Женщина из шкафа

представление в 2-х действиях











действующие лица:


ОДИНЕЦ
СМИРНОВ
КОРЕНЕВ
БЫЛЯНКИН









Действие 1


КАБИНЕТ директора Дома Культуры. С улицы доносится бойкая игра духового оркестра. Ранний день. Летний зной. Входит Смирнов, одетый под стать жаре. Говорит по стационарному телефону.

СМИРНОВ (по телефону). Алё? Алина, под окнами бухает духовой оркестр, тебя практически не слышно. Вообрази, они митингуют. Именно, музыканты! Сестрицу проводила? Что? Стучат в дверь? Бесценная моя, не транжирь деньги на слуховые галлюцинации по мобильнику. А ведь точно – стучат. Что?

Из шкафа входит Одинец.

ОДИНЕЦ. Я честно стучала.
СМИРНОВ (по телефону). Приедешь, не слышу? Очень хорошо.
ОДИНЕЦ. Я же не знала, что идёт телефонная беседа.
СМИРНОВ (по телефону). Всё. До встречи. (Кладёт трубку.) Что вы делаете в моём шкафу!?
ОДИНЕЦ. Опознавала вас.
СМИРНОВ. Что? Как?
ОДИНЕЦ. Элементарно.
СМИРНОВ. Кто вы?
ОДИНЕЦ. Я - делегат пикетчиков.
СМИРНОВ (не оборачивается к Одинец). Какая душегубка. (Идёт к окну, смотрит в распахнутое окно, вниз.)
ОДИНЕЦ. Клевета, наш Дом Культуры является зданием постройки сталинской эпохи, и вентиляция здесь отменная.
СМИРНОВ (не оборачивается). Не будем идеализировать прошлое.
ОДИНЕЦ. Мы - интеллигентные люди, и возмущаемся шёпотом, и гибнем в гордом молчании. Только исключительно крайняя, общественная  нужда заставила нас дудеть в трубы о лишениях.
СМИРНОВ (не оборачивается). Лишения? Может быть, ваша музыка - хлеб насущный? Женский духовой оркестр! Абракадабра. Вам, бабоньки, просто нечем заняться на досуге. Самодеятельность… блажь, дурь. Прикажите вашему жмуровозу продудеть паузу!
ОДИНЕЦ. Вы намерены обернуться?
СМИРНОВ. Хватит с вас и моей спины.
ОДИНЕЦ. Хам. Петиция – на столе. (Подходит к столу, кладёт папочку с листом бумаги.)
СМИРНОВ. Хорошо. Уходите?
ОДИНЕЦ. Эта спина совсем недавно, каких-нибудь сорок, тридцать, двадцать, а-то и десять лет назад была достойна обожания, вместе с ногами, но назад, а не вперёд. А теперь всё это, включая кость на покатых плечах, в смысле головы, стало задом. Большим, обвислым, старым.
СМИРНОВ (оборачивается). Вы сейчас о чём? Или, не дай бог, о ком? То есть обо мне!? Постойте. Я обернулся, эй! Так нельзя. Был неправ. Прошу прощения! Вот. Лето – смертный зной… мозги набекрень… конец тысячелетия, в конце концов! В небесах – Армагеддон, что ж нам на земле-то не покуражиться. Говорите, ради бога, я слушаю вас.
ОДИНЕЦ (не оборачивается). Всё изложено на письме, читайте.
СМИРНОВ. Несомненно, уже читаю, но вы ко мне – спиной. Сколько в ней высокомерия!
ОДИНЕЦ (не оборачивается). А глазастый какой - сквозь рюкзак спину углядеть...
СМИРНОВ. Отвечать неучтивостью на неучтивость – неинтеллигентно.
ОДИНЕЦ (не оборачивается). Не надо смешивать интеллигентность с этикетом, которого вы своим поведением не заслужили.
СМИРНОВ. Отлично! Вообразите, но я не возражаю против подобной формы общения с дамою. Дамы тем и хороши, что хороши со всех сторон, если, конечно, хороши на самом деле.
ОДИНЕЦ (не оборачивается). Наденьте очки.
СМИРНОВ. Ваши спинные формы бросаются в самый близорукий взгляд, и удовлетворяют.
ОДИНЕЦ (не оборачивается). Очки для чтения!
СМИРНОВ. В моём возрасте даже чтение не добавляет очков.
ОДИНЕЦ (не оборачивается). Займитесь делом.
СМИРНОВ (прочитывает написанное на бумаге из папочки). Из вашего заявления следует, что вы желаете вернуть зданию его прошлые функции. Нонсенс! Мы, с супругой, не филантропы. Давайте, лапушка, без всяческих язв и обид, обернёмся друг к другу передом, а к недопониманиям – задом.
ОДИНЕЦ (не оборачивается). А я, что делаю?
СМИРНОВ. Вот моё лицо. И, в придачу, всё, что ни есть ещё во мне переднего. Кстати, на каком инструменте выдуваете искусство лично вы?
ВАЛЕРИЯ (не оборачивается). Да перестаньте же вы хамить!
СМИРНОВ. Прошу к столу переговоров.  Обернитесь же!
ОДИНЕЦ (не оборачивается). Начинаем говорить всерьёз?
СМИРНОВ. Вообразите, да. Но только лишь с того момента, когда ваш звонкий коллектив гуманно перейдёт на коду.
ОДИНЕЦ. Разбираетесь в терминологии. (Оборачивается.)
СМИРНОВ. Ух, ты!
ОДИНЕЦ. То есть?
СМИРНОВ. Вы такая интересная… искренне говорю, без иронии! Что-то в вас есть… и голос… Понимаю, звучит пошло: а мы, случайно, не знакомы?
ОДИНЕЦ. Зачем нам это. (Подходит к окну, взмахивает - музыка прекращается.) Устраивает такая пауза?
СМИРНОВ. Ужас. Вообразите, тишина – страшная сила. Неуютно. Правда? То есть мы абсолютно жёстко и бесповоротно незнакомы?
ОДИНЕЦ. Я здесь не по личному вопросу. Давайте, начинайте переговоры. И не надо пялиться, мне не двадцать лет, и даже не тридцать. Мне - двадцать пять. Короче, не берите на понт, Ефрем… как вас там. Бельмес?
СМИРНОВ. Прошу, присаживайтесь. Разойтись бы вам, девчата, по домам, а?
ОДИНЕЦ. Не смейте угрожать.
СМИРНОВ. Это не угроза, это мольба. Рюкзачок не мешает?
ОДИНЕЦ. Итак, что здесь будет после нас: казино, хаза, вертеп?
СМИРНОВ. Сколько идей, да вы прирождённый креативщик. Рассчитываете на гонорар или на процент?
ОДИНЕЦ. На вашу совестливость.
СМИРНОВ. На чём же вы дудите? Труба, альт? Туба вам – не к лицу.
ОДИНЕЦ. Верните Дому Культуры его прямое предназначение! И вы навсегда останетесь в доброй памяти людей целого региона.
СМИРНОВ. Дорога память народная, но, вообразите, мы, с супругой, не государство и культура нам не по карману.
ОДИНЕЦ. Тогда отступитесь от здания!
СМИРНОВ. Ради вашего кружка?
ОДИНЕЦ. А дети? Детские мечты вам не жаль рубить под корень? (Подходит к окну, взмахивает - звучит музыка духового оркестра.)
СМИРНОВ. Авиамодельный кружок, судомодельный… спортивные секции, кукольный театр… нет, не жаль. Потому что мы, с супругой, никого не выживали, а нам, с супругой, просто предложили купить. То, что продаётся, то продавцу не нужно. И все эти кружки да секции, оказались лишними на празднике жизни. И мы, с супругой, покупали не их, а здание: стены, крышу, полы… причём, всё это надо ремонтировать. А если откровенно, ваш дом нам, с супругой, для пользования уже не нужен.
ОДИНЕЦ. То есть?
СМИРНОВ. Дорого и бессмысленно содержать сталинскую архитектуру, выгоднее её раздать в аренду или перепродать.
ОДИНЕЦ. Мы не позволим! Встанем намертво!
СМИРНОВ. Полагаете, мы, с супругой, не сумеем изобрести средство усмирения вашего несанкционированного публичного выступления? Милиция, когда надо, работает исправно.
ОДИНЕЦ. Что с вами? Вам плохо?
СМИРНОВ. Не могли бы вы отсесть с глаз моих долой?
ОДИНЕЦ. Это вы про что?
СМИРНОВ. Это я про эротическую нашу, с вами, близость.
ОДИНЕЦ. Что такое? Опять хамите!
СМИРНОВ. Вообразите, ваша чрезвычайная близость, ввиду чрезмерной летней открытости… сводит с ума!
ОДИНЕЦ. Неужели невозможно, однажды, всем хорошим людям, от полноты наших хороших душ, договориться. Чтобы впредь вершились лишь хорошие дела. И станут все люди на свете хороши. И станет хорошо!
СМИРНОВ. Скоро супруга подъедет… вы же должны понимать, что секс и бизнес – две вещи несовместные… делайте со мной всё, но здание я не отдам.
ОДИНЕЦ. При советской власти вы, Смирнов, были большим начальником. Но выпали из обоймы. Потому что ваш мерзкий высокомерный характер не позволил хозяину завести друзей и подельщиков, не дал пустить властные корни.
СМИРНОВ. Вы знаете, что я был министром?
ОДИНЕЦ. Вы были министром.
СМИРНОВ. Да! Союзного значения! Самым молодым министром со сталинских времён. Но пришли эти мерзкие митинговые времена…
ОДИНЕЦ. И разбомбили ваше корыто.
СМИРНОВ. Я не был свиньёй!
ОДИНЕЦ. И вы запили.
СМИРНОВ. Не то, чтобы. Да, я отчаялся. Однако, разведка у вас!
ОДИНЕЦ. Вам приятно, правда?
СМИРНОВ. Да. Что!?
ОДИНЕЦ. Что вас знают.
СМИРНОВ. Отстаньте! Не приставайте!
ОДИНЕЦ. И тогда супруга принялась за строительство новой жизни. Из покорной домослужительницы вдруг, как чёрт из табакерки, выскочила деловая, хваткая, жёсткая бизнес - вумен.
СМИРНОВ. Поначалу она плакала… увещевала меня… корила, умоляла.
ОДИНЕЦ. И в одночасье сделалась купчихой.
СМИРНОВ. Челноком! Примитивной базарной мешочницей! Торгашом! У меня к вам тоже есть вопрос: почему вы в такую жару ходите в перчатках?
ОДИНЕЦ. Я хожу в туфлях. А перчатки ношу.
СМИРНОВ. Ну, и что? Всё равно, почему?
ОДИНЕЦ. Эх, Фрюша… Фрюша. Ты хороший, Фрюша. И мы хорошие.
СМИРНОВ. Фрюша? Почему «Фрюша»?
ОДИНЕЦ.  Не сомневайся, Фрюша, перед тобой - я.
СМИРНОВ. Ты? Вы? Кто!?
ОДИНЕЦ.  Мы, с тобой, болтались по жизни поврозь, теперь снова в одном доме. И дом, не абы какой, но Дом Культуры!
СМИРНОВ. Ну, вот, так и знал, что мы знакомы.
ОДИНЕЦ. Кто - я? Ну!?
СМИРНОВ. Улыбнись, и я признаю вас, обещаю.
ОДИНЕЦ. Н-да? К примеру, я тебя, по твоему нынешнему стоматологическому оскалу, ни за что не опознала бы, только по паспорту. Но я-то вся своя и до сих пор сделана полностью из природных материалов. Что ж, держи мою улыбку, не оброни! (Улыбается.) Ну, здравствуй, Фрюша?
СМИРНОВ. Отодвинься, а-то мне один только ваш материал и лезет в глаза. Уж я его подержал бы, не обронил… это ж не материал, это ж материя…
ОДИНЕЦ (отходит в центр кабинета). Что ты там бормочешь?
СМИРНОВ. Оду, сонет… венок, слова восхищения.
ОДИНЕЦ. Итак?
СМИРНОВ. А предъявите-ка удостоверение личности, дамочка.
ОДИНЕЦ. Ведь ты сразу узнал меня. Только имя не можешь вспомнить, уж оно-то наведёт тебя на точный адрес: кто – я и кем была в твоей жизни. Хочешь в паспорте имя подсмотреть? (Взмахивает руками - играет духовой оркестр.) Забылась, размахалась. У нас договор: играть по моим взмахам. Не мешает музыка? Ты забыл моё имя. Имя! Ну? Назови меня! Почему ты – «Фрюша»?
СМИРНОВ. Почему?
ОДИНЕЦ. Вспомни, как звала тебя в близости твоя первая супруга…
СМИРНОВ. Да не вгоняйте же ты меня в стыд, Лерочка! Не забыл я имени. Просто выбило вдруг, именно сейчас… как бздынькнули эти твои духовые бестии, так и память – вон. Не сердитесь, Лерка, мне не восемнадцать лет, и хотя склерозом не страдаю, но… что ж мне теперь не жить!? Вас-то, зато, саму не забыл же. Не мучь, Валерия, напомните мне твоё имя! Совестно.
ОДИНЕЦ (подходит к окну, взмахивает). Древень ты мой неадекватный… ты уже трижды обратился ко мне по имени.

Музыка умолкает.

СМИРНОВ. Да ну!? Ну, и ну… ну, и как?
ОДИНЕЦ. Валерия.
СМИРНОВ. Валерия? Валерия… Валерия! (Встаёт на колени.) Это ты!?
ОДИНЕЦ. Смотри, колени гнутся, значит, далеко ещё не стар.
СМИРНОВ. Дорогая моя Валерия Макаровна. Валерия Макаровна Жмых. Задохнулся.
ОДИНЕЦ. Отдышись, никуда не спешим же.
СМИРНОВ. На коленях только перед тобой! Вот, как живая, со стены сошла! Чудеса…
ОДИНЕЦ. Со стены?
СМИРНОВ. Визжать охота от восторга!
ОДИНЕЦ. Визжи.
СМИРНОВ. Дыхание перехватывает.
ОДИНЕЦ. Перехватил?
СМИРНОВ. Не-а.
ОДИНЕЦ. Перехватывай, подождём.
СМИРНОВ. Мне, после тебя, не встретилось ни одной дамы. Правда! Помнишь мою градацию женского пола: баба – бремя, женщина – куда ни шло, но вся жизнь – без дамы! Без тебя. Подумать только, нам негде было жить. А сейчас пошёл, снял номер в гостинице или квартиру купил, а-то и дом… только жизни уже нет. Лерка, как же я тебя люблю…
ОДИНЕЦ. А я верю тебе. (Встаёт на колени, к Смирнову.) Верю-верю. (Целует в щеку.) Верю. (Целует в другую щеку.) Правда. (Целует в лоб.)
СМИРНОВ. Ты меня, гада, ещё и целуешь!? Господи… как хорошо…
ОДИНЕЦ и СМИРНОВ (почти одновременно). Как ты? (Тут же.) Ничего. (После паузы.) Я тоже.

Поцелуй. Звонит телефон.

ОДИНЕЦ. Ты меня укусил.
СМИРНОВ. Отвык…
ОДИНЕЦ и СМИРНОВ (одновременно). Обожаю с тобой целоваться!
СМИРНОВ. Простила, что ли?
ОДИНЕЦ. Да я и не обижалась.
СМИРНОВ. Дикость: её бросили, вышвырнули на улицу, а она… святая?
ОДИНЕЦ. Что ты, не святая же, я – родная, я – твоя… единственная.

Поцелуй. Телефон звонит.

ОДИНЕЦ. Ты не искал меня.
СМИРНОВ. Мы оба не искали.
ОДИНЕЦ. Телефон трындит.
СМИРНОВ. Не знаю, похоже.
ОДИНЕЦ. Иди.
СМИРНОВ. Не пойду. Почему в такую жару ты носишь перчатки?
ОДИНЕЦ. Руки с возрастом не молодеют. Как неожиданно ты на колени передо мной ахнул… я, прямо, обалдела! Такая ты непосредственность… как был. А здорово, что я появилась, правда? Иди. Ненадолго. (Отталкивает.) Я подожду. Отряхни пыль с колен, Ефрем.
СМИРНОВ. Рюкзак-то сбрось. (Отряхивает брюки, идёт к телефону, в трубку). Алё. Алина, что? Да? Да. Да. Так? Так. Так. Сколько-сколько!?! Так… да. (Кладёт трубку.)
ОДИНЕЦ. Ефрем?
СМИРНОВ (не оборачивается). Это Дом Культуры или как!

Смирнов включает магнитофон, ходит под музыку танцевальными шагами, выкидывая неожиданные коленца, вокруг Одинец, не обращая на неё внимания. Одинец передвигается на коленях, пытается поймать взгляд Смирнова, но тот не ловится. Смирнов отходит к окну, глядит на улицу.

ОДИНЕЦ. Я отпускала ненадолго, и «ненадолго» кончилось. Я здесь.
СМИРНОВ. Вообрази, мы, с супругой, вдруг разом можем оправдать все затраты по приобретению данной площади и скромно выскочить в плюса!
ОДИНЕЦ. Хорошее коммерческое предложение?
СМИРНОВ (обернулся). Потрясающее! Даже обсуждать неохота, так классно. Надеюсь, меня незаметно потрясывает.
ОДИНЕЦ. А я!?
СМИРНОВ. Выпьем за встречу! (Достаёт из бара вино, бокалы.)
ОДИНЕЦ. Я здесь…
СМИРНОВ. Поднимайся с колен, подружка моя, поверь: жизнь на Земле существует! И видал я всех и вся вверх тормашками! (Взмахнул руками - звучит оркестр.) А! Пёс с ними, пусть лабают, обожаю духовые оркестры. (Наполняет бокалы.)  Примите дурману, пресветлая дама моей глубокой юности! (Подходит к Одинец.) Да сбрось ты поклажу…
ОДИНЕЦ. Не подходи, Смирнов, засветишься со мной в окне.  (Отодвигает руку Смирнова.) Супруге настучат, будешь знать. И не тронь мне мой рюкзак, никогда! Я пить не стану.
СМИРНОВ. Как я посмел не узнать тебя сразу! Алина, супруга моя, признала бы тебя мгновенно, у неё зоркий глаз. Вообрази, супруга моя так и не выбросила наших, с тобой, фотографий!
ОДИНЕЦ (глядит в окно). Крутой автомобиль, мечта альфонса.
СМИРНОВ. А кое-какие, даже вывесила на стене гостиной, в рамочках.
ОДИНЕЦ (глядит в окно). Вот, почему со стены.
СМИРНОВ. Так и висим: ты, она и я… ты и я… я и она, я и ты... лёгкие, юные, чудные.
ОДИНЕЦ (глядит в окно). Ишь, с каким пренебрежением мимо пикета прохиляла, фифа!
СМИРНОВ. Я же не понимал, Валерка, с кем я живу! Я о нас, с тобой. Ты сумасшедшая, сногсшибательная…
ОДИНЕЦ (глядит в окно). Фрюша, там - не твоя ли сюда шаркает?
СМИРНОВ (глянул в окно). Она!!! (Мечется по кабинету, пытается что-то прибрать, что-то поставить и передвинуть.) Лера, Лерка, Лерочка… золотце,  золотинка, золотко… марш отсюда прочь куда-то!
ОДИНЕЦ. Что? (Обернулась к Смирнову.)
СМИРНОВ (не обращает внимания на Одинец). Разложился, кретин. (Убирает вино и бокалы.) Что будет! Она подумает! И подумает ведь, даже думать нечего… а что тут думать-то…
ОДИНЕЦ (отворачивается к окну). Попадался прежде?
СМИРНОВ. Эх, вы, девки, дуделки, гуделки, сопелки, пыхтелки…
ОДИНЕЦ.  Попадался.
СМИРНОВ. Только с тобой! И то - фотографией, на стене. Какая же ты… всегда несвоевременная. То юность мне покорёжит, то зрелость.
ОДИНЕЦ. Зрелость – это когда, сейчас?
СМИРНОВ. Не до словопрений мне! Что будет…
ОДИНЕЦ. Вообще-то, я здесь по общественному делу.
СМИРНОВ.  Ага, расскажи ей, она тут же поверит. Небось, будь не я врагом твоего оркестра, ни за что не пошла бы парламентёром, а?
ОДИНЕЦ. Может, и не пошла бы.
СМИРНОВ. Это нечестно, в конце концов, - пропадаю ни за грош! Хоть бы на самом деле слились в экстазе, так ведь нет!
ОДИНЕЦ. Порцайки лишат? Укоротят поводок? Прикажут передать ошейник следующему кобельку?
СМИРНОВ. Ты сейчас о чём?
ОДИНЕЦ. К ноге.
СМИРНОВ.  Да, я родился в Год Собаки.
ОДИНЕЦ. Апорт.
СМИРНОВ.  Гав-гав.
ОДИНЕЦ. Служить.
СМИРНОВ. Гав, к чертям собачьим!
ОДИНЕЦ. Ты не дряхловат для своей супруги?
СМИРНОВ. Ах, ты!.. как же это некорректно…
ВАЛЕРИЯ (оборачивается к Смирнову). Оценишь благородный поступок?
СМИРНОВ. В смысле супруги – да!
ОДИНЕЦ. Но только в свете справедливых требований духового пикета вернуть культуре её дом?
СМИРНОВ (у двери). В окно сиганёшь? Или где-то есть чёрный ход!
ОДИНЕЦ. Я жду ответа?
СМИРНОВ. Да, да, да!
ОДИНЕЦ. Смотри мне, Фрюша. Заруби себе на переносице, Бог наказывает всякого, кто меня обижает ни за что.
СМИРНОВ. Богу больше нет забот, как за тебя заступаться. Испугала.
ВАЛЕРИЯ. Естественно, ведь мы, с ним, родственники.
СМИРНОВ. С Богом? А, ну, да. Нет, не понял?
ОДИНЕЦ (подходит к шкафу). В стенном шкафу не слишком пыльно, не расчихаюсь? (Раздвигает дверцы.)
СМИРНОВ. Что? Валерка! Ангел! Ты святая! (Подходит к двери, прислушивается.) Шаги? Алина? В шкаф! Отслужу.
ОДИНЕЦ. Смирнов, намотай сопли на кулак и сдерживай из последних сил! И выгляди уже… ты же мужчина. (Входит в шкаф.)
СМИРНОВ. Уже мотаю…
ОДИНЕЦ (в проёме шкафа). И ускорь процесс общения, меня убивает долгое одиночество в замкнутом пространстве.
СМИРНОВ. Разомкнём ускоренным темпом! Аккуратнее, рюкзак.
ОДИНЕЦ. Ничего, мы привыкшие. (Задвигает за собой дверцы, из шкафа). И не смей забыть о Доме Культуры, Фрюша!
СМИРНОВ (пытается оторвать ноги от пола, они - как вросли). Подмести, прибраться, отремонтироваться. (Прислушивается, после паузы.) Большое здание, долгонько идёт, дорогая моя. Да входи же уже! (Оседает на пол.) Всё, ноги раньше хозяина вышли на пенсию. Вот и держи тут марку. Подсел я с нервами основательно. И где Алина? (Прислушивается, после паузы.) И где шаги? Нету!? (Подходит к двери, выглядывает за дверь, закрывает её и запирает.)
ОДИНЕЦ (отодвигает дверцы шкафа, она уже одета в другое платье). Что там, на воле? Всё, выхожу?
СМИРНОВ. Спрячься, где была! О, ты не знаешь супругу мою, она – о-го-го! Я в окно гляну, не показывайся покуда, ради бога! Я буду держать тебя в курсе событий. (Идёт к окну, глядит.) Милиция! Додуделись. Вот - Алина, она уже на улице! Прошла к пикету, с милиционером улыбаются взаимно. Почему она не вошла сюда? Ведь была же почти у двери. Взяла, и развернулась. Небось, опять чутьё подсказало, где резоннее находиться в данный момент, и оказалась вовремя у пикета, когда милиция подошла. Прирождённый купец, самородок! При прошлой власти, тютя тютей была, откуда, что взялось! Жестка, оборотиста, обаятельна, обворожительна, женщина со стержнем. А я…
ОДИНЕЦ (раздвигает дверцы шкафа). А я?
СМИРНОВ (обернулся к Валерии). Ты?
ОДИНЕЦ. Какая я женщина?
СМИРНОВ. Ты не женщина, ты дама. Ой. И женщина, и женщина тоже!.. Ой!
ОДИНЕЦ. Вспоминил?
СМИРНОВ. Ты? Такая встреча.
ОДИНЕЦ. На мне чего-то не достаёт… точно, не достаёт.
СМИРНОВ. Что ты, в тебе всего в полном достатке.
ОДИНЕЦ. Не ВО мне, Фрюша, а На мне, НА! (Выходит из шкафа, босиком, ставит рюкзак на стол.)
СМИРНОВ. НА - деликатный предлог, стимулирует фантазии. Что может НА тебе не доставать? Разве, что Кого? (Глядит в окно.)
ОДИНЕЦ (достаёт из рюкзака пакеты с обувью, перебирает, находит туфли нужного цвета, обувается, укладывает прежнее платье и прежние туфли в рюкзак). Веселишься? Ну-ну. Брошь! Та, что ты мне привёз из Кунгура, помнишь? Авторская работа, второй такой нет.
СМИРНОВ. Но я никогда не был в Кун… Как-как ты сказала?
ОДИНЕЦ.  Кунгур. Ледяная пещера, реликтовые травы… и мысли только о жене.
СМИРНОВ. Да-да… да?
ОДИНЕЦ. Да! Да?
СМИРНОВ. Да… да-да.
ОДИНЕЦ. Не обратил внимания, я вошла с брошью?
СМИРНОВ. Да бог с ней. О, да ты переоделась? И переобулась!
ОДИНЕЦ. Когда меняется настроение, я тут же переодеваюсь.
СМИРНОВ. И рюкзак – это…
ОДИНЕЦ. Верно, переносной комод. Здесь одежда и обувь на весь день. (Ищет брошь по кабинету.) Ты ищи, ищи. Наткнётся супруга на брошь, и обнаружится улика, доказывающая нашу, с тобой, личную встречу.
СМИРНОВ. Как вошла ты в кабинет, так меня моментально тоска припекла, и печёт, и печёт…
ОДИНЕЦ.  Вот будет тебе развлекуха – от уха до уха! Кстати, среди фотографий на стенке вашей квартиры, нет ли тех, где я с брошью?
СМИРНОВ. Да! Была на тебе цацка, была! (Включается в поиски.)
ОДИНЕЦ. НА?
СМИРНОВ. Что – НА!?
ОДИНЕЦ. НА - деликатный предлог, стимулирует фантазии.
СМИРНОВ. Злая ты, недобрая! Полный абзац, старуха, ищи!
ОДИНЕЦ. Старуха!? (Взмахнула руками - звучит духовой оркестр.)
СМИРНОВ. Ну, ты же помнишь, как мы друг к другу раньше обращались: старик, старуха – в шутку.
ОДИНЕЦ. Так то раньше, когда мы были молодыми! Ну, коснётся, Фрюша, попомнишь ты «старуху». (Стук в дверь.) Стучат.
СМИРНОВ. Стучат.
ОДИНЕЦ. К нам пришли, чувачок.
СМИРНОВ. В шкаф, в шкаф, в шкаф!!! Рюкзак не забудь!
ОДИНЕЦ (в проёме двери шкафа). Соглашение в силе?
СМИРНОВ. Я честный человек. В шкаф, в шкаф, в шкаф!
ОДИНЕЦ. А я тебе всё-таки верю. (Закрывается в шкафу.)
СМИРНОВ (отпирает и распахивает дверь, зажмурился). Входи, дорогая! Тебе ли стучаться к супругу, ты не ходишь, летаешь, ласточка… только что была на улице, и вот уже здесь.
ГОЛОС КОРЕНЕВА. Глаза откройте.
СМИРНОВ. Алина! Алина? Не Алина?

Входит Коренев, в экзотической одежде спортивного кроя, с рюкзачком.

КОРЕНЕВ. Коренев.
СМИРНОВ. Как это?
КОРЕНЕВ. Вы - Смирнов.
СМИРНОВ. Конечно.
КОРЕНЕВ. Супруга - Алина?
СМИРНОВ. Ну.
КОРЕНЕВ. Вы – супруг Алины?
СМИРНОВ. Вообразите, это она, моя супруга!
КОРЕНЕВ. Вы – супруг Алины Смирновой.
СМИРНОВ. А вам-то, что?
КОРЕНЕВ. Супруг. Такой страх, такая подавленность - возможны лишь в глазах супруга–подкаблучника.
СМИРНОВ. У меня глаза были закрыты веками с ресницами! Как ты мог видеть какой-то там страх, да ещё с подавленностью.
КОРЕНЕВ. Сам всего лишь муж своей жены, а ещё скалится.
СМИРНОВ. Думаешь, в спортивном костюме – так и всё можно!
КОРЕНЕВ. Как хорь, забился в пыльный угол…
ОДИНЕЦ (раздвигает дверцу шкафа, в очередном платье). Ответь ему, Ефрем!
КОРЕНЕВ. Оба-на!
ОДИНЕЦ. Хам. (Выходит из шкафа, босиком, ставит рюкзак на стол, достаёт из рюкзака пакеты с обувью, перебирает, находит туфли нужного цвета, обувается, укладывает прежнее платье и прежние туфли в рюкзак.)
СМИРНОВ. А вот и Валерия Макаровна! Проходите, здравствуйте. Давно не виделись. Вообразите, я и не подозревал, что через шкаф можно пройти в кабинет, как чёрным ходом.
КОРЕНЕВ. Невероятно! У меня зрение неважное, я подойду.
ОДИНЕЦ.  Что?
КОРЕНЕВ (подходит к Одинец). Теперь понятно, почему вы, Смирнов, встречали супругу зажмуренным: глаза в честный вид приводили. Коренев.
ОДИНЕЦ.  Не смейте со мной говорить, я устала.
КОРЕНЕВ. У вас там, в шкафу, не прохладно?
ОДИНЕЦ. Почему?
КОРЕНЕВ. Здесь духота. А если там чёрный ход, вдруг он с вентиляцией? Строили-то в прежние времена, о начальстве думали, не о себе. И мне там, с вами, будет хорошо.
ОДИНЕЦ. Я устала говорить, нет сил. (Оседает в шкафу.)
СМИРНОВ. Вообразите, такое лето.
КОРЕНЕВ. Вы – его любовница?
СМИРНОВ. Парилка, душилка, морилка, коптилка…
КОРЕНЕВ. Или вы его возлюбленная?
СМИРНОВ. Попить освежительного, охладительного, успокоительного, кроме меня, никто не хочет? (Наливает себе водки, пьёт.)
КОРЕНЕВ. Ни то, ни другое. На спор.
СМИРНОВ (подходит к шкафу). Вы же спешите, Валерия Макаровна, я так это ясно вижу. (Пытается задвинуть дверцу и запихнуть Валерию в шкаф.)
ОДИНЕЦ (сопротивляется). Господи ты, боже мой… какой же ты…
СМИРНОВ. До свидания, дама… вам – в шкаф, в чёрный ход, туда.
КОРЕНЕВ (задержал дверцу и закрыл собою Одинец). Причём здесь чёрный ход? Почему даме не выйти в парадную дверь?
ОДИНЕЦ. Действительно! Из культурного учреждения, культурно, выходят два культурных человека, и все трое вне подозрений. А вы к месту, Коренев! (Выходит из шкафа.) Не в чем подозревать, Коренев, всё от нервов.

Звонит телефон.

СМИРНОВ. Меня к телефону. (Идёт к телефону.)
ОДИНЕЦ. Идёмте, Коренев. (Идёт к двери.)
СМИРНОВ (по телефону.) Да? Алё!
КОРЕНЕВ. Валерия Макаровна, подождите меня, пожалуйста!
СМИРНОВ (по телефону.) Да, вы звонили по поводу аренды клубных помещений. Коренев? Коренев… кто это?
КОРЕНЕВ. Валерия!
ОДИНЕЦ. Фыр. (Уходит.)
КОРЕНЕВ (подходит к Смирнову). Дайте трубку.
СМИРНОВ. Это вас!?
КОРЕНЕВ (забрал трубку телефона). Алло, здесь Коренев.
СМИРНОВ. Ну, вот, я так и знал.
КОРЕНЕВ (по телефону). Есть такое дело. Конец связи. (Кладёт трубку.)
СМИРНОВ. Извините, ради бога, я не знал же…
КОРЕНЕВ. Я посыльным к вам, Ефрем Миронович, полномочным представителем общественного движения «Союз друзей». (Достаёт из рюкзачка бумаги.) Вот документы: устав, различные лицензии, прочие разрешительные справки и мандаты на все случаи родной действительности. Там же договор об аренде, разработанный нашей юридической службой специально для конкретного, нашего, с вами, случая. Условия придутся вам по вкусу, в связи с уже проставленной суммой, предварительно озвученной в телефонограмме.
ОДИНЕЦ (вернувшись). Чёрт сладкоречивый… а голос!
КОРЕНЕВ. Валерия! (Подбегает к Валерии.) Вы здесь!

Коренев и Одинец неотрывно глядят друг на друга.

СМИРНОВ. Э, а бумаги?
КОРЕНЕВ (не оборачивается, протягивает бумаги Смирнову). Валерия…  Немедленного ответа мы, конечно же, не требуем, господин Смирнов, подумайте, порешайте. Вам отпущен час, немало для сноровистого предпринимателя, коим является ваша супруга.
СМИРНОВ (подходит, забирает бумаги). Алё, Коренев? Я тута, здеся я!
ОДИНЕЦ. Зато он не тута и не здеся, а если здеся и тута, то не с тобой.
КОРЕНЕВ. Вот именно.
СМИРНОВ. А ваш «Союз» не рассматривал возможность приобретения в собственность всего Дома Культуры, в комплексе?
КОРЕНЕВ. Я похож на идиота?
СМИРНОВ. Вообрази, да! Когда вот так глядишь не на свою Валерию!
ОДИНЕЦ. Да пошёл ты…
КОРЕНЕВ. Вот именно.
СМИРНОВ. У нас, с супругой, есть только час, оставьте же нас поразмышлять, Коренев, идите. Идите!

Коренев и Одинец неотрывно глядят друг на друга.

ОДИНЕЦ. Супруга-то во дворе.
КОРЕНЕВ. Так что, это вы нас оставьте, Смирнов, идите.
ОДИНЕЦ. Во двор, Фрюша, во двор!
КОРЕНЕВ. У вас, с супругой, есть только час, Смирнов, оставьте же нас поразмышлять, идите. Идите!
ОДИНЕЦ. Фрюша, поторапливайся, не-то Коренев обидится, а другого такого «Союза» может и не быть. Во двор!
СМИРНОВ. Никуда я не пойду. Ни за что!
ОДИНЕЦ. Коренев, скажите ему.
СМИРНОВ. Я сам уйду! Но как только отыщется брошь. Нет, не надо. Пусть. Ухожу. (Идёт к двери, на пороге.) Кстати, Валерия Макаровна, запамятовал спросить: вы замужем ли? Есть ли дети? Уже и внуки есть, да? Воображаю. Или вы остались бесплодны? Вообще, как здоровье? Беспокоят ноги? Конечно, ноги беспокоят. Тётеньки нашего поколения, как эпидемию переживают: у них ноги отказываются передвигаться. (Уходит.)
ОДИНЕЦ. Сволочь.
КОРЕНЕВ. Вот именно.
СМИРНОВ. Хотя ты же не тётенька, ты – дама, тебя ножные переживания могут и не касаться.
КОРЕНЕВ. Что за брошь?
ОДИНЕЦ. Да затерялась, с груди сорвалась.
 
В дверях появляется Смирнов.

СМИРНОВ. Коренев, позвоните мне, с супругой, по мобильнику. Но лучше позвонил бы ваш шеф или вождь, или учитель, как, бишь, его, гуру? Говорить, так по-крупному, а не с посыльным. Брошь ищите, брошь! (Уходит.)
ОДИНЕЦ. Убожество.
КОРЕНЕВ. Вот именно. А где она могла с груди сорваться?
ОДИНЕЦ. Что?
КОРЕНЕВ. Брошь.

В дверях появляется Смирнов.

СМИРНОВ. Когда разойдётесь, кабинет пусть останется открытым, здесь красть нечего. И не задерживайтесь, юноша, с проводами! Турусы с бабкой разводить - грех, здесь здание Культуры, храм, святилище! (Уходит.)
КОРЕНЕВ. Бог с ним, с уродом.
ОДИНЕЦ. Нет, не Бог с ним, не Бог! Вы не смеете его презирать, он был достойнее всех в нашей школе, во всём городе, в конце концов! Это всё – жизнь, только она может так поступить с человеком.
КОРЕНЕВ. Не расстраивайтесь, Валерия, огорчение вам не идёт.
ОДИНЕЦ. Я старуха.
КОРЕНЕВ. Девушка! Я и не подозревал, что вы можете жить на Земле! Подозревал, конечно, что вы есть, но чтоб с вами встретиться!

В дверях появляется Смирнов.

СМИРНОВ. Валерия Макаровна…
ОДИНЕЦ. Что ещё, Ефрем!? Оставь нас уже!
СМИРНОВ. Брошь! (Уходит.)
КОРЕНЕВ (на пороге). Только появись ещё раз!
ОДИНЕЦ. Редкостный козёл.
КОРЕНЕВ. Козлы – не редкость.
ОДИНЕЦ. Хватит стоять, ищите брошь!
КОРЕНЕВ. Вот именно.

Одинец и Коренев ищут брошь.

ОДИНЕЦ. Ваша одежда, с обувью, отвратительна. Находится рядом с вашей одеждой и обувью отвратительно!
КОРЕНЕВ. Так сильно пахнут?
ОДИНЕЦ. Ещё бы они пахли!
КОРЕНЕВ. Должно же быть у человека нечто святое: мысль, убеждение, чувство. И если святое есть, почему не проявить, не подчеркнуть даже? Скажем, во внешнем виде.
ОДИНЕЦ. Лично я ищу брошь. Брошь – улика.
КОРЕНЕВ. И тогда любой прохожий сможет обнаружить, что вот, у этого человека есть нечто святое.
ОДИНЕЦ. От улик следует избавляться.
КОРЕНЕВ. Оно, быть может, лохмато, неприлично даже, на первый взгляд, но ведь есть же, есть! Значит, есть ради чего существовать этому лохматому, и, на первый взгляд, неприличному даже.
ОДИНЕЦ. Я сама улика.
КОРЕНЕВ. И прохожему, вот чудо, самому захочется разыскать в себе нечто святое, которое непременно есть.
ОДИНЕЦ. От меня следует избавиться.
КОРЕНЕВ. Разыскать и продолжить жить, или хотя бы идти. Я не могу одеться по-другому и переобуться я не могу.
ОДИНЕЦ. Вы – религиозный фанатик?
КОРЕНЕВ. Я – рядовой воинства религиозного философа. Рассказать?
ОДИНЕЦ (глядит в окно). Надеюсь, вы не сверхчеловек, в смысле белокурой бестии. А так посмотришь: симпатичный молодой человек… если бы не одежда, с обувью.
КОРЕНЕВ (забирается в шкаф). Значит, надо снять раздражение.
ОДИНЕЦ (глядит в окно). Во дворе, похоже, всё упокоилось. Где вы?
КОРЕНЕВ (из шкафа). Ищу брошь в шкафу, ведь вы вышли из шкафа.
ОДИНЕЦ. Не всем быть выходцами из шинели.
КОРЕНЕВ (из шкафа).  Не шкаф, настоящая комната! Только освещения не хватает, а вполне сносно можно жить.
ОДИНЕЦ (глядит в окно). Классный автомобиль у этих Смирновых. Я хочу уйти, чтобы приключение уже закончилось.
КОРЕНЕВ (выходит из шкафа, в одних трусах). Обернитесь!
ОДИНЕЦ (оборачивается). А, батюшки! Коренев, да вы не одеты!
КОРЕНЕВ. И не обут. Я готов к дискуссии, без внешних раздражителей.
ОДИНЕЦ. Маленький мой…
КОРЕНЕВ. Если вы о возрасте, то мне двадцать пять – как с куста! И давайте общаться на равных! Да я нравлюсь тебе, очень нравлюсь!
ОДИНЕЦ. На равных, это как? Мне тоже разоблачиться? И что ты надеешься обнаружить: Брейгель или Кукрыниксы? (Отвернулась.)
КОРЕНЕВ. Не отвлекайся от счастья, Валерия, вот я! Да ведь я нравлюсь тебе, очень нравлюсь! А ко всему, я свободный, сильный, богатый.
ОДИНЕЦ (глядит в окно). Но зачем же при том ходить на людях в трусах? Ты - маменькин сынок. Молчи! Не обижайся. Тебя мать родила, когда отец был в армии, верно?
КОРЕНЕВ. Вы знали маму?
ОДИНЕЦ. Я знала жизнь.
КОРЕНЕВ. Как я тебе?
ОДИНЕЦ. Стройный, сильный, даже красивый.
КОРЕНЕВ. Ну!
ОДИНЕЦ. Что «ну»?
КОРЕНЕВ. Ну, ну! Ну?
ОДИНЕЦ. И где?
КОРЕНЕВ. Везде! Всегда! До смерти!
ОДИНЕЦ. Тебя ко мне тянет, потому что мать твоя умерла, а я напоминаю её – возрастом, в конце концов… взглядом. А, главное, грудью. У меня шикарное вымя, правда?.. материнское… зовущее. Верни свои штаны на зад, малыш, и обуйся. Немедленно! Ты понял?
КОРЕНЕВ. Да. Но я вас всё равно полюбил, как даму! Распрекрасную! Мою. Никому не отдам, от себя не отпущу. Я добьюсь тебя!
ОДИНЕЦ. Уйти бы, да брошь не нашлась. Да и торопиться ни к чему. Как считаете, Коренев, сколько мне осталось женских лет?
КОРЕНЕВ. Хотите, посчитаю?
ОДИНЕЦ. Хочу!
КОРЕНЕВ (изображает кукушку). Ку-ку, ку-ку…


Действие 2


КАБИНЕТ директора Дома Культуры. Одинец, Коренев. Коренев кукует.

ОДИНЕЦ. Ну-ну… надолго ли хватит. Кукуй, не торопись, держи дыхание ровнее, доверься старому лабуху.

Входит Былянкин, с тубусом и дорожной сумкой.

КОРЕНЕВ. Ку-ку, ку-ку…
БЫЛЯНКИН. Драмкружок? Репетиция? Обожаю театр!
ОДИНЕЦ. Кто вы?
БЫЛЯНКИН. Доброго здоровья, я - Былянкин. Я к Смирновым, к хозяевам, родственник. Бывший. Из провинции, с самых Крайних Северов почти что. Репетируйте, я по душе сам артист, в сторонке посижу, интересно же. Молодцы - Смирновы, не дали угаснуть очагу культуры! Под духовой оркестр можно жить. А пол тут надо перекрывать. В копеечку влетит, но надо. Смирновы здесь скоро будут?
КОРЕНЕВ. Нет! Не будут! Здесь будем мы, всегда! Нельзя врываться в помещение, предварительно не постучавшись!
БЫЛЯНКИН. Ты чего орёшь, малохольный?
ОДИНЕЦ. Смирновы, оба, на улице, возле духового оркестра, прошли, не увидели?
БЫЛЯНКИН. О, брошь! (Поднимает с пола брошь.)
КОРЕНЕВ. Это наша вещь!
БЫЛЯНКИН. Да что ж ты всё орёшь-то? По сопатке приспичило?
ОДИНЕЦ. Брошь моя.
БЫЛЯНКИН. Разберёмся.
КОРЕНЕВ. Отдай, тебе сказали.
БЫЛЯНКИН. Ну, ты, блин, нервный какой.
ОДИНЕЦ. Мужчины…
БЫЛЯНКИН. Я не мужчина, я Былянкин.
КОРЕНЕВ. Оно и видно.
БЫЛЯНКИН. В понятие «Былянкин» входит и понятие мужчина, составной частью. Ты понял?
КОРЕНЕВ. Убогий какой-то.
БЫЛЯНКИН. Дама, прикажите этому глисту вернуться в родину или я его, ей-богу, сейчас туда вобью угрюмо.
ОДИНЕЦ. Вы что себе позволяете!?
КОРЕНЕВ и БЫЛЯНКИН (вместе, друг другу). Вот именно.
ОДИНЕЦ. Оба!
БЫЛЯНКИН. А вы-то, чего шумите, дамочка? Здесь вам не лабаз, и не вы сидите в кассе.
КОРЕНЕВ. Да как ты смеешь хамить, сельпо! Ну, держись. (Встаёт в позу бойца – каратиста.)
БЫЛЯНКИН. Ногами будешь? Гляди, как бы трусы не обронились.
ОДИНЕЦ. Ребята, не надо.
БЫЛЯНКИН. Ну, чего паришься, опарыш? Налетай?
ОДИНЕЦ. Коренев, не смей! Былянкин, будь человеком, не задирайся!
БЫЛЯНКИН. А мы «на ты»? Нормально. Сообразим на троих или что?
КОРЕНЕВ. На троих – это как?
БЫЛЯНКИН. Вот и я не умею, предпочитаю тет-а-тет. Ферштейн?
КОРЕНЕВ. Всё, будем отпевать. (Наносит удар ногой.)
БЫЛЯНКИН (небрежно отбивает удар). Нехорошо, когда молокососы грубят старшим. Недостатки воспитания следует мочить на корню, а то, ишь, взяли моду на людей ногами махать.
КОРЕНЕВ. Вы, как отбили удар-то?
БЫЛЯНКИН. Что – удар, я ещё и голову могу отбить, каратист хренов.
ОДИНЕЦ. Господи, мальчики, немедленно прекратите!
КОРЕНЕВ. Ну, что, мужик, теперь по-взрослому?
БЫЛЯНКИН. Сопляк ещё, меня подначивать. Попробуй.

Коренев нападает на Былянкина, но тот, почти не сходя с места, отводит удары: карате против русского рукопашного боя.

КОРЕНЕВ (нападает). Рукопашка, что ли?
БЫЛЯНКИН (отбивает удар). Русский рукопашный бой.
КОРЕНЕВ. На! (Пробивает защиту Былянкина.)
БЫЛЯНКИН. Ух, ты!
КОРЕНЕВ. На! (Опять пробивает защиту Былянкина.)
БЫЛЯНКИН. Больно ведь.
КОРЕНЕВ. На! (Снова пробивает защиту Былянкина.)
БЫЛЯНКИН. Наших бить!? Ну, ты дурной… (Даёт пощёчину.) Отступись, щенок, третьей пощёчины не будет.
КОРЕНЕВ. Ах, ты свинья…
ОДИНЕЦ. Прямо танцоры, а не драчуны.
КОРЕНЕВ (нападает). Таких, как Былянкин ни в один танцевальный зал не пустят.
БЫЛЯНКИН (отбивает удар). А мы туда и не ходим. (Даёт пощёчину.)
КОРЕНЕВ. Гад! Больно же!
БЫЛЯНКИН. Третьей не будет, помнишь?
КОРЕНЕВ. Аж горит всё! Всё, размажу! (Нападает.)
БЫЛЯНКИН (бьёт кулаком по голове Коренева). На.

Коренев падает на зад, сидит на полу с открытыми глазами.

ОДИНЕЦ. Это не смертельно?
БЫЛЯНКИНА. Ему даже не больно.
ОДИНЕЦ. А чего же он такой… задумчивый, что ли?
БЫЛЯНКИН. Ему просто изумительно, как это его так угораздило.
ОДИНЕЦ. Мужики, ну, почему надо сразу драться!?
БЫЛЯНКИН. Я много думал по поводу данной проблемы. И понял, если не уметь драться, то драки можно избежать, если есть мозги и язык без костей, то есть можно отбояриться как-то, выкрутиться. Но мозги же, с болтовнёй, надо успеть включить!
ОДИНЕЦ. Ну, вот из-за чего сыр-бор между вами? Вы даже незнакомы.
БЫЛЯНКИН. Как раз, чтобы познакомиться.
ОДИНЕЦ. А мне понравилось.
БЫЛЯНКИН. Красиво, правда?
ОДИНЕЦ. Русский рукопашный бой, говорите?
БЫЛЯНКИН. Да есть такое дело.
ОДИНЕЦ. Хорошо, что я русская. И вообще, меня гордость берёт! Теперь понятно, почему нам в рукопашную даже азиаты проигрывали. Всё, я теперь конченый патриот.
КОРЕНЕВ. Так я повержен!? Почему…
БЫЛЯНКИН. Потому, друг мой ситный, что все эти ваши «шаолини» основали беглые русские монахи. Куда ж тебе, сынку, против папочки.
ОДИНЕЦ. Да, Коренев, историю знать надо… бедолага. И здесь мы весь мир сделали! А брошь?
БЫЛЯНКИН. Нате. (Отдаёт брошь.)
ОДИНЕЦ. Коренев, репетиция окончена, вам - в гримуборную: в шкаф!
КОРЕНЕВ. Конечно-конечно. (Встаёт, уходит в шкаф, закрывается.)
ОДИНЕЦ. Как вас зовут?
БЫЛЯНКИН. И не спрашивайте.
ОДИНЕЦ. Уже спросила!
БЫЛЯНКИН. Меня без отчества редко, кто называет.
ОДИНЕЦ. Меня зовут: Валерия… как там? А, Валерия Макаровна.
БЫЛЯНКИН. Тоже забавно звучит. Старина. А я - Псой Артемьевич. Псой Артемьевич. Старший прапорщик по званию, старшина спортивной роты – по должности. Разочарованы?
ОДИНЕЦ. С чего бы, и зачем. А по вам не скажешь, что богатырь.
БЫЛЯНКИН. По вам на вскидку тоже не определишься, а приглядишься – эх! Как же от вас магнитом прёт! Вы не колдунья?
КОРЕНЕВ (выходит из шкафа, одет). Прёт ему. Всем прёт, всем.
ОДИНЕЦ. Обиделся…
БЫЛЯНКИН. Он первым начал. Что тут есть, в этом кабинете? (Ходит по кабинету, осматривается.)
КОРЕНЕВ. А меня зовут Андреем Ильичом. (Идёт к двери.)
ОДИНЕЦ. Коренев!
КОРЕНЕВ (на ходу). Что?
ОДИНЕЦ.  Обернитесь, прошу вас!
КОРЕНЕВ (на ходу). Не буду.
ОДИНЕЦ. Приколите мне брошь! Я ношу брошь на груди, справа.
КОРЕНЕВ (на пороге, обернулся). На груди!?
ОДИНЕЦ. Где же ещё-то. (Протягивает брошь Кореневу.)
КОРЕНЕВ (подходит к Одинец, берёт брошь, пристраивается приколоть). А непросто приколоть…
ОДИНЕЦ. Не суетись, всё приколется.
БЫЛЯНКИН. Приколисты. Сосредоточься, паря, я не смотрю. (Открыл дверь, что рядом со шкафом.) О, горшок! Прошу прощения у дамы. (Уходит.)
ОДИНЕЦ. Давайте, я – сама, и пойду уже отсюда.
КОРЕНЕВ. Сейчас, переведу дыхание, и ещё раз попробуем, ладно?
ОДИНЕЦ. Что-то оркестра не слышно, не разбежались ли? Коренев, подсуетитесь, но только нежно!
КОРЕНЕВ. Нет там чёрного хода. (Старается пристегнуть брошь.)
ОДИНЕЦ. Ну, и что?
КОРЕНЕВ. А то, что, значит, вы тут, со Смирновым, чем-то занимались.
ОДИНЕЦ. Коренев, я действительно могла бы быть бабушкой, если бы стала матерью, так что, не понимаю, что вам от меня надо.
КОРЕНЕВ. Ага, бабушка, как же. Так я и поверил. Скажите лучше честно, что я вам не нравлюсь. А придумывать…

Хлопает дверь. Входит Смирнов, с большим барабаном, к которому приторочены тарелки и колотушка.

СМИРНОВ. Какая прелесть! Уже щупаемся? Скоро свадьба, как я понимаю? Возьмёте гостем?
ОДИНЕЦ. Дуболом. Не боишься по ушам схлопотать?
СМИРНОВ. Супруга отъехала по делам. А вам, Валерия Макаровна, ваши лабухи передали ваш большой барабан. (Ставит барабан на пол.) Теперь я знаю, на чём вы дудите своё искусство.

Из двери, что рядом со шкафом, выходит Былянкин.

СМИРНОВ. Былянкин!? Здесь!?
БЫЛЯНКИН. Былянкин. Здеся.
ОДИНЕЦ (замахав руками). Джентльмены! Давайте, сделаем паузу.

Играет духовой оркестр.

ОДИНЕЦ (показывает чудеса владения игрой на барабане с тарелками). Нет, вы даже не догадываетесь, что это за инструмент, на котором я вам только что исполнила произведение моего личного сочинения. И храни вас Бог, мужичьё, от моей музыки. Иначе, потрясённый, всякий мужичок впредь сможет обрести себя только в даме, и ни в ком, кроме дамы, и ни в чём, кроме дамы! А дама заполучит мужика со всеми его потрохами. И кожа, натянутая на барабан, будет исключительно мужской. Здесь только колотушка женского рода, да тарелка. А звон и бой – во веки веков, мужского рода. (Идёт в шкаф.) Я подожду финала в шкафу, я устала, мне хочется вздремнуть. Барабан не трогайте, от греха! А-то лупанёте, сдуру, по собственной плоти. (В проёме шкафа.) Я не очень туманно выразилась? И не смейте меня тревожить. Никто! (Задвигает за собой дверцу.)
КОРЕНЕВ. Недолго музыка играла…
СМИРНОВ. Зато играла громко.
БЫЛЯНКИН. Что это за дура, с барабаном?
СМИРНОВ и КОРЕНЕВ (вместе). Не смей!
БЫЛЯНКИН. Вы чего, оба с ней того?
ОДИНЕЦ (выглянув). Завидуешь?
БЫЛЯНКИН. Ты меня не ворожи...
ОДИНЕЦ. Сам дурак. (Прячется в шкаф.)
БЫЛЯНКИН. Глазками она по мне елозит…
СМИРНОВ. Почему ты-то здесь, Псой? Ты должен ехать в поезде.
БЫЛЯНКИН. Да ладно тебе, Мироныч. Я ж не знал, что ты здесь.
СМИРНОВ. Говори, как на духу, воздыхатель хренов! Алинка предложила остаться, чтоб вам наедине встретиться?
БЫЛЯНКИН. Чего!? Как ты смеешь даже размышлять так о Прекрасной  Даме! Я просто хотел сказать ей…
СМИРНОВ. Что?
БЫЛЯНКИН. Не знаю. Знаю, что не договорил и всё.

Одинец, в платье следующего цвета, выходит из шкафа, босиком, ставит рюкзак на стол, достаёт из рюкзака пакеты с обувью, перебирает, находит туфли нужного цвета, обувается, укладывает прежнее платье и прежние туфли в рюкзак.

ОДИНЕЦ. А вы оба с ней того? (Уходит в шкаф.)
БЫЛЯНКИН (вослед). Я люблю Алину! Но чисто! Слушай сюда, ведьма в шкафу. Гипнотизирует ещё, змея. Вы видели, как она на меня зырила сейчас? Былянкина не охмурить! Я любил, люблю и никогда не разлюблю Алину!
КОРЕНЕВ. Итак, Смирнов, как наши дела?
СМИРНОВ. Вы-то, чего лезете!
БЫЛЯНКИН. Вот именно, это наши разборки. Слушай сюда, Коренев. Я на Алинкиной младшей сестре женат был долго. Алинка – супруга Смирнова. Она, её младшая сестра, то есть моя бывшая жена, сегодня махнула с новым мужем в зарубежи, навсегда. Да пусть люди живут, где им заблагорассудится! Лишь бы в России воздух был свежее. Меня пригласили в столицу, проводить новых изменников Родины. Даже дорогу оплатили туда и обратно. А как иначе? Им же не освободить нас без бумажки от меня, что я, мол, не имею к ней никаких претензий.
КОРЕНЕВ. Не моё дело.
СМИРНОВ. Заберите ваши бумаги. Я, как гражданин моей страны и патриот, отказываюсь иметь дело с сомнительной организацией. Ваша идеология, изложенная  приложением к договору, несмотря на изрядный вес предлагаемой суммы, неприемлема.
КОРЕНЕВ. Не понял?
СМИРНОВ. Всё, Дом Культуры не продаётся. Вам.
КОРЕНЕВ. Чьё решение?
СМИРНОВ. Моё.
КОРЕНЕВ. А что сказала ваша супруга?
СМИРНОВ. Этот сталинский склеп – моя собственность, моя!
БЫЛЯНКИН. Слушай сюда, Смирнов. Да, грех любить родную сестру своей жены, но потому и бывшей, чёрт побери! Мне тебя, Ефрем, взять и растереть бы тонким слоем, в пыль, да ты же всё равно не мужик, в полном смысле понятия, тебя прибить, что ребёнка обидеть. Алинка, конечно, тебе супруга, но мне она - единственная на все времена любовь.
СМИРНОВ. И больше никаких вариантов, Коренев.
КОРЕНЕВ. Смирнов, вы просто взревновали меня к Валерии.
БЫЛЯНКИН. Слушай сюда, Ефрем. Думаешь, Былянкин животное? Пусть. Такой вот я загадочный животный рыцарь. Рыцарь! Потому что мы, с твоей супругой, не осквернили священных уз брака.
КОРЕНЕВ. Я терпим, Смирнов, как приличествует подвижнику истинной веры, но терпение – не мой конёк. Подписывай бумаги.
СМИРНОВ. Нет.
БЫЛЯНКИН. Слушай сюда, Коренев. Бесчестить любовь я не позволю.
СМИРНОВ. Думаешь, Коренев, я не понимаю, что ты в своей организации – никто? Ты же, когда вернёшься к своим, не солоно хлебавши, точно по репе схлопочешь, а-то и… мало ли. Так что, не надо гнуть пальцы.
КОРЕНЕВ. Ты прав. Мало ли. (Достаёт брошь). А как быть с этим?
СМИРНОВ. Валеркина брошь!?
КОРЕНЕВ. Думаешь, Смирнов, я не понимаю, что ты в своей семье – никто? Ты же, когда вернёшься к своей, не солоно хлебавши, точно по репе схлопочешь, а-то и… мало ли. Так что, не надо гнуть пальцы.
СМИРНОВ. Подлец.
КОРЕНЕВ. Меняю брошь на подпись.
БЫЛЯНКИН. Слушайте сюда, оба. Вот, что замутило мне мозги, глядите! (Открывает тубус.) Она, Алинка, подарила мне на прощанье. А ты её подозреваешь грязно, Ефрем, стыдись. (Достаёт фотопортрет, свёрнутый в рулон.) Я потому и не смог сесть в поезд, знаю же, что навсегда. Она мне так и сказала, мол, повесь дома и любуйся. Я даже не знаю, что там. А в купе, как любоваться таким шикарным форматом? (Разворачивает рулон.) А тут портрет, похоже. (Рассматривает портрет, он всё время свёртывается в рулон.) Дай, думаю, не поеду, приду в Дом Культуры, к Ефрему… ну, чтоб всё в открытую, без недомолвок, по-честному. Не понял, чей лик, не Алинкин, точно. Это же может быть знак ведь, правда? Может, это она, Алинка, на прощанье не договорила, а не я?
КОРЕНЕВ. Станет разбираться ваша дорогая супруга в хитросплетениях данной ситуации, если ей предъявить брошь?
СМИРНОВ. Ты меня шантажируешь! А я шантаж не потерплю.
КОРЕНЕВ. И как же ты не потерпишь, что ты мне сделаешь?
БЫЛЯНКИН. Понимаю, лучше мне сейчас ехать бы, но я же уже остался.
КОРЕНЕВ. Конец тебе, Смирнов.
СМИРНОВ. Тебе тоже, Коренев.
БЫЛЯНКИН. Цугцванг. Слушай сюда и не кисни, всё будет правильно. Братишки, я больше не могу так долго оставаться культурным человеком, у меня на психологию никогда сил не хватало. Слушайте меня! Только не цепляйте меня, потому что я большой и грубый, дурной я. Эй, оба! Помогите, пожалуйста, вывесить портрет.
СМИРНОВ и КОРЕНЕВ (вместе). Что? Портрет?
БЫЛЯНКИН. Вот те раз, так вы меня не слушали!? Блин, поубиваю… а я тут распинаюсь. Какие же вы, пацаны, злые, самовлюблённые гады! Вы себе представить не можете, сколько матов я сейчас в себе сдерживаю… а сколько агрессии! (Поднимает рулон.) Вот! Повесить надо! Этот портрет!
СМИРНОВ и КОРЕНЕВ (вместе, шёпотом). Не ори! Разбудишь!
БЫЛЯНКИН. Кого?
СМИРНОВ и КОРЕНЕВ (вместе, шёпотом). Валерию!
БЫЛЯНКИН. Да идите вы со своей кралей, куда хотите. Блин, я сам. Вот ведь всё – сам! Всегда сам! Помочь некому! Мне что теперь пойти и быстро-быстро настрогать детей, чтоб было, кому помочь картинку развесить?
СМИРНОВ и КОРЕНЕВ (вместе, шёпотом). Да не ори же!
БЫЛЯНКИН (шёпотом). Да я не ору, это вы глухие. И солнце достало! Давайте, говорю, окно завесим, чтоб тень дало, а, мужики? Ага?
СМИРНОВ. И что там за портрет?
КОРЕНЕВ. Чей?
БЫЛЯНКИН. Алинка всучила, не знаю. Давай, Коренев, ты помоложе, забирайся на подоконник, я подам. На скотч не хотелось бы.
СМИРНОВ. За карниз цепляй. По-моему, там прищепки есть.
КОРЕНЕВ. Ради тебя пальцем не пошевелю.
БЫЛЯНКИН. Ну, что мне с вами драться, что ли. Сам повешу. (Забирается на подоконник.)
СМИРНОВ. Зачем?
БЫЛЯНКИН. Хочу. (Прицепляет портрет.)
КОРЕНЕВ (забирается на подоконник, помогает прицепить портрет). Давай, помогу.
СМИРНОВ. Командовать?
КОРЕНЕВ и БЫЛЯНКИН (вместе). Нет, подсказывать…
БЫЛЯНКИН. Мироныч, дай-ка полный свет.
СМИРНОВ (включает свет). Это же Валерка!
БЫЛЯНКИН. И не картина вовсе, а фотография.
СМИРНОВ. Увеличенная копия со стенки.
КОРЕНЕВ. И брошь на фотографии - та самая. Только как-то… что-то…
БЫЛЯНКИН. Согласен в умат.
СМИРНОВ. Не понял?
БЫЛЯНКИН и КОРЕНЕВ (вместе). Это не она.
СМИРНОВ. Как не она, когда она, уж я-то знаю! Она моя первая женаа.
КОРЕНЕВ. Здесь надпись.
БЫЛЯНКИН. Прочти, очки искать. У меня зрение классное, но для чтения всё же.
СМИРНОВ. Ещё не старость, но уже возраст. Что там?
КОРЕНЕВ (читает надпись). Былянкин, вот истинная женская красота, любуйся и даже в мыслях со мной не греши. Забудь меня. Былянкин, будь человеком! Алина Смирнова.
СМИРНОВ. Он плачет!?
КОРЕНЕВ. Слёзы для мужчины – славная охота, значит, он ещё человек.
БЫЛЯНКИН. Всё, капец. Врежем. И пусть, кто из вас попробует отмазаться. (Достаёт из сумки снедь, наливает в стопки коньяк.) Молча, не чокаясь. Поминки надежды. Ну, будем. (Все выпивают.) Теперь за даму в шкафу, которая ни хрена непохожа на свой портрет. И ни слова мне, чтоб! Ну, погнали. (Все выпивают.) И на посошок. Ну, вздрогнули. (Все выпивают.) Споём?
КОРЕНЕВ. Не стоит. У нас разные песни.
СМИРНОВ. Неправда! Всегда найдётся одна на всех песня.
КОРЕНЕВ. Не хочу я с вами петь, Смирнов. Такую даму бросить!
СМИРНОВ. Я не бросил! Я бежал! Она не давала мне сосредоточиться на делах… на карьере, на материи, в философском смысле! Я только и делал, что пялился на неё, целовал, ласкал и…
БЫЛЯНКИН. Обойдёмся без пошлости.
КОРЕНЕВ. А я не считаю секс пошлостью. Секс – это вершина любви!
БЫЛЯНКИН. Вершина айсберга. Потом льдина переворачивается, и весь твой секс идёт на дно. А сверху остаётся быт, с тобой, дураком, посреди снежной пустыни. Поэтому любить можно только на расстоянии.
СМИРНОВ. Ты понял меня, Коренев?
КОРЕНЕВ. Понял, понял.
СМИРНОВ. Тогда споём?
КОРЕНЕВ. Нет. Ты меня подставляешь с куплей-продажей насмерть.
СМИРНОВ. Да на! (Подписывает бумаги, подаёт их Кореневу.) Вот.
КОРЕНЕВ (взял бумаги). Ишь ты.
БЫЛЯНКИН. У нас в семье все – во всю ширь.
СМИРНОВ. Теперь споём?
КОРЕНЕВ. Легко.
СМИРНОВ. Наливай, Псой.
БЫЛЯНКИН. С особенным цинизмом! (Наливает в стопки коньяк.) Обожаю спаивать трезвенников. Потому что трезвость – это ханжество.
СМИРНОВ. Ой, вот давай без тупого трёпа! Лучше песню сообрази.
КОРЕНЕВ. Сначала выпьем.
БЫЛЯНКИН. Ну, за…
КОРЕНЕВ. Предлагаю за культуру… вместе с домом.
БЫЛЯНКИН. Глубокий смысл. Поддерживаю.
СМИРНОВ. Возражений нет.
БЫЛЯНКИН. Ну, дерябнули.

Все выпивают.

КОРЕНЕВ. А у меня в жизни всё так, со смыслом. Я люблю мудрость!
СМИРНОВ. Философ.
КОРЕНЕВ. И сейчас я вам это продемонстрирую. (Рвёт подписанные документы.) Вот и вся любовь… к мудрости.
СМИРНОВ. Коренев! Вы разорвали подписанные документы!
КОРЕНЕВ. К вечеру представлю вам на рассмотрение другие. Не на предмет аренды, а на предмет приобретения Дома Культуры в собственность. Что, я похож на идиота? Очень хорошо, значит, туловище верно реагирует на команды мозга. Я вдруг подумал о духовом оркестре. О прочих коллективах, оживлявших этот Дом. И горожане будут довольны. И Валерия будет счастлива. Вопросы?
БЫЛЯНКИН и СМИРНОВ (вместе). Нет!
КОРЕНЕВ. Ещё бы!
СМИРНОВ. Философ, ты дурак.
БЫЛЯНКИН. Пусть дурак, зато какие деньги! А деньги есть?
КОРЕНЕВ. Тот самый вождь этой самой организации – я самый и есть. Уж поверьте, наскребу.
БЫЛЯНКИН и СМИРНОВ (вместе). Да…
КОРЕНЕВ. Я вам больше скажу: на портрете – она, Валерия! Согласись со мной, товарищ прапорщик, или я тебя исподтишка уделаю.
БЫЛЯНКИН. А я тебя и так опять поддерживаю.
КОРЕНЕВ. Былянкин, я уже всерьёз начинаю тебя уважать. Вот скажи, пожалуйста, у меня уже мозги набекрень, никак не соображу: как тебя в детстве называли, Псой? Не понимаю.
СМИРНОВ. Зря спросил.
КОРЕНЕВ. Нет, не зря! Это очень важно для мужской нарождающейся дружбы знать, как кого звали в детстве. Меня звали «Эндрю».
СМИРНОВ. А меня «Фрюша»! Валерка напомнила, сам-то забыл. Только Былянкин не скажет, вишь, как набычился... кто не спрятался, он не виноват.
БЫЛЯНКИН. Скажу! Меня звали… в детстве… просто… Пися.
КОРЕНЕВ (после паузы). Надо же. Как оно… по-мужски - то, а!? Ооо…
СМИРНОВ. Былянкин, когда отъезжаешь?
БЫЛЯНКИН. Выпью, соображу. Ну, мужики, за мужиков!

Все выпивают. Былянкин запевает, Смирнов и Коренев подхватывают. Они поют. Песня кончается.

СМИРНОВ. Хочешь, покатаю не иномарке?
БЫЛЯНКИН (собирает поклажу). Хочу.
СМИРНОВ. Привет Валерке. Только не сходи с ума, Коренев, она старая.
КОРЕНЕВ. Разве? Нет, она молодая.
БЫЛЯНКИН.Да, философы обычно плохо кончают.
КОРЕНЕВ. Смею вас уверить, философы кончают, как все.
БЫЛЯНКИН. Ефрем, вперёд! Не-то останусь навсегда. Жду не более десяти минут, потом начинаю оставаться. Я - на выход. Эй, псих влюблённый, картинку себе оставь, в ЗАГСе на паспорт наклеишь. (Уходит.)
КОРЕНЕВ. Поторопитесь, Ефрем Миронович.
СМИРНОВ. Вы всё ещё покупаете здание?
КОРЕНЕВ. Несомненно.
СМИРНОВ. Остаёшься с ней?
КОРЕНЕВ. Остаюсь.
СМИРНОВ. До встречи. Так я и думал, спятил. (Уходит.)
КОРЕНЕВ (у шкафа). Валерия! Выходите из шкафа, я жду вас! Валерия! Хочу вернуть вам брошь. Я не настаиваю, вы сами можете приколоть её на своей груди, справа. Пожалуйста, я не возражаю, я готов вернуть вам это право. (Звонит телефон.) Прошу простить, меня – к телефону. (По телефону.) Да? Алё? Да, Алина Вениаминовна, всё сладилось. Мы, с супругой, решили приобрести Дом в полную совместную собственность. Супругу мою зовут Валерией. Всех благ. (Кладёт трубку телефона.) Валерия! (Подходит к шкафу.) На груди фотографической Прекрасной Дамы, справа, вашей брошью приколота визитная карточка Коренева Андрея Ильича – это я. (Прикалывает визитную карточку к портрету.) Я и живу-то неподалёку. Я обожду вас около духового оркестра. Я закажу нам музыку! (Уходит.)

На улице играет духовой оркестр. Из шкафа выходит Одинец. В чёрном комбинезоне, босиком, ставит рюкзак на стол, достаёт из рюкзака пакеты с обувью, перебирает, находит кроссовки чёрного цвета, обувается, укладывает прежнее платье и прежние туфли в рюкзак.

ОДИНЕЦ (оглядевшись, оценивает портрет, снимает визитную карточку, брошь, укладывает её в сумочку, берёт барабан и бьёт в него). Бей, барабан! Спешите, под барабанный бой, бегите! Ищите меня, найдите! Вот я! Бей, барабан!  Я здесь, здесь. Идите! Бей, барабан!

Входит Былянкин. Одинец не перестаёт играть на барабане.

БЫЛЯНКИН. Соло дамы на барабане.
ОДИНЕЦ Что говорите?
БЫЛЯНКИН. Соло, говорю, дамы на барабане.
ОДИНЕЦ. Что, не слышу?
БЫЛЯНКИН. Перестань лупить, всё услышишь!
ОДИНЕЦ. Что-что-что!
БЫЛЯНКИН. Пардон, говорю, соло, говорю, дамы, говорю, на барабане!
ОДИНЕЦ. Аа.
БЫЛЯНКИН. Я вернулся.
ОДИНЕЦ. Что говорите?
БЫЛЯНКИН. Я, говорю, вернулся.
ОДИНЕЦ. Что, не слышу?
БЫЛЯНКИН. Перестань лупить всё услышишь!
ОДИНЕЦ. Что-что-что!
БЫЛЯНКИН. Пардон, говорю, я, говорю, вернулся.
ОДИНЕЦ. Аа.
БЫЛЯНКИН. Мы так и будем продолжать, под грохот канонады?
ОДИНЕЦ. Что говорите?
БЫЛЯНКИН. Мы, говорю, так и будем продолжать, под грохот канонады!
ОДИНЕЦ. Что, не слышу?
БЫЛЯНКИН. Перестань лупить, всё услышишь!
ОДИНЕЦ. Что-что-что!
БЫЛЯНКИН. Мы, говорю, так, говорю, и, говорю, будем, говорю, продолжать, говорю, под, говорю, грохот, говорю, канонады, говорю!!!
ОДИНЕЦ. Аа. А, собственно, о чём речь?
БЫЛЯНКИН. А, собственно, о жизни.
ОДИНЕЦ. Что говорите?
БЫЛЯНКИН. Да пошла ты.
ОДИНЕЦ. Что, не слышу?
БЫЛЯНКИН. Да, говорю, пошла ты!
ОДИНЕЦ. Что-что-что!
БЫЛЯНКИН. Да, говорю, пошла, говорю, ты, говорю!!!
ОДИНЕЦ. Аа. (Перестаёт бить в барабан.) Аа? Ааа! Ты чего орёшь?
БЫЛЯНКИН. Сама не ори. Дура. Я полюбил тебя!
ОДИНЕЦ. Сам не ори!
БЫЛЯНКИН. Я вернулся! Да пошла ты. (Заплакав, усаживается на пол.)
ОДИНЕЦ. Не плачь. Слышишь, оркестр играет мой любимый марш. Это Коренев заказал для меня. И не плачь.
БЫЛЯНКИН. А я не плачу. Я рыдаю.
ОДИНЕЦ. Не ори, говорю!
БЫЛЯНКИН. Стыдно, да?
ОДИНЕЦ. Мне?
БЫЛЯНКИН. Круглая дура, - мне!
ОДИНЕЦ. Сам ты круглый, а я в полной форме. И перестань хамить! (Заплакав, усаживается на пол.)
БЫЛЯНКИН. Не плачь. Слышишь, оркестр играет твой любимый марш.
ОДИНЕЦ. А я не плачу. Я рыдаю!
БЫЛЯНКИН. Не ори, говорю!
ОДИНЕЦ. Стыдно, да?
БЫЛЯНКИН. Кому, мне?
ОДИНЕЦ. Круглый дурак, а кому же, не мне же!
БЫЛЯНКИН. А я уже успокоился, я уже всё.
ОДИНЕЦ. А я нет! Жалеешь, что вернулся? Уже не любишь, да?
БЫЛЯНКИН. Ну да, скажешь тоже… люблю, ещё как.
ОДИНЕЦ. Вот так, на ровном месте?
БЫЛЯНКИН. Это где же ты нашла на себе ровные места? Очень даже не на ровном месте. От ровного места получается ровно ничего. Я знаю. Валерия Макаровна… Валерия… Лерочка… я тоже в детстве играл в духовом оркестре. Я был даже военным воспитанником-музыкантом. Это теперь я - прапорщик… на баритоне играл… даже старший прапорщик. И ничего смешного в том не вижу, что прапорщик! А вот играть на баритоне не каждому дано, уж вы-то должны разбираться: баритон – это… это вещь! Искусство!
ОДИНЕЦ. Значит, предлагаете организовать дуэт?
БЫЛЯНКИН. Ну да, помещение есть, продюсирование на мне… заведём детскую школу, пяток военных воспитанников-музыкантов… целое отделение, а то и взвод! Я могу, отвечаю.

Входит Коренев.

КОРЕНЕВ. Былянкин!?!
БЫЛЯНКИН. О, вот и заказчик явился.
КОРЕНЕВ. То есть!?
БЫЛЯНКИН. Я про наш, с Валерией, любимый марш. А вы о чём?
КОРЕНЕВ. Что вы тут делаете на полу оба?!
ОДИНЕЦ. Пытаемся завести воспитанников-музыкантов.
КОРЕНЕВ. Вот интересно! А я там! А она тут! Они здесь! Куда Смирнов-то смотрит?
ОДИНЕЦ. Действительно, Псой Артемьевич, куда вы задевали Фрюшу?
БЫЛЯНКИН. Я от него сгасился, на фиг. В оконцовке-то, мы с ним уже давно не родня. И не хочу я с ним водку пить, хоть даже и коньяк… и пиво, не хочу я с ним пить! Вы же вон, Валерия, не захотели с ним и года прожить даже по малолетке, а мне, в моём приличном возрасте, с ним, да ещё и напиваться! Потом, с утра-то, и так-то жить-то неохота, а продерёшь свой мутный взгляд, окинешь светлым взором окрестности, а там – Фрюша, блин, Ффррююшшааа!
КОРЕНЕВ. Валерия, идёмте со мной, пожалуйста, идёмте!
БЫЛЯНКИН. Молод ты больно, Коренев, чтоб орать тут. Я чуть постарше тебя буду, и то мне рот затыкают, так что, помолчи, философ.

Входит Смирнов.

СМИРНОВ. Всё те же, всё там же, всё тогда же. Пися, ты занял моё место… на полу. И часа не прошло, как я сам здесь пыль вытирал вот этими самыми штанами, весь извозился…
КОРЕНЕВ. Валерия, пожалуйста, идёмте…
ОДИНЕЦ. Былянкин, будь человеком, возьми даму на ручки и неси её уже куда-нибудь.
БЫЛЯНКИН. О, йес! (Подхватывает Одинец на руки.) Куда? На вокзал?
ОДИНЕЦ. Да хоть в шкаф, только с глаз долой!
СМИРНОВ. В шкаф же не попрётесь же, девочки и мальчики, во-первых, негигиенично, во-вторых, без спросу хозяина. (Кореневу.) Правда?
КОРЕНЕВ. А в-третьих, идите вы все… со своим Домом, в целом, и со своей культурой, в частности… идите вы… ну… очень неблизко.
СМИРНОВ. То есть!? Вы передумали покупать Дом!?
КОРЕНЕВ. Я хотел приобрести его в дар, без дамы мне Дом не нужен.
СМИРНОВ. Валерка! Ты что творишь! Ты же ему обещалась! Отдайся ему немедленно! Тебе что, не всё равно, что ли, с кем, а у меня сделка, понимаешь, сделка горит!
ОДИНЕЦ. Отпустите меня, Былянкин. Отпусти, сказала! (Опускается на пол.) Я никому не обещалась. Потому что я - не вещь. (Бросает брошь на пол.) Я не брошь. Меня обыщешься, не найдёшь, а найдёшь, к визитной карточке не приколешь. Приколисты. Ну, поприкалывались, и будет. Скука, неестественная скука! (Кладёт визитную карточку на стол.) Возьмите со стола, не хочется с вами - из рук в руки. Смирнов, верните барабан, где взяли. Пикет я сниму. Больше в вашем городе духового оркестра не будет. Дамского оркестра! Да, собственно, и дамы-то все разобраны по домам да по шкафам, да по вокзалам. И не сметь за мной бегать! Будьте счастливы, мужики. Без меня. Хотя без меня теперь у вас уже вряд ли, что выйдет. И зачем вам жить в таком беспросвете? Да так, как вы живёте, - без дамы! Я же вас предупреждала: храни вас Бог, мужичьё, от моей музыки. (Вынимает из рюкзака тесак.) Иначе, потрясённый, всякий мужичок впредь сможет обрести себя только в даме, и ни в ком, кроме дамы, и ни в чём, кроме дамы! (Полосует тесаком барабан.) А дама заполучит мужика со всеми его потрохами. И кожа, натянутая на барабан, будет исключительно мужской. Мне нужна свежая кожа на барабан. Кто станет донором? Ты? Ты? Ты? Или сброситесь все, втроём? Подумайте, и решитесь уже на что-нибудь. (Уходит в шкаф.)
БЫЛЯНКИН. Кому морду набить бы, а? Фейс, спрашиваю, кому начистить, счастливые вы мои?
КОРЕНЕВ. Я тоже, как раз, над этим размышляю.
БЫЛЯНКИН. Ну, и на ком остановился?
КОРЕНЕВ. Пока кандидатура одна – я, сам.
БЫЛЯНКИН. А нами брезгуешь, что ли?
КОРЕНЕВ. А вас я не знаю. С вами я только знаком. И то мельком. В прошлом. Прощайте. (Уходит.)
БЫЛЯНКИН. Редкостный козёл.
СМИРНОВ (пытается вынуть тесак из фото). Козлы не редкость. В раму воткнула. Вот силища…
БЫЛЯНКИН.  Выпьем?
СМИРНОВ. Нет. Я уже по самую жёрдочку набрался.
БЫЛЯНКИН. Вот тебе, Коренев, и: ку-ку. Двину-ка я на вокзал. Брошь прибери, не-то Алинка накроет. Значит, Валерия была не Валерия?
СМИРНОВ. А кто!? Ладно – вас, но меня так сделать! (Подобрал брошь). Ну, найдёт, и что с того? Да я сам хозяин в доме! Что хочу, то и кручу. Только ведь не было у Валерки никакой броши, потому что я никогда не бывал в Кунгуре. Понял?
БЫЛЯНКИН. Я-то?
СМИРНОВ. Хочешь, поговорить об этом?
БЫЛЯНКИН. Не-а. (Уходит.)
СМИРНОВ. Одинец, эй, выходи. Или я тебя вытащу силком! (Заглядывает в шкаф.) Эй, женщина, ты где? Одинец! Почему тебя нет в шкафу!? Ай, укололся! К чёрту брошь, к чёрту! Просто мне эта дамская цацка, хоть в виде бабы, хоть в виде брошки не нужна совсем никак! В окно их всех, на задний двор, в помойку! (Выбрасывает брошь в окно.) А где Былянкин… Коренев, ты где? Ребята, где вы? Ребятки, дорогие мои, вы хотя бы были, нет? Что, что, что, что… Задумался, заразмышлялся. А главное, шкаф пуст! Там же должно быть что-то, ну, не заглядывал ни разу, и что теперь, быть пустым? Хотя бы мусор, хотя бы скелет в шкафу должен быть, но нет… может быть, и меня нет. Так что же, ничего не было? Морок? Заскок? Мимтика. И это ещё Дом только культуры, а был бы ещё и искусства? С ума бы сошёл. Или дворец. А я в нём директор… генеральный. Проверка! (Подходит к телефону, набирает номер.) Алё? Алина. Что? Ничего. Так. Скажи честно, я есть? Нет, оркестр молчит. Считай, что его больше нет. Совсем нет. И это всё. Да, всё. Всё. Целую. Твой Фрюша. Фрюша – кто? Фрюша – это я. Запомни. Конец связи. (Кладёт трубку, подходит к портрету, старается вынуть тесак, вынимает, падает.) Портрет похож? Не похож? А как живая…