Рогопед и лыба

— Нюрка, сколько можно говорить, панаму на голову надень, а то вон жарища-то какая!
Безнадежно шаря глазами по двору, Нюрка торопилась удержать рукой сползающую стену замка.
— Ой, куда же она опять подевалась?
Испачканный в строительном растворе Нюркин палец выписал лихой ус под внезапно потёкшим носом.
— Если сейчас же голову не покроешь, пойдёшь в хату! — мамин голос угрожающе гремел с огорода, разнося в щепки отлаженный производственный график.
Строительство дворцов из жирной грязи и речного песка требовало самоотверженности. Руки мастера неустанно месили раствор, пока голова в отчаянии принимала решение.
— Маруся, видишь трусы на верёвке? Тащи сюда. Натягивай мне на голову...
Сказано — сделано. Трусы оказались впору, две косички выпали в дыры для ног. Эффектная шляпка пришлась всем на радость, даже заглянувшая во двор тётя Нина засмеялась и махнула рукой:
— Нехай так и буде!
Позавидовав креативности подруги, я вернулась к событиям, разыгрывающимся вокруг жестяной ванны. Там мирные корабли сказочного королевства, выструганные из древесных щепок, отправлялись в гости к своим соседям свататься. По дороге послы были атакованы врагом и вступили в неравный бой. Град шрапнели, выпущенный из орудий Серёжиного пиратского галеона, переворачивал и топил королевские шхуны. Из донжонов по разным берегам водоёма за баталией наблюдали влюблённые принц и принцесса. От исхода битвы зависело их счастье. Не дождавшись финала, грузовичок Игорька перевёз принца, с куриным пером в голове, к подножью невестиного замка. Вдогонку кортежу Чёрная Борода послал артиллерийский удар из всех орудий. Игорёк ответил залпом.
— Огонь, при!
Песок вперемешку с речной галькой осыпал пирата с ног до головы, набился в рот и уши. Завязался рукопашный бой. Тем временем счастливая Травяная Невеста умыкнула брошенного на произвол судьбы жениха. Назревала свадьба.
Государства объединились в одно славное королевство на берегу Азовского моря. Счастливый финал был близок.
Идиллия грядущего торжества вздрогнула и потеряла устойчивое положение при появлении новых героев пьесы. Компания Пашкиных друзей, привлечённая боевыми криками, присоединилась к участникам ролевых игр. Судя по виду умника Паши, его интерес лежал за границей грубой физической силы. Встав на сторону малыша, он протянул горсть мелкой гальки юнге и предложил:
— Игорёша, скажи «Пли!»
— При!
Счастливый морячок отправил снаряд в куриную семейку (предположительно группу лазутчиков из стана врага). Ошарашенные куры, истеря что есть мочи, бросились врассыпную. Пацаны, с гиканьем копируя пернатых, присоединились к стае, кружа по двору. Первым пришёл в себя петух. Он демонстративно вернул семью на исходную позицию и угрожающе нахмурил гребень. Отмахнувшись от петуха и взяв инициативу в свои руки, Пашка предложил новую тему для развлечений, поменяв сюжетную линию:
— Игорёша, скажи «ложка».
— Рожка.
— Блинчики.
— Бринчики.
Веселье выплеснулось за границы Нюркиного двора. На него, как на молоко из опрокинутого подойника, мухами слетелась уличная детвора.
— Скажи «слонёнок».
— Сронёнок.
Игорёк улыбался вместе с нами, радуясь доставить удовольствие зрителям. Ожидаемый всеми конфликт никак не завязывался. От ситуации отделился лёгкий сквознячок, потянул за собой Пашкино внимание, пробежался холодком по моей спине. Я обернулась, и наши глаза встретились. Не выговаривая букву «Р» и имея богатый опыт дискуссий по данному вопросу, я выдержала взгляд. Начинался первый раунд боёв без правил. Желание продемонстрировать гражданскую позицию дёрнуло меня за язык:
— Я знаю, ему надо к логопеду.
Конструктивное предложение добавило веса моей самооценке.
Получив подсказку, агрессор ещё раз вернулся к испытуемому:
— Игорёша, скажи «логопед».
Широкая улыбка расцвела на лице Павлика.
— Рогопед.
Солнце над моей головой закрыла серая туча, я втянула шею.
Пашка обвёл нас глазами, явно суммируя предполагаемое удовольствие:
— А скажи-ка ты, Маруся, «рыба».
Как завороженная, я не могла выпасть из типового сценария, который разыгрывался со мной не один раз.
— Ну, лыба.
Я была старше Игорька и эту историю выучила наизусть. Сейчас начнётся!
— Скажи «кружка».
— Клушка.
В отличие от Игорька, мне явно не хватало силы воли для поддержания лёгкого настроения в компании. Отчаяние подтолкнуло меня к малышу. Мы оказались в центре всеобщего внимания. Толпа, не ожидая ответов, скандировала: «Лак — рак, лама — рама, ложь — рожь, лот — рот, лов — ров, ложки — рожки». Поток предложений для декламации сыпался на нас горохом, и остановить его мы были не в силах. «Лоза — роза, лад — рад, лаз — раз, лампа — рампа, жил — жир. У Милы жар».
Я прижалась к Игорьку, взяла его за руку, и мы гордо вышли со двора под улюлюканье вчерашних друзей. На наших спинах светилась печать «Рогопед и Лыба».
Нюрка увязалась за нами:
— Маруся, не расстраивайся, это же шутка!
Неожиданно повзрослевший Игорёк, сохраняя солидарность, шёл плечом к плечу рядом со мной.
— Маруся, они, что ли, смеялись?
— Ещё как!
Грустные косы Нюры согласно кивнули из дыр в панамке:
— А пойдёмте к кому-нибудь в гости.
Она отчаянно пыталась исправить ситуацию.
— И к кому мы можем теперь пойти?
Я шмыгнула носом, закрепляя за собой статус страдалицы, но предательская слеза так и не выкатилась из глаз. Мне пришлось отвернуться, поднять голову к небу, взывая высшие силы к справедливости.
— А хоть бы к баб Шуре!
Нюркин палец указал путь к закадычной подруге.
Баб Шура жила за три двора от места событий на краю оврага под треснувшей от старости ветлой. Мы обожали её хату с мазаной печкой в доме, с отсутствием электричества и полатями над входной дверью, так что взрослые, заходя в дом, нагибали голову.
— А ничё, нехай домовому лишний раз поклонются!
Баб Шура нравилась нам своим неубиваемым оптимизмом. С ней самые тяжёлые проблемы начинали казаться ничтожными, а её жизненным кредо являлся поиск источника счастья в проживаемом моменте.
Именно за этим источником мы и отправились в тридевятое царство. Обнаружив хозяйку в добром здравии, прекрасном расположении духа и получив разрешение войти, мы оказались в заветном месте на границе между реальностью и волшебством. Загадочная одинокая жизнь старушки питала наше воображение и провоцировала на порождение многочисленных историй о её существовании.
Баб-Шурин муж когда-то не вернулся с войны, дочь жила в Ростове, и наша подруга поживала одна в старой хатке с соломенной крышей. Там над драгоценной кроватью со старинным подзором и кружевной «накидушкой» она в свадебном венке с лентами по плечам висела со своим любимым в крашеной серебрянкой деревянной раме под стеклом. Мазаная печь радовалась нашему появлению. Она делилась с гостями ароматами перегретой глины и овсяного киселя, её шероховатая поверхность приятно вибрировала под рукой, когда, слушая баб-Шурины сказки, мы рисовали пальцами узоры на тёплой стене. Меловой набел попадал под ногти и слегка сушил подушечки, от чего их приходилось постоянно облизывать. Мел похрустывал, растворялся во рту и, нам казалось, делал наши зубы белее белого, а улыбку ослепительной, как у Мэрилин Монро. С ходу от самой двери по натоптанной дорожке мы взлетели на печь, с неё — на полати и свесили головы вниз. Баб-Шурин головной платок, завязанный узлом под затылком, плавал по комнате, готовя дом ко сну. Под этим вечным платком жила какая-то тайна!
— Говорят, что у неё косищи до самых пят. И чтобы их расчесать, она становится ногами на скамеечку, — зашептала Нюрка. — Баб Шура, а что у тебя с головой?
— О, це всё вам знаты надо.
Подруга улыбнулась себе в усы и прихлопнула платок к темени.
— Можно мы у тебя спать будем?
— А чего ж нельзя, мне всё веселее.
Выпив молока с ломтем хлеба, мы разлеглись на стеганых одеялах. Сверчки уже затянули колыбельную, день заканчивался.
— Баб Шура, расскажи сказку.
— Ну так слухайте. В некотором царстве, в некотором государстве...
Мои веки смежились, и лодка сновидений слегка качнулась подо мной, отделившись от печи. Дневные переживания остались на суетном берегу. Голос рассказчицы, доносившийся с кровати из дальнего угла комнаты, превратился в тихое воркование, разлился мягким светом по потолку, иллюстрируя сказку.
— ...И была у них дочь красавица…
Образ злодея Павлика затуманился, стал бестелесным, а потому безобидным, на его месте возник Илья Муромец в сияющей на солнце кольчуге на гнедом богатырском коне у камня на дороге.
— …Курям корму не давал.
— Баб Шура, ты спишь, что ли? Там надпись на камне была!
— А? Ну так вот, и была там надпись на камне: «Налево пойдёшь, коня потеряешь, направо пойдёшь...»
Храп старушки уже не мог прервать запущенную киноленту грёз, где богатыри сражались с драконами, прекрасные девы спускали косы из башен навстречу суженым.
Шорох за стеной выплеснул меня из сновидения. Я оказалась в исходной точке на полатях в кромешной тьме. Нюрка уже трясла мою руку что было силы, хозяйка мерно дышала внизу у себя на перине.
 — Что это?
Палец подруги указывал в направлении разворота ушей. Из курятника, сарая, пристроенного к дому, доносились редкие шорохи, которые то затихали, то становились энергичней. Слегка звякнула петлями дверь.
Баб Шура села на кровати.
— Шо такое!!!
Сверчки затихли. Напряжение стало подниматься от земли, просачиваться в дом, заполняя его до краёв человеческого терпения. За стеной заскреблись. Баб Шура забеспокоилась.
— У меня ж там сидр стоить. Пробу вечор снимала, глядь, вроде как не полна бутыль. То-то Степаныч повадился мне курятник чинить, видать заприметил.
Баб Шура прислушалась к звукам за стеной.
— Нет, не Степаныч. Сейчас уже булькало бы. Може, какие бандюки? У меня ж там Валюхин болоньевый плащ висит почти новый.
По курятнику явно кто-то ходил, куры заволновались.
— Я и лопату у летней кухни бросила.
Игорёк заскулил, выглядывая из-за Нюркиного плеча. В потёмках мы сползли на хозяйскую кровать, сжались под одним одеялом, да так и замерли, прислушиваясь к передвижениям бандитов.
— В прошлом годе у Гайденок на том краю козу спёрли, так она через три дня сама пришла.
Баб Шура взяла ухват, накинула какое ни на есть старое пальто, висевшее на гвозде у печи, и подошла к двери. У Нюрки в руках возник чугунный утюг. Я зажгла фитиль в керосиновой лампе и присоединилась к группе сопротивления. Процессию замыкал Игорёк, категорически отказавшийся сидеть в тылу, пока другие отстаивают свои территории. Куриный переполох подтолкнул хозяйку к решительному поступку. Распахнув дверь в ночную тьму, она, потрясая ухватом, завопила что есть мочи:
— Держи вора!!!
Огромные, как удавы, косы разметались по старушечьим плечам и спустились почти до пят. Луч лампады в моих руках высветил её бритый затылок.
— А-а-а, баб Шура, так вот что у тебя с головой!
Я вспомнила репродукцию картины из учебника литературы «Письмо запорожцев турецкому султану». Ухват выпал из рук воительницы, она бросилась собирать волосы в узел, пытаясь прикрыть тайну.
— Так жарища-ж стоить, это чтоб голова не потила.
Из курятника трусцой к забору проследовал соседский кот.
— Тьфу! От скаженный.
Старушка в сердцах захлопнула дверь.
— Чого посмихаэтесь? А ну, геть по полатям, и шоб тихо мне!
Освободившись от ночных страхов, честной компанией мы отправились спать без сновидений. Поутру хозяйка расхаживала по хате в новом цветастом платке, то и дело прихлопывая его к темечку. Она готовила нам любимые блины со сметаной. На столе красовалась вазочка вишнёвого варенья. Аромат травяного чая разливался по дому. А во дворе «на золотом крыльце сидели» грустные братья, смиренно демонстрирующие раскаяние и готовность к любым покаяниям ради восстановления мира на Земле.