Мрази, часть 1

10 лет до, 1-й день.
Старая дверь ехидно скрипнула за его спиной, когда он вышел из дверей конторы, в которой проработал уже больше десяти лет. Не успел он убрать в карман электронный пропуск, как на его телефон поступил звонок со скрытого номера. Экран на мгновение осветился, высветив пустое поле «номер не определен», он сбросил вызов, даже не задумываясь, машинально, почти рефлекторно, выработанным за десятилетия движением отключив звук. Он никогда не отвечал на звонки с незнакомых и тем более скрытых номеров, считая их либо назойливой рекламой, либо мошенниками, либо, в худшем случае, коллекторами, чьи голоса он научился распознавать по первым же нотам фальшивой вежливости. Но через пять минут звонок повторился. Вибрация прошла по бедру сквозь ткань брюк, неприятная, как прикосновение чужой руки. Он снова, не глядя, повторил процедуру отключения звука, нажав на боковую клавишу с чуть большим усилием, чем требовалось, но через пять минут телефон зазвонил опять, настойчиво, почти агрессивно, с той методичностью, от которой у нормального человека начинает зудеть где-то под ложечкой. Так продолжалось еще пять раз. Пять звонков, пять интервалов ровно по пять минут, ни секундой больше, ни секундой меньше, словно кто-то отсчитывал время с аптекарской точностью, не свойственной случайным спам-ботам. На этом его терпение кончилось. Он резко провел пальцем по экрану смартфона, и поднес его к уху, уже готовый выплеснуть в трубку всё накопившееся за день раздражение.
- Добрый вечер, - прозвучал незнакомый голос, который в тот момент показался ему больше похожим на искусственный, чем на живой. Голос был странным: лишенным акцента, лишенным интонации, лишенным даже дыхания, ни единого вдоха или выдоха между словами, ни одной человеческой паузы, заполненной шумом легких. Он звучал так, будто его синтезировала машина, еще не до конца освоившая искусство подделки человеческой речи, но уже достаточно продвинутая для безмозглой техники.
- Добрый, - раздраженно, почти выплюнул он. - Вы кто? -специально сделав ударение на слове «вы.
- Я ваш счастливый билет, - услышал он в ответ. Ни иронии, ни шутки, лишь ровная, металлическая констатация факта.
- И в чем же мое счастье заключается? - спросил он с любопытством, появившимся после подобного заявления. Любопытство это было осторожным, прищуренным, как у кота, заметившего подозрительное движение в траве. В глубине души ему показалось, что это розыгрыш, кто-то из бывших коллег, возможно старых знакомых, решил скрасить его серый вечер, или, что вероятнее, очередная многоуровневая маркетинговая кампания, прикидывающаяся чем-то большим, но он не стал сбрасывать звонок.
То, что дальше сказал голос, его немного ошарашило. «Немного», это он сам себе так определил степень удивления, на самом деле эффект был куда сильнее. Неизвестный назвал его имя, отчество, фамилию, чётко, раздельно, с правильными ударениями. Затем дату рождения, вплоть до часа и минуты, места, где он учился: школу, университет, курсы повышения квалификации, которые он когда-то посещал ради галочки. Потом голос перечислил все места, где он работал, включая ту самую фирму, в которой он просидел всего три недели в девяносто девятом году и о существовании которой он сам почти забыл. Затем пошли имена всех его четырех жен с девичьими фамилиями, датами свадеб и датами разводов, имена трех его детей, включая внебрачного, о котором не знала ни одна живая душа. И голос не остановился на этом, он начал перечислять факты из его жизни, такие мелкие, интимные, потаённые, что их должен был знать только он сам: название его первой собаки, его детский страх темноты, номер банковской ячейки, которую он вскрыл пятнадцать лет назад, и даже содержание его последнего сна в ночь на вторник. От этого перечня веяло не просто осведомленностью, от него веяло всезнанием, от которого волосы на руках встали дыбом.
- Стоп! - жестко прервал он неизвестного, и его голос прозвучал громче, чем он рассчитывал, отразившись от стен пустеющей улицы. - Откуда у вас это? Вы что, шантажировать меня собираетесь? - Он остановился, инстинктивно оглянувшись по сторонам. - Это бесполезно, с меня взять нечего, кроме долгов. - Последнюю фразу он произнес почти с вызовом, вкладывая в нее всю горькую правду своего нынешнего положения: долги, алименты, просроченный кредит, съемная квартира на окраине города.
- Что вы, - произнес всё тот же металлический голос, и в нём, кажется, впервые проскользнуло что-то похожее на интонацию, не насмешку, нет, скорее, снисхождение, с которым взрослый говорит с напуганным ребенком. - Я просто намекаю вам на то, что наше предложение серьезное, обдуманное и не является шуткой. Мы не собираемся тратить время на шутки, ни свое, ни ваше.
Последовала небольшая пауза. Он слышал, как на том конце, или в том месте, откуда исходил сигнал, царит абсолютная тишина, лишенная даже фонового шума, что само по себе настораживало: обычно телефоны передают хоть какой-то эфирный мусор. Затем голос продолжил:
- Мы хотим предложить вам то, чего у вас никогда не было в жизни и, наиболее вероятно, уже никогда не будет. То, от чего вы не захотите отказаться. - Голос сделал микроскопический акцент на фразе «не захотите», выделив его не громкостью, а какой-то особой, финальной твердостью.
Он более глубоко задумался. Выдержав паузу и, сделал три глубоких вздоха, ответил, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и рассудительно:
- И что же вы можете предложить такого, от чего я не захочу отказаться? - Он намеренно повторил формулировку собеседника.
- Это вы узнаете только после согласия узнать подробности нашего предложения.
Он нахмурился. Лингвистическая ловушка, матрёшка из условий. - Я не люблю соглашаться на что-либо, не зная предварительных условий, тем более если предложение исходит от неизвестно кого. - Он произнес это жестко, как человек, привыкший читать договоры мелким шрифтом.
- Это, конечно, будет не бесплатно, - продолжил голос, будто не замечая его слов. В этом игнорировании сквозила такая уверенность, словно голос знал, что его слушают и будут слушать дальше, несмотря ни на что.
- Я вам еще и заплатить должен? - Он горько усмехнулся и поправил солнцезащитные очки, которые носил больше для посторонних взглядов, чем для защиты от солнечных лучей.
- Нет, это мы вам заплатим, - голос сделал паузу, и в этой паузе повисло обещание, тяжелое и дразнящее. - Два раза: сначала за то, что согласитесь прочитать наше предложение, второй раз после того, как вы наше предложение примете.
Он опустил руку со смартфоном, которая немного затекла от напряжения, пальцы сводило, на тыльной стороне ладони вздулись вены, затем, перехватив трубку другой рукой, вытащил из кармана гарнитуру, и, включив ее, вставил капсулу в ухо. Теперь обе руки были свободны. Он пошевелил пальцами, разгоняя кровь.
- Меня хорошо слышно? - спросил он для проверки связи, но в действительности, ему надо было немного дополнительного времени, чтобы собраться с мыслями.
- Да, вас очень хорошо слышно, - ответил голос без задержки.
- Не буду скрывать, вы меня заинтриговали своим предложением. - Он произнес это медленно, почти по слогам.
- Мы очень рады, - прервал голос, не дав ему закончить.
- Я хотел бы его услышать и подумать.
- К сожалению, это не так просто, - ответил голос.
«Ну вот, - подумал он, и в его сознании появилась небольшая доля разочарования, - а так хорошо начиналось, - продолжил он свои размышления, - сейчас будут разводить на бабло. Все по стандартной схеме, заинтригуй, наобещай золотые горы, выведи на эмоции, а потом выставляй счёт за "консультацию" или "доступ к закрытой информации"».
- Не подумайте, что мы хотим вас развести на деньги, - как будто прочитав его мысли, ответил голос. - В целях сохранения конфиденциальности информации вам надо будет соблюсти несколько правил.
- Ладно, - он снова сделал три глубоких вздоха, успокаивая нервы - Что это за правила?
- Первое правило, - произнес голос, - вы должны пройти опрос из нескольких вопросов.
- Каких? - с небольшой долей раздражения ответил он, чувствуя, как его снова затягивают в воронку чужой игры, правил которой он не знал.
- Вопрос первый. - Выдержав паузу, голос продолжил, и тишина перед вопросом была похожа на затишье перед ударом колокола: - Вы боитесь смерти?
Вопрос его ошарашил. Не удивил, не смутил именно ошарашил, как удар под дых. Он снял очки и огляделся вокруг. Улица была всё так же пустынна, ряды припаркованных машин, мусорный бак у подъезда, голубь, деловито клюющий крошки. Никого подозрительного не заметив, он прищурился, сканируя окна, крыши, припаркованные фургоны, ничего. Он решил, что его не снимают скрытой камерой, так как его жизненный опыт научил беглым взглядом улавливать то, что обычный человек вряд ли смог бы разглядеть, крошечный блик объектива, неестественно долго стоящего человека, микрофон на штативе под видом дорожного конуса. Ничего. Чисто. «Или они умеют прятаться лучше, чем я умею искать», - мелькнула отрезвляющая мысль.
«Интересный вопрос, - подумал он, и мысль эта потянулась длинной чередой внутренних размышлений, уводящих глубоко в прошлое. - Боюсь ли я смерти?» За всю его жизнь он ни разу не участвовал в драках, даже в школьные годы предпочитая обходить конфликты стороной, никогда не попадал в аварии, не служил в армии, ведя жизнь осторожную, почти герметичную. Но при этом он знал, что такое смерть не понаслышке, не из книг, и пару раз был на ее пороге. Один раз, когда врачи ошиблись с дозой наркоза на операции, и он провалился в такую черную бездонную пустоту, что возвращение оттуда ощущалось как рождение заново. Второй раз, когда тонул в море и, уже теряя сознание, увидел перед собой тот самый свет, о котором пишут в свидетельствах, переживших клиническую смерть. «Не боюсь я смерти, - продолжил размышлять он, мысленно проговаривая слова, как если бы писал дневник. - Смерть не так страшна, как ее малюют. Страшны только ощущения, которые ее сопровождают: удушье, холод, боль, и неизвестность того, что будет после. Это как стоять у двери, в которую ты обязан войти, но не знаешь, что за ней, и вернуться обратно нельзя. Абсолютная, не отменимая неопределенность».
- Нет, - прервав размышления, ответил он. Слово упало в трубку тяжело и глухо. - Я не боюсь смерти, но я боюсь боли. - Он решил быть честным, потому что быть честным с тем, кого не знаешь, очень легко.
- Почему вы не боитесь смерти? - уточнил голос, и в этом уточнении ему почудилась некая проверка на прочность, на последовательность.
- Нет смысла бояться неизбежного, пустая трата времени и нервов - сухо ответил он.
- Хорошо, второй вопрос. - Снова воцарилась пауза, во время которой он слышал только стук собственного сердца, отдающийся в ухе, куда была вставлена гарнитура. - Вы когда-нибудь держали в руках оружие?
- Да, - не задумываясь, ответил он. В этом ответе не было нужды лукавить. - Я ходил в школы стрельбы.
- Хорошо, - продолжил голос. - Третий вопрос: вы готовы изменить свою жизнь на сто восемьдесят градусов? - Вопрос повис в воздухе, и он ощутил его как нечто физическое тяжелое, требующее всей полноты ответственности.
- Мне нужно подумать, - ответил он. Это был единственный честный ответ, который он мог дать прямо сейчас. Не «да», не «нет», а признание того, что вопрос слишком весом для сиюминутного решения.
- Вы прошли опрос, - неожиданно ответил голос.
- Но я не ответил на последний вопрос, - прервал он неизвестного, сбитый с толку этой внезапной аттестацией.
- Вы не должны были отвечать сразу, так как это была бы ложь, - произнес голос, с которым он мысленно согласился с ним, так как считал, что на такие вопросы не может быть быстрого ответа. Решение об изменении жизни, по его мнению, должно обдумываться серьезнее, чем даже решение умереть. Смерть это конец, а изменение жизни бесконечное продолжение в новых координатах, и цена ошибки здесь неизмеримо выше. Голос, тем временем, продолжил:
- Завтра, по присланным вам координатам и в указанное время, вы найдете конверт. В нем будет наше предложение. - Слова звучали размеренно, как зачитываемый приговор или, наоборот, помилование.
- Хорошо, - ответил он и собирался уже отключиться от разговора, чувствуя, что на сегодня с него хватит загадок и многоточий.
- Это еще не все, - остановил его голос, и рука, уже тянувшаяся к гарнитуре, замерла. - Вы откроете конверт. В нем будет лист с нашим предложением.
- Я это понял, - бросил он с легкой досадой, не любивший, когда ему повторяют очевидное.
- Как только вы увидите текст нашего предложения, начнется отсчет времени. - В слове «отсчет» ему почудилось что-то зловещее, финальное, неумолимое.
- Что за отсчет?
- Не прерывайте, дайте мне договорить. - В голосе прорезалась сталь, обнажившаяся внезапно, как лезвие из трости.
Он молча кивнул головой, как будто его собеседник был напротив, и даже чуть не добавил «продолжайте», но вовремя прикусил язык, осознав нелепость жестов перед невидимкой.
- Начнется отсчет, и у вас будет ровно шестьдесят минут, чтобы согласиться. Один час. Ни минутой больше, ни минутой меньше. Ровно шестьдесят.
- А если я не соглашусь? - не выдержав, прервал он собеседника, чувствуя, как внутри закипает тревога, смешанная с раздражением на самого себя за то, что не смог промолчать, и тут же, спохватившись, добавил: - Извините, что прерываю. - Извинение вышло почти машинальным, рефлекторным, впитанным с годами привычкой к субординации.
- Если вы откажетесь после того, как увидите текст, вы умрете. - Последнее слово прозвучало как щелчок затвора, как удар метронома, как точка в конце приговора. Ни угрозы, ни злорадства - лишь информация, поданная с той безжалостной прямотой, которая не оставляет пространства для иллюзий.
Связь оборвалась. И улица снова наполнилась звуками: где-то залаяла собака, проехала машина, хлопнула дверь подъезда. А он так и стоял с гарнитурой в ухе, глядя на погасший экран телефона, на котором больше не было никаких следов этого звонка, ни номера, ни длительности, ни записи в журнале. Словно его и не было вовсе.

10 лет до нулевой отметки, 2-й день.
Солнце едва коснулось крыши дома, как будто не решаясь сползти ниже, цепляясь остывающими лучами за метало черепицу. Между зданиями, похожими друг на друга, как армия братьев-близнецов, дул тихий, но достаточно теплый для этого времени года ветер, который еще помнил дыхание ушедшего лета, но уже нёс в себе сырую, едва уловимую ноту приближающейся осени. «Сегодня тепло, - подумал он и машинально коснулся ворота рубашки, ослабляя его, - даже слишком тепло для середины сентября». С этой мыслью он медленно, почти нехотя наклонился и взял конверт с лавочки. Дерево под конвертом оказалось чуть теплее, чем вокруг, будто бумага хранила остаточное тепло чьих-то рук или самого солнца. Повертев его немного в руках, ощущая плотность дорогой бумаги, цепляя пальцами острые грани, он с тяжёлым, самому себе необъяснимым вздохом сел на то место, где до этого лежал конверт. Конверт был белый, абсолютно белый, без каких-либо надписей, с нехарактерной для обычных конвертов, что продают в почтовых отделениях и подарочных магазинах. «Наверное, сделан на заказ, - подумал он, поднося конверт к лицу и разглядывая окантовку на свет, пытаясь уловить в ней какое-то скрытое тиснение или знак. - Ручная работа. Такие не продают на почте за копейки. Кому вообще могло прийти в голову заказывать штучный конверт, чтобы просто оставить его на пустой лавке? Неужели, не боятся, что его украдут?». Аккуратно открыв его, мужчина достал сложенный лист бумаги такой же белоснежный и плотный, с необрезанными, чуть ворсистыми краями, но раскрывать сразу не стал. Оглядевшись по сторонам, и убедившись, что двор был пуст, он положил конверт под одну ногу, а содержимое под вторую, распределив свой странный улов симметрично. Бумага под ногами ощущалась инородно, как тонкая прослойка тайны между ним и лавкой. «Интересно, - снова подумал он, - что там написано? Что за предложение? С такими загадочными условиями». Он потер переносицу двумя пальцами, чувствуя, как внутри, где-то под ребрами, зарождается глухое, смутное предчувствие. Условия и впрямь были загадочны: конверт без адреса и имени, оставленный на пустой лавке. Слишком театрально для случайности. Слишком продуманно для шутки. Он посмотрел вниз, на свои ноги, под которыми покоились две половинки чужого замысла, и поймал себя на том, что боится разворачивать лист, не потому что боится содержания, а осознавая факт необратимости этого жеста. Пока письмо не прочитано, у него есть выбор.
Он посмотрел по сторонам медленно, методично, сканируя пространство слева направо, как учили когда-то в школе выживания на единственном курсе, который он посетил из чистого любопытства, и, не обнаружив никого подозрительного, достал из-под ноги свернутый лист. Бумага успела нагреться от его ноги, но не потеряла своей плотности и благородной белизны. Аккуратно, словно разворачивал древний манускрипт, способный рассыпаться от неверного движения, он развернул лист и внимательно прочитал содержимое каждое слово, каждую букву, каждый знак препинания, пытаясь осознать весь, смысл написанного. Глаза его бегали по строкам, губы шевелились, беззвучно проговаривая особо важные фрагменты. «М-да, - подумал он, - такого я не ожидал, от слова вообще». Он ожидал многого: шантажа, предложения сомнительной работы, приглашения в секту, рекламной акции, но не этого. Не того, что было написано на этом листе. Текст переворачивал его представление о возможном, о границах реальности, о самом себе. Он сложил лист так же аккуратно, по тем же линиям сгиба, что были заданы изначально, и снова засунул под ногу, придавив его к лавке.
«Интересно, - продолжил он свои размышления, которые начали разворачиваться, ветвиться, цепляться за смежные вопросы уходя из-под его контроля, пытаясь обрести независимость, - почему это предложение получил я? Почему из миллиардов людей на планете выбор пал именно на меня, неудачника, середнячка, человека без связей и особых талантов? Что во мне такого? Что они во мне разглядели такого, чего я сам в себе никогда не видел? Хотя пофиг, - оборвал он сам себя резко, почти грубо, словно захлопнул книгу на середине страницы, - не имеет значения, не важно». Он всегда умел отсекать лишние вопросы, когда они начинали уводить в бесконечную рекурсию бесплодных размышлений. «Возможно даже, что не я один получил такой конверт. Может, нас таких десятки, сотни, разбросанных по городу, по стране, по миру. Может, это какой-то массовый отбор, лотерея для обреченных, соцопрос для тех, кому нечего терять. Да и это сейчас не имеет значения». Он потер переносицу, жест, ставший привычным в моменты напряженных раздумий. «Если верить словам приславшего, я умру, если не приму это предложение. Умру. Просто перестану существовать. И это не метафора, не фигура речи, не преувеличение для драматического эффекта. Это условие, произнесенное голосом, в котором не было ни тени сомнения. И почему-то я ему верю». Он снова осмотрелся, теперь еще внимательнее, еще придирчивее. Солнце уже наполовину спряталось за крышей дома, но сумеречный свет еще не настолько сгустился, чтобы мешать его зоркому взгляду. Никого подозрительного он снова не заметил, двор был статичен, как на фотографии, хотя в сознании, или подсознании, появилось отчетливое, ощущение, что за ним следят. Не просто смотрят из праздного любопытства, а именно следят, профессионально, скрытно, не оставляя следов. «Наверное, это мой мозг уже начал фантазировать, - мелькнуло у него в голове, и он попытался отмахнуться от этого ощущения, как от назойливой мухи. - Паранойя на фоне стресса. Типичная реакция психики на угрозу смерти. Мозг пытается найти наблюдателя, даже если его нет, потому что так эволюционно безопаснее: лучше перебдеть, чем недобдеть. Соглашаться или нет?» Он закрыл глаза веки опустились тяжело, словно шторы в старом театре, отсекая внешний мир. «Жить по-другому, или умереть? А чего мне бояться? Что я теряю? Моя жизнь прошла не так уж и плохо. Со стороны я явно всю жизнь выглядел полным лузером, да что там "выглядел", я им и был в глазах окружающих, не добился ни денег, ни славы, ни признания, ни даже уважения коллег. Хотя у меня и цели такой никогда не было. Вот в чем парадокс: я никогда не стремился к тому, что считается успехом. Я просто плыл по течению, а течение вынесло меня вот сюда, на лавочку во дворе, с конвертом и непредсказуемыми перспективами». Он перевел дух, почувствовав, как сердце замедляет свой бешеный ритм. «А что у меня было? Четыре жены. Четыре. Не так уж мало для лузера. Каждую из них я любил, по-настоящему, искренне, до донышка, пока это было возможным. Пока любовь не разбивалась о быт, о непонимание, о разные взгляды на жизнь, о деньги, о измены, о ту самую корысть, которую я так презирал. Мечтал я, конечно, жениться один раз и до самой смерти, по-старомодному, как в романах, которые читал в юности, но не на этой планете место такой мечте. Здесь чистая любовь, без корыстных целей, просто невозможна. Здесь всё это сделка, всё это обмен, всё это взаимозачет. Здесь даже слово "люблю" рано или поздно начинает звучать как строчка из бухгалтерской ведомости». Он горько усмехнулся собственным мыслям. «У меня три дочери. Три. И это, пожалуй, единственное, чем я могу гордиться без оговорок. У каждой свой, неповторимый характер: старшая, упрямая, как я, средняя, ранимая, младшая, пока еще загадка, но уже видно, что растет с характером. Я, конечно, не идеальный, можно сказать, даже плохой отец, пропадал на работе, мало уделял внимания, не ходил на родительские собрания, забывал дни рождения, но я дал им возможность вырасти такими, какими они сами хотят стать. Я никогда не навязывал им свои взгляды, свои мечты, свои разочарования. Они умеют сами принимать решения и это, пожалуй, единственный по-настоящему ценный подарок, который я им сделал. Стоп, я опять обманываю сам себя». Он тяжело вздохнул, вспоминая свою среднюю дочь. Её лицо всплыло перед мысленным взором: насупленные брови, обиженно поджатые губы, глаза, в которых он всегда читал немой укор. «Она слишком слушала свою мать, потому и выросла такой, замкнутой, недоверчивой, колючей. Тут я ничего не мог сделать. Я пытался, честно пытался, но бывшая жена построила между мной и дочерью такую стену, что пробить ее не хватило бы и целой жизни. Но это не важно, я им только дал жизнь и возможность самим ею распорядиться. Остальное это уже их выбор. Их право. Их ошибки, если они будут». Он перевел взгляд на свои руки, они лежали на коленях, спокойные, не дрожали. «Работа. Теперь стоит подумать о работе. Работа у меня именно та, которая мне интересна. Больше бумаги, меньше общения с людьми, это именно то, о чем я мечтал с детства, когда понял, что люди в массе своей утомляют меня, раздражают, высасывают энергию. И я это получил. Сидишь в кабинете, перебираешь документы, ставишь печати, подшиваешь папки, тишина, покой, минимум социального взаимодействия. Десять лет в одной конторе. Десять лет без потрясений, без карьерного роста, зато и без нервотрепки. Секс? Секс у меня всегда был проблемой, наверное, с самого первого неудачного опыта, который оставил шрам где-то глубоко внутри, но при этом я воплотил в этом плане почти все свои мечты, которые возникали когда-либо. Почти все. Возможно, главное в этом "почти"». Он мысленно споткнулся об это слово. «"Почти" - это то слово, которое определяет всю мою жизнь. Почти счастлив. Почти успешен. Почти любим. Почти доволен. Вся жизнь это одно большое "почти", растянутое на десятилетия».
Он встал с лавочки, резко, одним движением, разгоняя застоявшуюся кровь, и, взяв конверт с его содержимым, теперь обе части письма снова были вместе, несколько раз обошел лавочку, разминая конечности. Ноги затекли, в коленях похрустывало, сидячий образ жизни давал о себе знать всё настойчивее. Попутно, не прерывая движения, он окинул улицу еще одним сканирующим взглядом. И он заметил, как из припаркованной через дорогу машины за ним наблюдают. Машина была темная, неприметная, без опознавательных знаков, но в салоне, едва различимый сквозь тонированные стекла и сгущающиеся сумерки, сидел человек. И этот человек смотрел прямо на него. Не читал, не говорил по телефону, не ждал кого-то, именно смотрел. Он снова сел на лавочку, медленно, стараясь не выдать своего волнения, достал смартфон и посмотрел на время. Цифры на экране заставили его нахмуриться. «Долго я размышлял, уже почти сорок минут прошло. Сорок минут из отведенных шестидесяти. Старею, медленно думать начал. Раньше я такие решения за пять минут принимал. Или просто раньше ставки были ниже». Он убрал смартфон в карман, затем достал беспроводные наушники, воткнул их в уши и включил музыку. В наушниках тоненький женский голосок весело запел «Majisuka Rock and Roll» энергичную, ритмичную композицию, которая странным образом контрастировала с мрачной торжественностью момента. Он закрыл глаза и закинул голову назад, подставив лицо последним лучам уходящего солнца. «К чему размышления? - мелькнуло в голове, и мысль эта была удивительно спокойной, почти умиротворенной. - Я с детства размышляю над каждым вопросом и зачастую опаздываю с правильным ответом. Пора принимать молниеносные решения и не оглядываться назад».
Ему показалось, что он задремал под сладкий, чуть гнусавый голос Kashiwagi Yuki в наушниках. Перед закрытыми глазами поплыли картины прошлого, сменяя друг друга, как слайды в старом диапроекторе. Он вспомнил свою жизнь, не последовательно, не хронологически, а какими-то яркими, рваными вспышками. Детство, о котором у него не было ни одного хорошего воспоминания: вечно пьяный отец, истеричная мать, равнодушие, и ощущение тотального, вселенского одиночества, пронизывающее каждую минуту. Юность, которая от детства тоже особо не отличалась разнообразием событий. Потом вдруг, первый брак, скоропалительный, глупый, заключенный сгоряча и продлившийся не больше года; от него в памяти не осталось ничего, кроме чувства облегчения, когда всё закончилось. Второй брак, который принес ему только одну радость, дочь, его первенца, его маленькую копию, которая смотрела на него огромными доверчивыми глазами и ради которой он впервые в жизни попытался стать кем-то большим, чем он был. Третий брак, самый длинный, самый изматывающий, самый противоречивый, он принес ему еще одну дочь, веселую, умную, острую на язык, но воспитание ее матери, методичное, манипулятивное, пропитанное ядом, испортило ей характер, вытравило ту искренность, которую он так любил в детях. Четвертый брак тот, в котором он сейчас находился, дал ему еще одну дочку, теперь уже, скорее всего, последнюю. Малышку, которая еще не знала, что такое разочарование, и которую он любил с какой-то отчаянной, почти болезненной нежностью, зная, что эта любовь, возможно, последнее чистое чувство в его жизни. Неожиданно, ворвавшись в этот поток воспоминаний, как камень в стоячую воду, у него появилось острое, физическое ощущение, что кто-то стоит прямо за ним, на расстоянии вытянутой руки, может, даже ближе. Он почувствовал это не слухом, не зрением, а каким-то шестым или седьмым чувством. Это прервало его размышления резко, и заставило открыть глаза. Музыка в наушниках продолжала играть, но он уже не слышал её, всё его существо сосредоточилось на том, что происходило за спиной.
- Осталась одна минута, - произнес молодой женский голос из-за спины. Голос был спокойным, ровным, лишенным эмоций, почти таким же, как тот, что звучал в телефоне, но всё же живым, человеческим, с едва уловимой хрипотцой и правильными, четкими интонациями. У него появилось острое, почти неконтролируемое желание резко повернуться, чтобы посмотреть на того, кто стоит у него за спиной, увидеть её лицо, зафиксировать, запомнить, но он сдержался, понимая (не умом даже, а инстинктом самосохранения), что не должен этого делать. Что правила игры запрещают это. Что любое неверное движение сейчас может стоить ему жизни. Он начал обратный отсчет в голове, медленно, размеренно, как метроном: «60, 59, 58… Интересно, что она будет делать? Убьет сразу, как только таймер достигнет нуля? Или даст еще несколько секунд? Или будет ждать моего ответа? 55, 54…» Солнце уже окончательно скрылось за домом, наступили сумерки, то пограничное время, когда день еще не стал ночью, но уже перестал быть собой, когда тени удлиняются и искажаются, а предметы теряют четкость очертаний. На улице не было никого, кроме него и неизвестной за спиной. Двор вымер, даже птицы замолкли. «Если убьет, то никто и не увидит, - подумал он, дойдя до цифры 30, и в голосе его внутреннего монолога не было паники, только холодная, отстраненная констатация. Идеальное преступление. Ни свидетелей, ни камер наблюдения, ни случайных прохожих. Тело найдут завтра утром, если вообще найдут, а она уже будет далеко. Профессиональная работа». В этот момент он почувствовал, как его шеи коснулся холодный металлический предмет - сталь, безжалостная и острая, как сама смерть. Прикосновение было легким, почти нежным, но от него по всему телу побежали мурашки. «Нож, - подумал он, испытав при этом не страх, а странное, почти эйфорическое возбуждение, граничащее с любопытством. - Сейчас она перережет мне горло. Одно движение, и всё закончится. Одно движение отделяет меня от ответа на самый главный вопрос человечества: что там, после?»
Рука с ножом сделала плавное, почти балетное движение, похожее на замах перед рывком, и он почувствовал это по тому, как изменилось давление лезвия на кожу, как напряглись мышцы невидимой руки, как воздух стал плотнее, словно сама реальность замерла перед решающим аккордом. В этот самый момент, когда счет в его голове достиг десяти, когда лезвие уже начало свое смертоносное движение, он резко и уверенно поднял вверх руку с зажатым конвертом и произнес: - Я согласен на ваше предложение.
Девушка молниеносным движением руки выхватила из его рук бумаги он едва успел заметить тонкую руку в черной перчатке, мелькнувшую в поле периферийного зрения, одновременно с этим убрала руку с ножом от его горла и тихо, как привидение, исчезла. Он не услышал шагов, не увидел движения, только почувствовал, как пространство за спиной внезапно опустело, словно там никого и не было. Через пару минут он услышал, как завелась машина, двигатель заработал ровно, почти бесшумно, и краем глаза увидел, как темный автомобиль, плавно вырулил со стоянки и исчез за поворотом.
Придя домой, он не заметил ничего нового. Всё было как обычно, обыденно. Жена, как и всегда, возилась на кухне, разогревая ужин; из микроволновки доносился ровный гул, пахло чем-то мясным, привычным, домашним. Младшая дочь, целиком и полностью погруженная в телефон, оторвалась от экрана ровно на секунду и кинула ему стандартное, отработанное до автоматизма «Привет, пап», после чего снова утонула в цифровом мире. Он, как всегда, поцеловал жену в щеку, сказал, что любит её. Потом съел ужин, почти не чувствуя вкуса, и тоже засел за свой смартфон. Экран светился привычным, успокаивающим светом. Казалось, жизнь идет своим чередом ужин, семья, планы на выходные, но в его сознании бушевали ветра и нарастала буря предстоящих перемен. Он чувствовал себя как человек, стоящий на железнодорожной платформе и знающий, что поезд его жизни через минуту свернет на совершенно новые рельсы, о существовании которых он еще вчера не подозревал. Через час неожиданно, без предупреждения, в гости пришла старшая дочь. Ей вдруг захотелось погостить у отца пару дней, такое случалось редко, раз в несколько месяцев, и всегда было событием.
- Ну погости, - сказал он ей, стараясь, чтобы голос звучал легко, обыденно, без той бурлящей под поверхностью ртути. - Всё равно пятница, завтра можно будет сходить куда-нибудь.
Услышав это, жена и младшая дочка отреагировали радостными возгласами громкими, искренними, почти детскими. После чего началось бурное обсуждение, куда сходить и как вообще провести выходной: варианты сыпались один за другим, перебивая друг друга, обрастая деталями, отметаясь и снова принимаясь. Он же, предоставив право выбора женской половине семьи, демонстративно нацепил наушники и, изображая, что изучает новости в интернете, отправился в мир фантазий, который был доступен только ему.

10 лет до, 200-й день.
Следователь Иванов Павел Николаевич сидел за своим рабочим столом, старым, массивным, из тяжелого дерева, с бесчисленными царапинами и потертостями, оставленными поколениями его предшественников, перебирая вещи и складывая их в небольшой ящик, который принес ему помощник из ближайшего супермаркета. Ящик был самый обыкновенный, картонный, с логотипом сетевого магазина на боку, и от этого весь процесс сборов приобретал какой-то будничный, почти комичный оттенок. На глаза ему попалась стопка старых пропусков, скрепленных резинкой, и среди них электронное удостоверение, пластиковая карточка с поблекшей от времени фотографией, на которой он был запечатлен еще совсем молодым.
- Следователь… - прочитал он написанную должность на пропуске и, довольно улыбнувшись краешком губ, и добавил с расстановкой, смакуя каждое слово: - когда-то я был просто следователь.
- Вы что-то сказали? - спросил у него сидевший напротив помощник, молодой парень лет двадцати пяти, с аккуратной стрижкой и чрезмерно усердным выражением лица, которое он, кажется, перенял у самого Иванова, но так и не научился носить с той же естественной небрежностью.
- Да это я так, сам с собой разговариваю, - ответил следователь, не поднимая глаз, продолжая перебирать вещи. - Привычка старая. Знаешь, когда всю жизнь допрашиваешь других, рано или поздно начинаешь допрашивать самого себя.
Сегодня у него был последний рабочий день в этом отделении полиции. За отличную работу, на которой он потерял половину своего здоровья, его перевели в другое отделение с повышением до начальника следственного отдела. Теперь он сам будет распределять дела, курировать молодых сотрудников, принимать стратегические решения. В детстве, начитавшись детективных историй, Конан Дойла, Агаты Кристи, Жоржа Сименона, которые он глотал один за другим, он мечтал стать настоящим следователем, ловить самых опасных преступников, раскрывать самые запутанные преступления, и его мечта сбылась. Правда, в жизни все оказалось не так красиво, как в фильмах его детства: не было ни драматических монологов в зале суда, ни пафосных разоблачений в гостиных, ни элегантных преступников с утонченными манерами. Вместо этого были пьяные бытовые драки, грязные коммуналки, трупы с проломленными черепами, кишки на асфальте и бесконечная, выматывающая бумажная волокита. В полиции он прослужил уже почти десять лет и за это время побывал в разных переделках. Несколько раз ловил бандитскую пулю, одну в плечо, другую в бок, третью, по счастливой случайности, в новый дорогой телефон, который спас ему жизнь, но значительно опустошил бюджет. Получал удары ножом, шрам на предплечье до сих пор напоминал о задержании наркоторговца в девяностые. Получал удары руками, ногами и даже пару раз лопатой от пьяного сторожа, который принял его за грабителя. Но всё это не погасило его детскую мечту, а, напротив, закалило, превратило в настоящего профессионала, который не боится идти до конца. Он не стремился к великой карьере, но своему новому назначению был очень рад, так как это давало ему возможность получать более сложные и запутанные дела, те самые «висяки» и головоломки, ради которых он, собственно, и выбрал эту профессию.
Семейная жизнь у него, несмотря на работу, связанную с риском, сложилась очень удачно, если учесть статистику разводов в их отделе, которая переваливала за девяносто процентов. Он женился на подруге своей младшей сестры, с которой познакомились на дне рождения, она опоздала, он тоже, столкнулись в дверях, слово за слово, которая была не только красавицей, но и впоследствии первоклассным журналистом. Она поддерживала его стремление быть следователем с самого начала, с того момента, как он, еще будучи молодым лейтенантом, признался ей, что хочет посвятить этому жизнь, а не просто отсиживать часы в кабинете. У нее самой была такая же всепоглощающая страсть к журналистике, и именно это родство душ, эта общая одержимость своим делом, скрепила их союз прочнее любых клятв. Их союз оказался удачным не только в любовном плане, но и в работе. На фоне работы мужа она взялась вести криминальные новости, сначала в маленькой местной газетенке, потом в городском издании, а затем и на центральном телеканале, где, благодаря оперативной информации от него, весьма преуспела и поднялась по карьерной лестнице. Он же, благодаря жене-журналисту, тоже имел свои плюсы в работе по сбору информации, которую журналисту добыть намного проще, чем следователю: люди охотнее говорят с прессой, чем с полицией, особенно в криминальных кругах, где недоверие к органам впитано с молоком матери. В браке у них родились две дочери с разницей всего в один год, погодки, как говорят в народе, старшая Аня и младшая Екатерина. Разница в возрасте между ними была настолько мала, что окружающие часто принимали их за близнецов, тем более что девочки и внешне были похожи друг на друга как две капли воды. Когда Иванов вел их за руки в детский сад, прохожие невольно оборачивались, уверенные, что видят двойняшек, и очень удивлялись, узнав, что девочки родились в разные годы.
- Ой, Павел Николаевич! - подскочив как ужаленный и едва не опрокинув стул, вскрикнул помощник. - Я совсем забыл! Вам же надо в последнем деле расписаться, а то его в архив не примут без вашей визы.
Покопавшись в кипе дел, той самой, что высилась на краю стола угрожающей шаткой башней, грозящей обрушиться в любой момент, помощник достал небольшую папку, тощую, невзрачную, и протянул ее следователю с той почтительной осторожностью, с какой подают прошение о помиловании.
- Давай, - тихим, но довольным голосом ответил следователь, принимая папку. - Я и сам про это дело уже забыл. Слишком оно было легкое и неинтересное. Знаешь, как бывает: чем проще дело, тем быстрее оно выветривается из головы. Запоминаются только те, над которыми приходится по-настоящему поломать голову.
- Это же хорошо, - с улыбкой на лице добавил помощник, и улыбка эта была искренней, мальчишеской, почти сияющей. У него тоже был по-своему радостный день, так как с уходом на повышение следователя Иванова именно он займет его место, что для молодого человека было приятным карьерным и финансовым шагом вперед, первая настоящая должность, первое признание его способностей, первый шаг к той карьере, о которой он мечтал, поступая в юридический - Завершить работу в отделе закрытием дела, это, я думаю, круто. Красивая точка. Символично. Как в кино.
Следователь одобрительно кивнул, коротко, по-деловому, но с теплотой во взгляде, и взял папку в руки. Он положил её на стол, предварительно сдвинув в сторону ящик с вещами, достал свою любимую ручку, тяжелую, с позолоченной гравировкой «Любимому», которую подарила ему жена на первую годовщину свадьбы и с которой он не расставался вот уже девять лет, считая ее своим талисманом. Дело это ему досталось буквально за неделю до перевода, поэтому он особо не хотел его брать: у него уже были мысли о новом назначении, о переезде в новый кабинет, о прощальном фуршете. Но начальство, подкупив его тем, что дело довольно просто, но в то же время даст дополнительные бонусы не только ему, но и его жене, уговорило его сделать, так сказать, последний красивый аккорд. «Иванов, ну закончи красиво, - сказал ему тогда начальник отдела. - Ты же у нас лучший. Пусть это дело станет твоим прощальным поклоном». И он согласился, хотя чутье подсказывало ему, что не стоило.
Дело действительно оказалось громким, одним из тех, что обсуждают в очередях, на лавочках у подъездов и за кухонными столами. В пожаре погибли четыре человека: семья из трех человек, муж, жена и их общий ребенок, и гостившая у них дочка хозяина от предыдущего брака, девочка-подросток, которая приехала на каникулы. Из семьи, владеющей квартирой, в живых осталась младшая дочь, которая в момент пожара гостила у своей бабушки в деревне за триста километров от места трагедии. Несмотря на то, что пожар очень сильно изуродовал тела, опознать их удалось по отпечаткам зубов и ювелирным украшениям, не прибегая к проведению теста ДНК. Иванову дело передали только на второй день после происшествия, когда первые следственные действия уже были проведены без него, когда место преступления было частично разобрано, когда тела уже увезли в морг, что было одним из главных препятствий, из-за которого он не хотел брать это дело. Изучение места преступления до того, как будут убраны тела и смыты вероятные улики, он считал главным, сакральным шагом к успеху, поэтому старался попадать на места преступлений в числе первых. Если поступал сигнал о преступлении, особенно убийстве, его первой фразой, которую уже выучили наизусть все дежурные, была: «Ничего не трогать. Никого не впускать. Ждите меня». И он мчался через весь город с мигалкой или без, в зависимости от обстоятельств, чтобы увидеть картину преступления в ее первозданном, нетронутом виде. Но на этот раз место предполагаемого преступления он посетил только на третий день. Третий день! Это было против всех его правил, против самой его сути. К тому времени от места трагедии почти ничего не осталось только закопченные стены, запах гари да обугленные обломки мебели. Иванов не торопился закрывать это дело, так как считал, что необходимо провести ДНК-тест и вообще более тщательно провести расследование, его опытный нюх чувствовал какую-то неправильность, какую-то несостыковку, которую он не мог сформулировать словами, но ощущал почти физически, однако его рвение посчитали чрезмерным. «Ты перестраховываешься, Иванов», - сказали ему. «Дело ясное, как божий день», - добавили сверху. «Не создавай лишнюю работу ни себе, ни другим», резюмировало начальство. В результате, изучив все имеющиеся факты и скрепя сердце согласившись с тем, что факты эти не оставляют пространства для иных версий, Иванов принял решение охарактеризовать данное событие как несчастный случай и закрыть дело, но он так и не поставил на нем свою подпись и не отправил его в архив. Папка так и лежала на краю стола почти неделю, напоминая о себе немым укором.
Теперь, в последний рабочий день, он наконец должен был поставить точку.
Иванов еще раз пролистал дело быстро, почти машинально, пробегая глазами знакомые строки протоколов, фотографии с места пожара, зубные карты, описи ювелирных изделий, расписался своим характерным, размашистым почерком, который ни с чьим нельзя было спутать, и протянул папку обратно помощнику.
- Всё, дело закрыто, можешь сдавать в архив, - гордо сказал он, и в голосе его прозвучало облегчение человека, который наконец сбросил с плеч пусть небольшой, но всё же груз. - Теперь я тут ничего не должен. Чист. Свободен.
Он сложил оставшиеся вещи в ящик, подхватил его под мышку и, пожав своему уже бывшему помощнику руку, крепко, по-мужски, с тем особым значением, которое вкладывают в этот жест люди, прошедшие вместе не один десяток дел, вышел из кабинета. Впереди его ждало новое рабочее место, с новым, отчасти знакомым, коллективом и новыми делами, которые, он был уверен, не заставят себя ждать.