Груз ответственности 200

Три года... Плюс тридцать — равно 33. Возраст Христа. Не сейчас, а тогдашнего, когда Господь Его прибрал. Ведь Он не умер, а жив? А где Он тогда? А если родился — значит ли это, что не было Его? А почему тогда сейчас считается, что есть? Мысли вразброд, словно вброд по мелководью, где частицы воды состоят из переработанных человеческих запчастей, и ты идешь, идешь, гребешь, и тебя нагребает, и перестаешь ощущать тяжесть ног, тяжесть ноши, тяжесть ножа. Своя ноша не тяжела — но как быть, если мы — всего лишь арендаторы наших организмов?

Церковь — не дом Господа, а дом господ.

Получив реферальную ссылку, стал рефери. В ссылке. Отправив за Дальний Восток — ближнего. Там специи становятся спецами, а приправы — околоошибающимися. Птица вынырнет из горизонта, в клюве держа опарыша. Держа, или — удерживая? Смотря под каким градусом смотреть, например 40. Но мир — он вовсе и таков: от колыбели до могилы, от тревоги до отбоя, от поллюции до ночных кошмаров, — всё зависит от восприятия, но не того тебя, что сам сформулировал, а того, кому навязали так мыслить, начиная с вязаных носочков бабушки, которые в детстве служили кляпом в мозгу. Из чего выходит, что самое оно — не думать, не гадать; самое оно — плыть по течению, как бревно, покорно и бессловно, без переживаний, и что внутри пустота — не расскажут загнивающие узоры коры, и лишь ночью, при луне, гнилая древесина может порой светиться, как от счастья. Пока никто не видит. Пока никто не сглазит. На этой планете — полной лицемерия, двойных стандартов, а самое главное — тупой общей массы, которая инициативно сама жрет дерьмо и еще просит добавки.

Столько скалдырничал, что по итогу — сколдырился.

Трус не играет в хоккей. А как же Балбес, Бывалый? Я бывал в разных передрягах, в разных недотрогах, — тех, кого, по их словам, не дотрогал, — бывало всякое, разное, но по итогу — всегда одно: то, что имеем на данный момент; то, что иметь не должны б и не хотели; то, что имеет именно нас. А кого — нас?, — а меня и меня. Первого меня, который добр и вменяем, желает искренно людям добра и всегда рад помочь. И второго меня — жизнью обожженного, всех ненавидящего, жестокого и атеистического (хоть последнее и со страхом в груди). Впрочем, этих еще "я" — целые кучи. Они постоянно выталкивают очередного меня от руля, и даже не садят на место штурмана, и между собой — постоянно толкаются, пытаясь пролезть очередной раз вне очереди, и дергают за ниточки, и перетаскивают одеяла, и в конце концов получается сумасбродный кавардак.

Груз ответственности 200.

Козырял козырьком. Бубнил подоконником. Эта ночь меня съедает, как желудочный червь. Купающийся в желудочном соке, как сыр в масле, имея свой цокольный этаж — поджелудочную, — но всё равно разгрызая изнутри то, что продлевает его жизнь. А ночь... Ночь холодна. И опасна. Равнодушна. К — моим мольбам, такой навязчивый ты гость! Я не в силах удержать все симптомы твоего присутствия... Мозги набекрень. Ибо — полная хрень. Ведь живем мы в мире ****ого бодипозитива.

Синька — золотая ручка.

Задал вопрос. Задал тон. На полтона тише был... Уплыл. В грезы и мечтанья. Они умеют засосать круче болота, круче присоски на стекле, круче засоса на шее. Ведь там — всё по-другому. Там сотворяется иной мир, параллельный... А этот ли реален? С реальностью связывает здесь исключительно бренное тело, после окончания физиологического функционирования которого отключается и разум. Но — мы то, что мы помним. Мы то, что мы чувствуем, мыслим. Любой опыт может быть приобретен как извне, так и построен в глубинах полушария. Возможно, где-то там, за миллиарды световых лет, сидит сущность в криогенной камере, со шлемом на глазах, и мною управляет. И для меня ЭТО — реальность, и для него тоже, ведь он — это я, а значит, я/мы ИСКРЕННЕ поверили, что жизнь — тут. И нету больше ничего. И никогда не будет. Выхода нет из этого лабиринта, возможность лишь одна — полная остановка этой кровавой игры.

Дети капитана Грантоеда.

Нашло на меня. Нашло меня — провидение. Прислало привидение. Которое влезло в мою кожу, но с ужасом, побледневшее, с седыми волосами убежало прочь, прислав вместо себя самую смерть. Села на мель. Села не видно. Всего хорошего, — размечталась. А я ей — палец в рот не кладу. Клад исчез, кладоискатели и их соискатели соискали то, чего и нет. А я — как обычно — затворю за собой дверь. Смастерю петлю... И на это лассо не попадется дичь. Обитающая в моем странном мозге. Табурет скрипнет под тяжестью стоп. Мое стоп-слово — "ну, бывайте". Не увидимся никогда. По бескрайним полям, да и по озерам. По материкам. В каждую песчинку грунта. В каждую щель. Я не попаду никогда.