие годы сменило безликое советское уныние.  Нынешняя Итальянская отражает эпоху развращённого плебейства. 

    Огонёк лампы отражается в мокрых стёклах, и вот уже выступает сквозь блёклый свет портик театра Комиссаржевской. Уличные фонари, увы, уж не горят так дивно, давно не слышно ни скрипа трамвайных колёс, ни ударов о стык на Садовой, и тётушки давно нет. Не осталось ни единой родной души в этом городе.

    Плывёт над ковром синий дым.