Златоносец

«И все золото мира
Будет в твоих руках»

Глава 1. Соленое озеро Мирамар

Гебрейесус смотрел, как резвая, речная вода утекает сквозь пальцы, оставляя на его смуглых ладонях всего несколько крупинок золотого песка. От индейцев навахо он перенял счастливый навык - оставаться невидимым до тех пор, пока не придет его время. И до тех пор наслаждался свободой от чужих взглядов. Работы у него накопилось много. По крупицам, во всех уголках земли он собирал золото, когда-то разбросанное им самим.

Заря карабкалась по горбатой спине Кордильер, будя бабочек и убаюкивая ночных волков. На последнем издыхании ночи их голоса сплетались в причудливый лесной унисон. Ранним утром, невзирая на густой и липкий, как паутина, туман, Гебрейесус покинул отцовский замок. Его отец - правитель древнейшего в мире народа - высек свой «храм» из скалы на самом высоком плато, в окружении послушных лиан и мятежных кондоров. Живущие в горных пещерах монахи говорили, что эти монстры, чьи мощные крылья могли рассечь скалу пополам, - потомки летающих динозавров. Еще один дряхлый отшельник – сохнущий водопад - оставлял вместо себя белый известняковый след и помнил те стародавние времена, когда строить любили больше, чем разрушать.

По замшелым, едва различимым ступеням, что каждую ночь буйно зарастали изумрудной травой, Гебрейесус спустился к Реке Забвения с большим костяным ситом. Этот ритуал повторялся каждое утро с тех пор, как в тринадцать лет он принял тяжкое бремя престолонаследия. Он хорошо помнил тот день, когда слуга-альбинос с глазами красными от бессонницы впервые разбудил его до восхода и вместо привычных поклонов произнес чуть слышно: «время пришло». Это прозвучало торжественно и печально. С тех пор Гебрейесус вставал раньше солнца и успевал даже застать последние, исчезающие звезды. И часто ему казалось, что время и впрямь начало отсчет ровно с той самой секунды, когда были сказаны эти загадочные слова. Но даже в самых смелых фантазиях он и представить не мог, что когда-нибудь время может снова остановиться - исчезнуть как ни в чем не бывало и прихватить его самого.

А время было устроено чудно. После вечера наступала не ночь, а второй вечер, а потом третий, четвертый и пятый. Каждый из них Гебрейесус проводил на разных континентах, где людьми было обнаружено золото, - за исключением девственно чистой Антарктиды, чьи великолепные льды представляли собой нечто гораздо более ценное, но не могли заинтересовать ни одного из живущих в мире людей. Что же до Гебрейесуса, то он охотней бы провел жизнь, разглядывая бескрайние просторы без востока и запада, что сияли на солнце алмазной россыпью, и раскалывая большие, доисторические льдины.

Он всей душой жаждал прохлады, особенно когда к полудню – утомленный своей однообразной работой – начинал ненавидеть солнце. Его кровь превращалась в кипящую лаву, а кожа парИла как ядовитые тропические болота. К этому времени костяное сито доверху наполнялось золотым песком, который за ночь оседал на дне безмятежной реки. Она несла свои воды из соленого озера Мирамар, и потому золото в ней смешивалось с солью. От постоянной работы в этой воде руки Гебрейесуса иссохли и огрубели настолько, что он мог полировать ими камни.

Так, приручая каменные глыбы, он построил город на вершине горного хребта. По обе стороны от него лежали зелеными крыльями бескрайние долины. Одна – если смотреть на восток – уходила за горизонт, а вторая далеко-далеко на западе встречалась с морем. И вот, наблюдая в детстве за тонкой полоской заветной лазури, он захотел увидеть море целиком и придумал башню – первое и самое высокое в городе сооружение. Это случилось после землетрясения, когда горы щедро разбрасывали камни. Он собирал их, тяжеленные, вполовину его собственного роста и таскал, надрываясь, к западному склону, и вечером падал без сил – а солнце падало в море.

Когда камней накопилось столько, что он утратил им счет, Гебрейесус повзрослел и окреп. Теперь он легко мог удержать глыбу на ладони. И несмотря на все его мужество, он взялся за возведение башни даже не с юношеским задором, а каким-то болезненным детским отчаянием. Будто бы от его смешной прихоти зависела судьба всего мира, невиданного и непознанного. От старательной полировки камни стали белыми и такими гладкими, что сияли не хуже антарктических льдов из его воображения. И все же, водружая один блок на другой, Гебрейесус обтесывал и притирал все поверхности, каждый уголок, чтобы в стенах башни не оказалось ни одной расщелины, и разрушить ее не могли ни ветер, ни время, ни лезвие ножа. Она была его крепостью и святилищем.
 
Гебрейесус трудился, не различая дня и ночи, времен года и утратив даже чувство высоты. Когда работа была, наконец, окончена, он достиг вершины, чуть дыша и еле передвигая ноги от усталости и предвкушения. Камень №5752 – единственный, номер которого он запомнил, потому что прорубил в нем широкое оконце в форме трапеции. И вот, заглянув туда, наследник с ужасом понял, что снежные пики Кордильер и отцовский замок остались так далеко внизу, что отыскать их не представлялось возможным. В открывшейся перед ним долине нельзя было различить и его заветного моря. Вместо него он видел сотни морей и бескрайние океаны, тысячи водных артерий и пестрое, многоликое тело Земли, взирающей на него с веселым недоумением. Гебрейесус мгновенно загорелся новой мечтой. Теперь он хотел летать.

Отец не разгневался, что башня-переросток оказалась выше его замка. «Таков закон природы, - говорил он, - каждое новое поколение стремится дальше. Но покуда я жив, эта махина тоже будет принадлежать мне – чтобы не допустить двоевластия. А вокруг нее появится город. Где это видано, чтобы башня стояла на пустыре? Люди стремятся к высоким зданиям, даже если не могут на них взобраться». Не прошло и двух дней, как напуганный Гебрейесус развернул вокруг башни великую стройку. Когда лес подступал слишком близко, орудовал топором и киркой. Из остатков тесанного камня соорудил пару сотен хранилищ - для вещих снов и добрых воспоминаний. Массивными, круглыми стенами они напоминали древние фортификации. Улицы он проложил так, чтобы каждая из них выходила к реке – той самой, куда стекался золотой песок со дна озера Мирамар. Никому из жителей такое богатство не пригодится, знал Гебрейесус, а вот без целебной речной воды в этих краях можно умереть – и не единожды.

Помимо аккуратных домиков, обмазанных глиной, в городе появилась площадь с торжественным обелиском и множество сооружений «с подвохом», которым он еще не придумал ни названия, ни применения. Чего только стоила гигантская ступенчатая пирамида с плоской вершиной и полая внутри. Разместить в ней можно было что угодно – от храма и мавзолея до лаборатории, а сверху наблюдать за звездами и движением небесных светил. Свое любимое детище – солнечные часы - Гебрейесус высек из скалы ради научного интереса. Но, сказать по правде, практической пользы в них было мало. Здесь время, хоть и имело символический счет, могло по своей прихоти двигаться как вперед, так и назад, набегая волнами само на себя и создавая причудливые оптические иллюзии. Этот термин любознательный принц вычитал в одной пыльной, тяжелой книге, которая однажды упала ему на голову и заставила чихать без остановки на протяжении нескольких дней. А потом и увидел воочию, когда в небе над ним, не замечая друг друга, чуть не столкнулись самолет и птеродактиль. Понятия «прошлого» и «будущего» теряли решительно всякий смысл. Бесконечное «сейчас» смеялось над веселой игрушкой под названием «часы».

Чтобы не обрекать город на бесконечную скорбь, Гебрейесус засеял льяносы у восточной стороны хребта семенами вечнозеленой надежды. Когда они дали первые всходы, все было готово к приему жильцов. И так уж случилось, что именно в тот день и час неуемный вождь племени Мохос прослышал о дивных богатствах племени Аталан. Авангард его моряков преодолел сотни океанских миль, рассекая шторм поперек волны, штурмуя горные перевалы, выжигая непроходимые джунгли и осушая болота, чтобы, наконец, открылась перед ними страна без конца и без края, полная золота и драгоценных камней. Изумруды валялись там под ногами, и дети гоняли их по двору, не находя лучшего применения, а самые последние бедняки покрывали стены домов солнечными пластинами высшей пробы. От этого блеска моряки навсегда ослепли, и обратный путь проделывали наощупь. Вернувшись, они совсем помешались и все твердили в бреду о далекой стране, что лишила их зрения, но научила видеть сердцем.

Вождь Мохоса потерял сон и вкус к жизни. По вечерам, наглотавшись горьких целебных кореньев, он тщетно бился головой о подушку и взывал к небесам. Ни минуты заветного отдыха не посылали они истерзанной душе. На седьмой день бессонницы он понял, что сходит с ума. Его глаза пересохли и воспалились, губы то и дело бормотали бессвязные фразы. По ночам, вооружившись картой, карандашом, линейкой и циркулем, он выпивал настойки из «медвежьих» ягод мадроньо – чтобы не тряслись руки – и приступал к географическим изысканиям. Измеряя, высчитывая, строя гипотезы и выводя аксиомы, взвешивая все «за» и все «против», угадывая и предвосхищая, доказывая и сомневаясь, он наконец изрек: «Эврика! Я нашел самый короткий путь в золотую страну! Теперь у нас будет все!», - и на этих словах уснул беспробудным сном. Когда через неделю его все-таки добудились, вождь потребовал принести его фамильную шпагу. Она веками лежала без применения, и передавалась от отца к сыну как обещание многочисленных войн. «Ну, что ж, - произнес он с неподдельной радостью, - Теперь Мохос станет настоящей страной, а не убогим пристанищем кур и свиней, захолустным полем для кукурузы. Мохос будет воевать!». Свою шпагу он с гордостью вручил новоиспеченному «главе войска», а сам вернулся к картам и запер дверь на ключ, ожидая от солдат самых добрых вестей.

Солдаты, среди которых были сплошь зрячие, никогда не видели золотой страны и тщетно пытались узнать о ней у слепых. Но те твердили, как заговоренные, что этот путь можно пройти только раз, и поводыри из них теперь никудышные. Так армия бывших плотников и земледельцев оказалась брошена на произвол судьбы. Из долгих, несвязных рассказов вождя один из них понял, что Паэте – золотой город – лежит за морем, и предложил соорудить корабль большей вместимости, длиной хотя бы с двух кашалотов, а, чтобы не ослепнуть - снабдить каждый шлем шорами для глаз, как у лошадей на скачках. Почуяв запах скорой победы, команда закусила удила и с жаром взялась за работу. Вскоре на берегу их единственного моря вырос белый остов, похожий на обглоданный скелет левиафана, чье жадное брюхо зияло отсеками для добычи. И только когда пришла пора ставить паруса, они вспомнили, что не знают точного направления. «Будем идти все время на север, так мы никогда не собьемся с пути!» - сказал один. «Будем идти всегда по ветру, это проще простого», - сказал другой. «Будем идти наобум святых! – воскликнул третий, - удача благоволит идиотам!». Его тут же сделали капитаном и внимали каждому слову.

Удача вознаградила их, когда вдали замаячил беспечный берег с шапками вечных снегов. «Вот так новость, у них тоже есть горы. А вдруг там найдутся и люди, равные нам?» - прозвучал резонный вопрос. «Удача благоволит не просто идиотам. Она благоволит высокомерным идиотам. Так что не забивай голову размышлениями и покрепче сжимай свою шпагу», - ответил избранный капитан. «Недолго мы так продержимся. Ослепли ведь те, другие. Высокомерие, как видно, не спасает от слепоты». «Ты правда думаешь, что мы нашли ту самую страну? Те бедолаги просто спятили от страха и ужаса, и теперь сдохнут в нищете, утешаясь своими сказками. Не будем повторять их скорбную участь. Вы разве еще не поняли? Вождю не нужна страна, где учатся видеть сердцем. Ему нужны деньги, и мы добудем их любой ценой. В конце концов, убивать – ненамного сложнее, чем ковать железо и пахать землю».

Эти заветы прозвучали так громко, что их услышали в самых далеких уголках земли, которые Гебрейесус мог лицезреть только из окна своей башни. И вскоре его город, построенный так спонтанно, стал заполняться жителями. Те, кому негде было искать спасения, бежали туда от жестоких гонений отважных идиотов, ослепленных собственной жадностью. И каждый раз он слышал неизменную жалобу: «Золото. Они ищут золото. Зачем ты, великий фантазер, придумал этот проклятый металл? Лучше бы ты сразу превратил этих людей в животных, пожирающих друг друга. Из бронзы они сделали путь войны, из золота – цель войны, из человека – отходы войны». И Гебрейесус понимал с болью в сердце, что пока золото в беспорядке разбросано по миру, войнам не будет конца.

Наконец, расписавшись в своей беспомощности, он пришел на поклон к отцу. Тот, заросший и сосредоточенный, сидел в своем кабинете, заваленном бумагами, холстами и заготовками из сырой глины. Он редко выходил – разве что для встречи важного гостя – и постоянно что-то записывал. «Кабинет» - потайная комната в облачном куполе замка – поражал огромным, почти во всю стену окном сферической формы. Лучи плясали на тонком стекле всеми оттенками радуги, а видно сквозь него было намного больше, чем со смотровой башни Гебрейесуса. При повороте вокруг оси чудное оконце открывало немыслимую перспективу и позволяло разглядеть планеты, окружающие землю, а потом вдруг сжимало пространство до размеров «стеклянной» бабочки Грета Ото – делая зримой каждую прожилку ее прозрачных крыльев. Стоит ли удивляться, что всяк сюда входящий ощущал легкое головокружение? Отец не жаловал праздных гостей, особенно трутней, лентяев и вертопрахов, но обожал природный свет, свежий воздух и пение птиц. А еще – когда в приоткрытую створку заглядывали бесцеремонные попугаи. По их окраске и настроению он судил о днях грядущих.

В отличие от попугаев, Гебрейесус вошел неслышно, скрывая волнение и стараясь не замечать, как в груди и в ладонях орудует иголками целая швейная фабрика. Отец продолжал строчить, не отрывая глаз. И только левый уголок рта чуть заметно дрогнул наподобие улыбки. «Выкладывай, - произнес он между делом. – Что-то важное? В последнее время нет никакого покоя от жалоб на золото. Надеюсь, и ты не остался глух к этим несчастным? Отзывчивость у тебя в крови. Впрочем, как и рассеянность – но это от матери».

- Отец, нет нужды повторять то, что тебе хорошо известно и без меня. Все жалобы приходят к тебе напрямую. Я вижу эти несметные легионы писем, которые заполнили уже все коридоры замка, и для которых скоро придется строить вторую башню. Если так пойдет и дальше, то все наши реки обагрятся кровью, потому что ей больше некуда будет течь. Мы знаем, в чем дело. Но скажи мне, ради всего святого, откуда в мире взялось столько злосчастного металла? И почему теперь его так трудно собрать?

- Как ни прискорбно, его разбросал ты, когда был совсем еще юным мальчонкой и едва научился ходить. Неужели ты ничего не помнишь? Чудна река человеческой памяти! Уносит все, кроме золотого песка. Да и тот поди удержи!

- Выходит, все это - моя вина? Не шутишь ли ты надо мной?

- Не время, не время для шуток. Испокон веков все золото хранилось у меня под замком в надежном месте, и когда ты родился, я хотел передать его тебе на хранение. Но ты рос резвым малым, смышленым и любопытным. Ты как-то нашел ключ от хранилища – выудил у привратника, завладев его вниманием, и начал таскать оттуда куски. День за днем, пока я ничего не видел. И так, играючи растащил по всему миру. Что-то закопал, что-то утопил в реках. Силы в тебе было хоть отбавляй. Но вот память совсем никуда не годится.

- Не значит ли это, что именно я должен собрать его? Люди настолько полюбили золото, что скорее истребят друг друга, чем справятся с этой задачей.
 
- Ни один из них не соберет все и сразу. Только ничтожные крохи, даже если они кажутся им большими. А по отдельности все это ничего не значит. Тебя я готовил для одной важной миссии. Ты должен был научить их собирать золото правильно. Так, чтобы богатство одного не делало бедным другого. Ты должен был явиться к ним и поведать эту тайну. Но пролилась кровь, и все изменилось. Запомни, кровь – она все меняет. И теперь, пока утерянные сокровища не вернутся на место, говорить что-либо бесполезно. Я молчу - и ты помолчи. В погоне за своей добычей они просто тебя не услышат.

- Что же мне делать?

- Собирай золото, оставаясь невидимым. А как справишься, придет время явить себя миру.

- Как же оно придет, если не движется ни вперед, ни назад?

- О, это будет совсем другое время - непохожее на то, к которому ты привык. Но пропустить его не сможешь ни ты, ни все остальные.

И Гебрейесус понял: отец только потому позволил ему построить столь высокую башню, что это было необходимо.

***

Дождь над горным озером Мирамар не прекращался даже в самую знойную и сухую погоду. За это его прозвали Озером Слез. Вода и правда была чрезвычайно соленой и даже горькой - то ли от большого числа минералов, вымываемых с гор, то ли по другой - никому не известной - причине. И так уж случилось, что из этого озера в город Гебрейесуса пожаловал первый житель. В то время пытливый ум бился над разрешением жизненно важной загадки – происхождением золотого песка. Он знал, что Река Забвения берет начало в озере Мирамар и стремится вниз, к долине, долгими пологими склонами. Каждое утро, уходя от реки с полным ситом песка, Гебрейесус сгибался от тяжести, несмотря на титаническую силу. А отец только посмеивался над ним, когда тот высыпал свой «улов» на весы. «Сегодня 137 килограммов 46 граммов. Не густо. Никак снова решил вздремнуть посреди рабочего дня? Рано-рано еще расслабляться», - говорил он и садился за гончарный круг. А Гебрейесус, падая с ног от усталости, подавал ему готовые куски глины, тщательно вымешивая раствор. Работа в замке не останавливалась ни на минуту, лишь принимала разные формы.

Поначалу он верил, что победит реку и однажды воды ее оскудеют, но, к его великому удивлению, золотого песка с каждым днем становилось все больше. Так, ему пришлось брать с собой не только сито, но и глиняные сосуды, чтобы ссыпать туда излишек и несколько раз возвращаться за ними, когда работа была окончена. В момент самого глубокого отчаяния он понял, что песок попадает в реку из озера, и твердо решил изучить его воду и даже почву со дна, чтобы найти ответ на свой вопрос. От этого зависел срок его мучений.

День был погожий и длинный, вечер обещал прийти с опозданием, и Гебрейесус предпринял вылазку в горы. Путь пролегал через непроглядный иссиня-черный лес, где звукам и запахам можно было верить больше, чем глазам. Он вязнул по щиколотку в зыбкой, скользкой грязи, и чтобы не упасть, хватался за грузные ветви монстер и бьющие по лицу воздушные корни баньянов. Один из них сорвался под ноги с грозным шипением, мелькнул рыжей молнией и исчез во мраке. Постепенно запах сырости и гниения пропитал его насквозь, и кости, казалось, покрылись плесенью и стали мягкими как свежая глина, но тут он услышал спасительный отзвук дождя и понял, что приближается к цели. Лесные врата расступились, открывая взору идеально круглую воронку, похожую на кратер потухшего вулкана, - абсолютно черную издалека. Над ней сплошной стеною лил дождь и танцевало сполохами фосфорическое сияние. От соляных испарений жгло в горле и свербело в носу, а из глаз ручьем текли слезы. Стараясь не вдыхать глубоко и прикрывая лицо рукавом, Гебрейесус достал пару прозрачных склянок и наполнил одну из них дождевой водой, а другой зачерпнул из озера. Затем снял с себя всю одежду и сделал нечто совершенно безумное, – задержав дыхание, нырнул головой вниз с твердым намерением нащупать дно. Кожу обожгло так, как если бы вокруг было кипящее масло, но Гебрейесус терпел и падал, наверное, целую вечность, пока жжение, наконец, не прошло. Еще через пару минут он рискнул открыть глаза и увидел перед собой кроваво-красную землю. Наощупь она оказалась мягкой и теплой, похожей на парное мясо. Гебрейесус наполнил третью склянку и огляделся. Его окружали скелеты гигантских рыб. Один из них – китовый – смотрел в упор и казался карликом рядом со своими собратьями, биологический вид которых трудно было определить на глаз. Он весь был размером с их узкие морды, вооруженные мощными челюстями. Под ногами виднелись кости поменьше, как у дельфинов или акул, и совсем уже крошечные ракушки, плавники и осколки, блестевшие перламутром. «Кажется, кто-то варил рыбный бульон и забыл выкинуть кости. И переборщил с солью», - подумал Гебрейесус, чувствуя, как кожа его дубеет и превращается то ли в древесную кору, то ли – что вероятнее - в рыбью чешую. Прежде, чем закрыть глаза и рвануть наверх, он успел заметить вдали нечто похожее на корпус затонувшего корабля, но списал это на причуды мозга, вызванные недостатком кислорода.

Заполучив заветный материал, он приступил к изысканиям. Кипятил, замораживал, взбалтывал, отстаивал, фильтровал, смешивал в разных пропорциях в разных средах – кислых, щелочных и нейтральных, проверял под действием металлов, магнитов и всех видов излучений. Результат низвергал его все ниже в бездну отчаяния. Дождевая вода никак не могла быть источником золотого песка. В ней не удалось обнаружить ничего, кроме соли и странной субстанции, которая при воздействии света издавала тонкий пронзительный писк. При этом кроваво-красная почва оказалась буквально пропитана золотом, а это значило, что работы Гебрейесусу хватило бы до скончания веков. Оставался последний шанс – извлечь кости рыб и подвергнуть тщательному анализу, даже если придется ради этого еще раз нырнуть в потухший кратер печали. Так Гебрейесус вновь оказался на берегу озера Мирамар с походным набором исследователя и очками подводного видения. Их он соорудил из кожи варана и двух прозрачных пластинок – смеси глинозема, извести и соды. Полученное в виде эксперимента вещество вышло таким удачным, что он уже было вздумал вставлять его в окна – в виде широких и чрезвычайно тонких листов, которые могли защитить от ветра, дождя и песчаных бурь. Но не успев толком насладиться этой идеей, он вспомнил, что уже видел нечто подобное в кабинете отца. Гордость за собственное открытие тут же померкла, а размышления прервал странный звук. Привыкший к одиночеству Гебрейесус вздрогнул от неожиданности.

- Дружище, я немного растерян. Копье пробило мне левый бок и вышло где-то между желудком и селезенкой. Не найдется ли у тебя пары бинтов и листьев лимонника, чтобы остановить кровь и уложить мои внутренности обратно? Неплохо бы найти еще горстку опарышей - они великолепно удаляют гной - но боюсь, что единственный гниющий кусок мяса здесь - это я.

Рослый, длинноволосый мужчина в мокрых насквозь брюках, очевидно, только что выбрался из воды. Специфика местности была неумолима: незнакомец мог приплыть только со дна озера Мирамар. И вопреки всему, приходилось верить, что так оно и случилось. Гость ожидал ответа с деликатнейшим терпением, будто странное путешествие не вызвало у него никаких вопросов. Крепкий, поджарый, туго обтянутый мышцами и закованный в бронзоватую кожу, он возвышался над лужей собственной крови и был стоически безмятежен, несмотря на раскуроченную брюшину.

- Неужели ты не чувствуешь боли? – только и мог вымолвить Гебрейесус, парализованный видом чужих мучений. В его наукоемкой сумке, конечно, нашлось место и для природного антисептика, и для эластичных бинтов, но он вдруг утратил способность мыслить логично и стал непригоден для быстрых, решительных действий. Мертвенно-бледным облаком стелился он по земле и, к своему стыду, наконец, потерял сознание.

Пробудили его чудесные звуки флейты, неизвестно откуда взявшиеся в этих краях, и Гебрейесус не сразу понял, что это был голос загадочного незнакомца. В музыку он облекал фразы, не используя слов, что совсем не мешало воспринимать его мысли. Сложнее было за ними угнаться, как, впрочем, и за его действиями. Гость уже перевязал свою рану, разобравшись с найденными вещами, и теперь сидел – веселый и бодрый - на плоском камне, а ноты плясали на его языке. Он говорил, что уже и не чаял встретить единомышленника, а теперь будто обрел новую душу. И что одиночества – как видно – не существует, пока музыка твоего сердца способна привести кого-нибудь в чувства. Смешно было наблюдать за тем, как этот молодой с виду бронзовый воин по-стариковски кряхтел в конце каждого такта и назидательно поднимал палец.

Раненый оказался не только весел, но еще и очень силен. Оглянувшись по сторонам, Гебрейесус – передвигавший скалы – нашел свое бренное тело на берегу хорошо знакомой ему Реки Забвения, и тут же неподалеку приметил плот, наспех связанный из тонких нетёсаных бревен. Флейтист, очевидно, решил сократить путь от скорбного озера Мирамар и сплавиться вниз по реке, следуя за золотым песком. Так они очутились в долине, где Гебрейесус встречал каждое утро и, кажется, впервые в жизни он был здесь не один, и диковинная мелодия звучала в его ушах.

- Лучшую флейту в мире я обнаружил в Андах, когда гостил у своего доброго друга по имени Атагальпа. Мудрый вождь славного племени погиб смертью мученика, а я до сих пор беседую с ним в минуты неутолимой печали. Он говорил, что каждая мысль – как узелок, который не развязать. Все можно разрушить, кроме произведений нашего разума, - гость продолжал как ни в чем не бывало, и Гебрейесус был вынужден поверить в его существование.

- Как тебя зовут? Хотя имя – тот же ярлык из разряда слов, надо же как-то тебя величать, чтобы удержать в памяти?

- Я бы с радостью присвоил имя бедного Атагальпы, то ли утопленного, то ли задушенного конкистадором, но его племя верит в загробную силу имен и потому воровать их негоже даже из самых благих побуждений. Мое имя и вовсе придумали после смерти. Перед тобой - такой же поверженный вождь, как и Атагальпа. Когда люди еще не утратили связь со всем сущим, с источником своей жизни, пока не разучились слышать без слов и понимать без толкований, когда мысль была чиста, как звездный кристалл в короне твоего батюшки, благодаря мне были написаны первые книги. Я правил самым древним и многочисленным племенем человеческих мыслей. Но когда появились копья, под стать им пришли новые языки Эпохи великих войн. Меня сначала вывернули наизнанку, а потом и вовсе забыли. Осталось одно только имя, да и оно теперь никому не нужно, кроме тебя. Я – Ладино, умерший язык твоих предков.

- Так вот откуда ты знаешь моего батюшку!

- Конечно, ведь он-то меня и придумал – чтобы говорить с людьми напрямую, без всякого рода посредников. Но теперь, видишь ли, все гораздо-гораздо сложнее…

- Никогда не думал, что язык может постичь такая скорбная участь.

Гебрейесус хотел сказать еще что-то в знак искреннего сочувствия, но тут мысли Ладино зазвенели сотней маленьких колокольчиков. На берегу показалась девчушка лет десяти с озорным взглядом, в платье, расшитом жемчугом и андалузским кружевом. За ней, прихрамывая и задыхаясь, спешила упитанная матрона. Она казалась квадратной из-за крутых, широченных плеч и пестрого пончо цвета осенних листьев. Под этим покрывалом в недобрый час мог бы укрыться, наверное, не один выводок цыплят. И несмотря на всю свою грузность, эта наседка старалась изображать подобие бега, издавая странный металлический грохот и еще громче вздыхая над своей тяжкой долей.

- А вот и моя старая добрая Консепсьон, что выкормила с десяток ребятишек у жестокого идальго Палмареса. Этот изверг уморил даже собственную жену и занятый бесконечными завоевательными походами, отдал детей на попечение пленной принцессы народа Инка. Говорят, не имея своего молока, она вскормила их молоком ламы. Однажды она осталась единственной, с кем я еще мог беседовать, кто понимал меня с полутона, кто в тишине мог услышать симфонию из прекрасных чувств. В такие минуты мне казалось, что она будет жить вечно - как любое материнское сердце, но, видимо, что-то случилось с маленькой Авигаль - ее любимицей. Не удивлюсь, если отец снова поднял на нее руку, он не терпел даже детского озорства. Да, так и есть. Видишь этот жуткий пунцовый след на щеке? Бедняжке хватило одной пощечины, чтобы оказаться здесь. И Консепсьон, как верная нянька, отправилась следом. Но не кривя душой скажу, что я очень рад этой встрече. Найдется ли здесь приличное жильё? И желательно – с большой столовой и кухней. Сказать по правде, во всем мире я не встречал лучшей хозяйки, чем Консепсьон. На первых порах им с Авигаль придется довольствоваться малым, но когда такое бывало, чтобы мать не раздобыла еды для своего ребёнка? А она теперь гораздо-гораздо больше, чем просто мать.

Цветная гора по имени Консепсьон продолжала спускаться к реке со звоном, переходящим в грохот. На необъятной пояснице болтались, цокая друг об друга, странные металлические предметы – они-то и были источником шума. Приглядевшись, Гебрейесус понял: на бечевку она привязала целый набор медной посуды – котелков, сковородок, чайников, ложечек, ножей, вилок и прочей кухонной утвари, без которой – по ее мнению – было не выжить нигде. Черные с проседью волосы бывшей принцессы инков растрепались под маленькой нелепой шляпкой, скуластое коричневое лицо блестело от пота, но она демонстрировала воинственное упорство в стремлении догнать девочку и не сбавляла шаг. Ее драгоценная Авигаль, прыгая с камня на камень с прытью горной козы, уже добралась до заветной ложбины, где спуск к реке был не таким крутым и посильным для ее маленьких ножек, и незаметно юркнула вниз. Ее жестокость по отношению к няньке объяснялась простым и неумолимым фактом: она безбожно хотела пить. А бедная Консепсьон, как выяснилось, давно заприметила двух незнакомцев, что прохлаждались на берегу вместо того, чтобы облегчить ее мучения.

- Куда? Куда она побежала? – раздался неистовый крик и тут же обессилел. – Вот чертовка, это же надо так издеваться! И ведь знает про мое бедро, знает, что еле ползаю. С самого утра будто бесы в нее вселились, вздумала нахамить отцу! Ну сложно ей было поднять эту грязную ложку? Конечно, дон Палмарес не терпит такого хамства. Отвесил затрещину, так ведь она заслужила. И не заплакала в тот раз и не вскрикнула, только затылком о дверцу «клок» и упала, затихла. Тут я за сердце хватилась, дон Палмарес побледнел и выскочил как ошпаренный – видимо, за врачом. А она вдруг встает как ни в чем не бывало и за нос меня хватает, шутки у нее такие. Хочу, говорит на озеро. А у нас никакого озера отродясь не было. «Пойдем!», и за руку меня тащит. Зашли за дом, вижу – и правда озеро и будто бы для купания все приготовлено, даже ступени к воде проложены. Авигаль устремилась к этим ступеням беззаботно и весело, а как добежала, обернулась и посмотрела таким тяжелым и сосредоточенным взглядом, какого я у нее за все жизнь не припомню. А потом вдруг заговорила, и голос звучал как из-под земли: «Если бы жизнь была бесконечной, я никогда не сказала бы этих слов. Я тебя люблю. Я люблю тебя, мама». Никогда меня мамой не звала, а тут нА тебе – дождалась! И внутри не то чтобы радость, наоборот – больно так защемило, а она уже вниз по лестнице, прямо в воду идет. Уже ножки промочила, потом по пояс, по шейку, так с головой туда и ушла – не оглянулась. Не помню, как бежала за ней, помню, как в воду плюхнулась и кипятком обожгло почему-то. Чудно - боялась, что холодно будет. А дальше черным-черно и от соли некуда деться. Уже не знаю, как мы здесь оказались, только ваш плот я сразу приметила. От озера вниз по реке, стало быть, можно добраться, а как дальше быть – добрые люди подскажут. Не пробегала ли мимо моя девчушка?

Ладино не спешил с ответом, предаваясь эгоистичной радости. Сегодня он обрел сразу двух друзей, и его ничуть не смущало, что бедная Консепсьон оказалась не в самом завидном положении. Наконец, он отозвался на ее металлический грохот своим звонким и переливчатым голосом, в котором уже не было ничего общего с флейтой.
- Ах ты, старая непоседа! Оставь в покое непослушное дитя и дай ей как следует утолить жажду. Они больше никуда от тебя не денется.

Эффект, как он и предсказывал, был сногсшибательным. Консепсьон вздрогнула, будто ее ущипнули за толстый бок, исторгла громкое «Ой!», а потом ноги ее подкосились и она, наконец, шмякнулась на пятую точку вместе со всеми своими кастрюлями.

- Не может быть! Нет-нет, и на старости лет я не смогла бы забыть такого красавца. Клянусь Богом, я ни разу не видела твоего лица, но вот голос! Мне кажется, я не расставалась с ним ни на минуту, как со своим собственным. Он будто знает все мои тайны, все сомнения, все скорби и все сокровенные чаяния. Но скажи на милость, разве можно беседовать, оставаясь незримыми друг для друга?

- Видишь ли, я не очень хороший собеседник сам по себе. Зато прекрасный проводник, связной. Переводчик, если угодно. Да, ты любила ночные беседы и невидимых собеседников, но слушать тебя было одно удовольствие. И теперь я искренне рад, что мы оказались – как бы это сказать – по одну сторону баррикад. Ты почетный гость в городе Гебрейесуса, впрочем, как и я. А слово «гость» означает, что мы все здесь не навсегда.

Авигаль настигла свою матрону сзади, когда та безуспешно пыталась подняться на ноги, и похоронила эти попытки, повиснув у нее на шее. От этой девочки, несмотря на все детское буйство, исходила потрясающая тишина. Убегала она или бросалась в объятия – все происходило спонтанно, без всяких условий. Она еще не научилась разделять свет и тень, добро и зло, любовь и ненависть, и тянулась ко всем людям без исключения. Для нее весь мир был единым, божественным проявлениям и даже между жизнью и смертью не было четкой границы. И потому, обняв свою няню, этого ангела во плоти, она тут же переключилась на более важный объект, который до последнего занимал все ее мысли: «А не рассердится ли отец, что нас так долго нет дома?».

Только сейчас Гебрейесус смог рассмотреть ее тонкое, бледное личико с полупрозрачной кожей, под которой трепетал каждый нерв, болезненно заостренный нос и жуткий пунцовый кровоподтек, оставленный рукой человека, который до сих пор внушал ей звериный страх вместе с безусловной любовью. Но сильнее всего удивило другое. То, что издалека он принял за жемчуг платья, оказалось самодельным ожерельем из мелких ракушек – смутно знакомых. Да, ошибки быть не могло – теперь, при свете дня, они сияли перламутром гораздо ярче, чем на дне озера Мирамар.

***

Отец Авигаль чрезвычайно гордился тем, что принадлежал к племени астурийцев. В свое время их горный край так и не был захвачен маврами в отличие от большей части Иберийского полуострова, и не носил на себе мусульманской печати. И потому уроженцев Астурии считали прекрасными воинами, даже если они ни разу в жизни не прикасались к мечу. Дон Диего начинал свой воинственный путь свинопасом. Его блудный батюшка, капитан терций в Италии по прозвищу «Косой», соблазнил бедную девушку-сироту, служанку одного из монастырей, а потом отказался признать ребенка. Фамилию «Палмарес» ему выбрали наугад в приходской книге, пока юная роженица – разрешившись с большим трудом – билась в лихорадке и разглядывала мир иной в приоткрытую дверцу. В тот день прихотливая жизнь затянула ее обратно, но лишь для того, чтобы продлить мучения. Долина Лагос-де-Кавадонга, куда не добрался враг, была атакована голодом. Война мавров с католиками разоряла все на своем пути, и пока Фердинанд с Изабеллой ковали единое королевство, в деревнях не осталось даже гнилой картошки и черствого хлеба. В первые годы жизни Диего ел только рыбью требуху, собранную матерью под прилавками на базаре, и когда его не рвало зеленой болотистой жижей, мог с трудом передвигаться и не падать в обморок на первых шагах своей скорбной жизни. В конце концов истощенная мать наслушалась россказней сердобольных тетушек и, опасаясь, что у ребенка от такой пищи вырастут плавники и вывалится желудок, отдала его в приют. Там его заставляли пасти свиней за тарелку водянистой каши и за любую провинность лупили палками во имя великого короля. В конце концов, из Диего вырос настоящий мужчина и патриот, который знал, что еду можно заслужить только терпением и подвигами труда, а для уважения придется сделать чуть больше – даже если за это будут бить палками.

Доспехи, тяжелые как муки совести, он впервые надел в Калабрии – на итальянских рубежах еще продолжались бои. И когда последователи Колумба привезли из-за океана весть о стране, полной золота и драгоценных камней, Диего уже научился воевать и познал крепкий алкоголь. Уйдя со службы в семнадцать лет, он попал на корабль, пахнущий свежей краской. В тот день, когда команда ставила паруса, новобранец получил первое ответственное задание - чистить от ржавчины оружие старой войны. Считалось, что оно несет в себе дух победы и потому в разы лучше нового, хотя, сказать по правде, на новое ни у кого не было денег, а все, кто умел делать арбалеты и аркебузы, подались в пираты. Вооруженные отвагой и голодом, они лучше других знали секрет победы: ограбить врага быстрее, чем он успеет тебя убить. К тому же, ходили слухи, что в новых землях, называемых «индиями», люди настолько глупы и беспечны, что никому не приходит в голову охранять их сокровища. Эти чудаки верили, что золото принадлежит им по праву рождения и никому не под силу его отнять. Они называли себя «золотыми людьми», и пираты во время попоек травили по этому поводу анекдоты. Например, о том, как сумасшедшие дикари осыпают себя золотым песком, чтобы стать подобными Богу. Но во всем этом пьяном угаре было не разглядеть и крупицы трезвой истины.

Когда корабль размером с двух кашалотов, прибил его к чуждому берегу, Диего был беспробудно пьян. Как и в родном краю, здесь его ждали только враги и драки, приправленные разве что сладкой мыслью о легкой наживе. Еле держась на ногах, он облачился в костюм железного рыцаря и шагнул навстречу бодрящей неизвестности. Ему уже минуло двадцать и он до сих пор не познал женщины, несмотря на все их портовое разнообразие. Обладая характером, закаленным до деспотизма, Диего знал, что может заполучить любую девушку и поступить с ней как душе угодно, не испытывая потом никаких угрызений. Но то, конечно же, говорили дурные гены его отца. Диего не помнил, в какой день его стали звать «Дон Палмарес» и когда его ненавистный шлем, сжимающий голову как терновый венок, украсило белое горделивое перышко. Зато хорошо помнил, как командуя отрядом из двухсот человек, перерезал семитысячное войско врага, обманом заставив его сложить оружие. Помнил, как бился в предсмертных судорогах вождь покоренной империи, когда веревка затягивалась на его шее, как посинело его лицо и полопались вены, как вылезли из орбит глаза, обведенные черной краской. На месте его убийства Палмарес устроил администрацию и поставил у входа двух часовых с грозным взглядом. Он не боялся за свою жизнь, но теперь одна из комнат в его обиталище была до потолка заполнена золотом – выкупом за вождя, которого он обещал оставить в живых. «На войне честность – худший союзник, как и всякого рода благородство. - поучал он солдат. – Эти глупости оставьте господам, что с рождения жрут на золотых подносах и подтираются шелковыми платками. И пусть никому из вас не придет в голову, что деньги можно вымолить у судьбы. Судьба бедняков не знает жалости. Забудем о ней и мы». В тот же вечер львиная доля золота отправилась за океан – в королевскую казну, а солдаты поделили между собой жалкие крохи, которых хватило бы разве что на пару зубов для каждого. Сделка оказалась нечестной - безжалостная цинга отобрала у них в разы больше.

С тех пор Диего звался аделантадо – губернатор покоренных земель. С чувством выполненного долга он взял себе в жены сразу двух дочерей казненного Атагальпы (таково было имя вождя). Участь девушек не могла быть более плачевной. Одну из них в порыве ревности убил сам дон Палмарес на глазах у служанки. Он имел обыкновение ревновать к собственной тени и не имел привычки сдерживать гнев. На теле убитой насчитали не меньше восьми ударов от шпаги, один из которых рассек ее прекрасное лицо пополам, раздробив переносицу, но врач списал все на несчастный случай. Вторая жена – совсем юная и безропотная – отдала Богу душу, когда производила на свет Авигаль. Девочка росла безмерно любимой копией своего отца. Она не знала отказа ни в чем и даже смогла разбудить в нем нечто подобное нежному чувству. Но однажды – будь проклят тот день – нечаянно уронила ложку и наотрез отказалась ее поднимать.

Уже прошел след от удара и высохла кровь на андалузском кружеве, а дочь конкистадора все не могла понять, что же с ней происходит. Почему их новый уединенный дом был так непохож на белоснежный дворец аделантадо с колоннами цельного мрамора и портретами августейших особ? Куда подевался тропический сад с гигантскими листьями, похожими на павлиньи хвосты, полный свежих фруктов и безропотных слуг? Почему ее милая Консепсьон больше не выполняла приказы, а распоряжалась сама, и почему вместо песен на языке кечуа – этой живительной памяти предков - вдруг полюбила лихие, вольные гимны пиратов из Генуи, и цыганское рыночное канто-фламенко времен Реконкисты? «Все-таки у человека две родины. - объясняла преданная Консепсьон. – Первая – родина твоих отцов, вторая – родина твоих детей. И поди разберись, какая из них важнее».

Они поселились в соседних домах – одинокий «переводчик» Ладино с его вечной тоской по достойному собеседнику – и неутомимая Консепсьон, у которой всегда был повод для разговора. Из рыбьих голов – а с ее приходом все реки заполнились рыбой – она готовила наваристый, жирный бульон, как и в тот последний день у дона Палмареса. Их маленький сад скоро запел голосами вишни и абрикоса, а главная улица города превратилась в каштановую аллею. Консепсьон, особа до крайности приземленная, говорила, что цветы имеют смысл и право на жизнь, только если в будущем станут плодами. И отчаянно торопила тот миг, когда облетят последние лепестки и придет пора варить абрикосовое варенье и жарить каштаны на раскаленных углях. Так в городе Гебрейесуса, помимо всех прочих изобретений, появились времена года. Их перемена зависела исключительно от деревьев Консепсьон, и если бы они вдруг перестали плодоносить, то не случилось бы лета, а не завяжись на них листья – не видать всем весны, как своих ушей. Время никогда не пугало ее, а здесь она заметила ко всему прочему, что перестала стареть и даже будто бы молодела с каждым урожаем. И, преисполнившись торжества, старалась разогнать смену сезонов до скорости урагана в Карибском море, чтобы закатать как можно больше банок с вареньем – на радость маленькой Авигаль.

В начале так называемой осени плИты у Консепсьон работали на полную мощность и пар от кастрюль валил через открытые настежь окна. Двухэтажный домик с террасой, похожей на высунутый язык, тонул в абрикосовом мареве. Приторно-сладкий туман оседал на стенах, крыше, на стеклах и даже на листьях деревьев и блестел медовыми, золотистыми каплями. Ровно в полдень – в дополнение к окнам – распахивалась резная дверь и на пороге являлась она – воинственная принцесса инков, вооруженная мухобойкой. В этой гордой хозяйке стихий, которая при желании могла бы испепелить муху взглядом, было трудно узнать ту жалкую, беспомощную матрону, что валилась с ног под тяжестью своего веса. Теперь она взошла на пик жизненных сил и не спешила с него спускаться. Крепкая и высокая грудь часто вздымалась, но не по вине одышки, а от сознания собственной важности. А лицо – даже если краснело и обливалось потом от жара печей – горело при этом безудержной, самодовольной радостью. Своим громким, картинным вздохом Великая Мать обозначала закат и конец всего дня. «Ну вот, теперь можно и умирать», - объявляла она каждый раз, покончив с будничными делами, хотя никто в мире не бывал столь далек от смерти, как она в эти минуты. Молодость окончательно вернулась к ней вместе с гранатовыми сережками. Пурпурные гроздья, что оттягивали мочки ушей и удлиняли смуглую шею, всю жизнь пролежали на дне ее сундука – потому что сначала «старили», а потом были «слишком вульгарны». Теперь Консепсьон не боялась ни того, ни другого, и обводила губы красным карандашом.

Она всегда находила себе занятие, полезное для других. Когда дел не было вовсе, топила цветной воск и лепила маленьких черепашек. Эти создания, развешанные в саду, привлекали на землю дождь и отгоняли злых духов – так считали предки, а значит сомневаться в этом не было оснований. Изготовление амулетов – простое и не слишком ответственное – она скрепя сердце доверила Авигаль, когда заметила у нее первые признаки неизлечимой детской тоски. Смерив ее материнским взором, не ведающим ошибок, она поняла – это тоска по человеческим голосам. Город, который по меркам создателя, вырос в одно мгновение и еще быстрее заполнился жителями, на самом деле пустовал целую вечность. Гостеприимная Консепсьон и сама время от времени тосковала, что никак не может дождаться гостей. Ее любимый собеседник Ладино в первый же день был вызван в Замок правителя и вернулся с новой почетной работой. Дом его, построенный окнами на восток – чтобы вставать с первыми лучами солнца, частенько пустовал даже ночью. А если в окнах все-таки горел свет, можно было заметить, что Ладино почти не отходит от письменного стола. По заданию свыше он осваивал новые иностранные языки. Потребность в услугах переводчика росла вместе с городом, и нельзя было терять ни минуты. Близился важный прием, на котором он должен был проявить все свои навыки и таланты. Авигаль тем временем окончательно замкнулась в себе и поклялась не говорить ни слова, пока не разберется во всех переменах, происходивших внутри и вокруг нее. А происходило непостижимое - она продолжала взрослеть и хорошела на глазах.

Долгожданный гость пожаловал в город весной, когда на каштанах зажглись белые свечи. Его согбенный темный силуэт показался в конце аллеи поздно вечером и двигался очень медленно, будто хотел раствориться во мраке ночи и остаться неузнанным. Но и в кромешной темноте его выдал бы глухой стук колес по булыжной мостовой и пронзительный скрип, который был в состоянии не только перебудить, но и оглушить всю округу. И если бы тогда город был населен также густо, как во времена своего расцвета, глазастые жители вмиг разгадали бы причину его медлительности. Этот дрожащий, пепельно-серый старец с лицом ящерицы, издохшей под солнцем, в одиночку тащил за собой огромный обоз, накрытый брезентом. Справлялся он одной левой рукой, правая безжизненно болталась вдоль тела и толку от нее было мало - одна видимость. А его ветхие кости, наверное, скрипели не меньше, чем колеса телеги, что разваливалась на ходу.

Старик искал дом Консепсьон и нашел его только к утру. Из десятка пустых домов он выбрал единственно верный, жилой, потому что к концу жизни научился-таки видеть сердцем. Бросив треклятый обоз за оградой, он без раздумий направился к двери, чтобы бессовестно разбудить обитателей. Но его ждал сюрприз. Тропинка в саду хранила на себе след абрикосового варенья и вскоре непрошенный гость понял, что не может оторвать ног от земли. Ругая на чем свет стоит подлую старость, что остановила его в двух шагах от заветной цели, он не заметил, как дверь отворилась и на улицу выглянула сонная девушка с удивленным лицом. Теперь, когда появился повод, она прервала добровольный обет молчания. В конце концов, ни один принцип в мире не мог победить женского любопытства.

- Кто вы такой? – спросила Авигаль и не узнала собственного голоса, так он изменился за это время. Старик тоже не мог признать ни голоса, ни лица этой совсем уже взрослой девушки, и только чувствовал как щекочет в груди и как внезапные слезы берут за горло. Говорить он не мог, и вместо ответа лишь закатал правый рукав – тот оказался пустым как труба.

- Хватит валять дурака! Здесь давно прошел дождь, его притянули на землю маленькие черепашки. И ты, уж конечно, можешь передвигаться по этим тропинкам не хуже всех остальных. Иди же!

Девушка была бесстрастна и непреклонна, будто бы однорукий старик совсем не тронул ее сердца и удивил не больше, чем самый простой и заурядный старик с двумя руками. Но вот его неподвижность явно воспринималась как оскорбление, и гость так и не понял, какая сила оторвала его ноги в потертых ботинках и понесла навстречу этому голосу, - далекому и бесконечно родному. Через мгновение он уже тонул в безразмерном кресле, укутанный пледом. Ноги его возлежали на мягкой подставке и пятками обозревали камин.

Хозяйки жилища  – любопытная и торжествующая – хлопотали за щедро накрытым столом и вполголоса переговаривались между собой. Гость делал вид, что поддался старческой дреме, но на самом деле слышал каждое слово.

- Ну, что я тебе говорила! Попугаи сегодня были необычайно веселы, особенно наши любимые – с хохолком и румяными щечками. Никогда я не слышала от них таких звонких песен. Сразу поняла – кто-то идет, еще кому-то удалось выбраться из цепкого озера Мирамар! Ладино сказал по секрету – скоро здесь будет так много людей, что ни один дом больше не будет пустовать, ни одной душе больше не будет одиноко. Да здравствуют человеческие голоса!

- Этот старик кажется мне очень странным. Ты видела, у него нет руки? Возможно, это кто-то из нашего прошлого, но как теперь вспомнишь? Милосердная Река Забвения напрочь лишила нас памяти. Мне до сих пор кажется, что я родилась семилетней на берегу озера Мирамар. Но разве это может быть правдой?

- Правда – это то, во что ты веришь, моя дорогая. Если хочешь, иди к нему и попробуй заглянуть в прошлое. Но что бы ты ни услышала – все это, увы, ненадолго задержится в твоей памяти. Так уж устроен город на вольной Рекой. Рано или поздно она возьмет свое и превратит в золотой песок. И все вернется к правителю, да будут долгими его годы.

Поленья в камине покорно трещали, превращаясь в огонь. Старик слушал сквозь этот звук и понимал, что и с ним происходит нечто похожее. Что-то грузное и сухое умирало внутри него и разгоралось в самоотверженное пламя. Не так он представлял себе встречу с дочерью. Он безрассудно верил, что искреннего «прости» будет достаточно, чтобы его полюбили снова. Чтобы вернуть себе утраченное спокойствие и былое величие. Но все оказалось не так-то просто. Долгий путь, который он проделал с таким трудом, разбился об одно щекотливое обстоятельство: его предали забвению. И воскресить себя в памяти было едва ли не хуже, чем повторить содеянное преступление. Когда к нему, наконец, обратились, он уже все решил. Понимая, что одно его имя ничего не скажет ни Авигаль, ни Консепсьон, старик представился сухо и коротко, с той металлической непреклонностью, с которой когда-то резал врага:

- Меня зовут Диего, сын кастелянши и отец девочки, убитой жестоким ублюдком. Там за забором стоит обоз, накрытый брезентом. Мне нужно где-то похоронить его содержимое.

- Но вы не притронулись к ужину, - напомнила Консепсьон.

- Сначала взгляните, что я привез, а потом решайте, достоин ли я вашего ужина.

Видя упрямство гостя, Консепсьон не на шутку перепугалась за температуру еды, только что приготовленной. Эта угроза никак не входила в ее планы и в планы жирного гуся, который уже испекся до золотистой корочки и был водружен посреди стола в окружении груш, вареных слив и маниоки.

- Так давайте же поскорее взглянем на ваш обоз и вернемся за стол, - проговорила она и, подмигнув Авигаль, схватилась за кресло, в котором сидел старик. Девушка без слов подхватила с другой стороны. Вдвоем они выволокли упрямца на улицу и поставили рядом с телегой.

- Ну? Что там у вас такое?

- Снимайте брезент, - скомандовал он.

Когда грязная парусина оказалась в руках Консепсьон, перед ними открылась картина совершенно невиданная. Груда черного, искореженного металла со следами засохшей крови и ржавчиной, представляла собой, наверное, самое большое наследство войны, которое когда-либо доставалось конкистадору. Здесь были сломанные пополам аркебузы с обожженными стволами, арбалеты с порванной тетивой, гнутые стрелы, доспехи, видевшие сотни свинцовых пуль и ударов меча. Шлемы, кольчуги и бригандины кто-то свалил в беспорядке поверх мешков с порохом, кое-где рваных или изъеденных крысами. Их черное нутро высыпалось из-под брезента, оскверняя каштановую аллею эхом далеких войн.

- В этой огромной телеге я привез свое ничтожное раскаяние, - резюмировал упрямый старик. – И теперь спрашиваю, где можно его похоронить?

- Ничего не понимаю, - сказала Консепсьон. – Зачем хоронить то, что так долго тащил с собой? Разве стоило это таких трудов?

- Если бы мы всегда тащили с собой только нужные, только приятные вещи! Когда-то я думал, что и дня не смогу прожить безо всех этих ценных изобретений и в конце концов они стали для меня высшей ценностью. А теперь получается, что от этого нет никакого толку. Впрочем, как и от меня.

Жуткий крик прервал его рассуждения. Авигаль подошла к телеге поближе, чтобы изучить ее содержимое, но оттуда на нее упало что-то маленькое и блеклое. Разглядев сей предмет, она завопила бросилась в сторону, а потом разрыдалась и уткнулась в плечо Консепсьон. Та насторожилась, ожидая увидеть змею. Но оказалось, что это была рука, отрубленная по локоть.

- Это мое самое страшное оружие, - продолжал гость по имени Диего. – Им я убил то, что сильнее всего любил. А потом в отчаянии отрубил себе руку, чтобы ничто не напоминало о преступлении. Но почему-то с каждым днем становилось все хуже.

Консепсьон разгневалась не на шутку и была готова прогнать человека, который за столько лет стал первой причиной слез Авигаль, но потом гнев сменился жалостью и она твердо решила найти для него дом, но только с одним условием.

- Никогда-никогда, в земле, из которой растут мои деревья, не будет лежать оружия. Девай его, куда хочешь. А улицу хорошо бы очистить от пороха. Мы ждем еще много почетных гостей, и я уверяю, что воевать друг с другом они не планируют.

- Не волнуйтесь, завтра же от меня не останется ничего, кроме следов моей самой искренней преданности.

Больших трудов стоило уговорить Диего вернуться в дом, отведать ужина и остаться хотя бы на ночлег. Он принес свое маленькое раскаяние – этот вечный и неизменный аналог мужской любви, а потом исчез без следа. Никто так и не понял, где он поселился и, действительно, не замечал его присутствия. Видели только его дела и не удивлялись даже много лет спустя, если сломанная водокачка утром работала как ни в чем не бывало, а старые высохшие деревья, которые не вырубали только из жалости, начинали вдруг плодоносить и расцветали пышнее всех остальных.

Авигаль, так и не вспомнившая отца, ощущала в себе лишь одну перемену. С каждым днем в ней росла потребность любить и вскоре ей стало тесно в маленьком доме. За неимением других мужчин она сосредоточила все свои чувства на загадочном и непостижимом Ладино, живущем неподалеку. Тот со свойственной ему вековой мудростью сразу понял, что дело нечисто, когда девочка стала как бы невзначай прогуливаться под его окнами с корзиной, полной разноцветных фиалок. Осознавая безнадежность этого чувства, он решил отвлечь Авигаль от мыслей об умершем языке и пробудить интерес к изучению других наречий. Чтобы у нее был шанс когда-нибудь вернуться обратно, нужно было говорить языками земными. Ладино облюбовал для своей цели ту самую пирамиду, которой не нашел применения Гебрейесус. Здесь будет Храм Тысячи Языков, постановил он, хотя и понимал, что на самом деле числу их не будет конца.

И вот однажды, заметив под окном Авигаль с растерянным и голодным взглядом, полным надежды, Ладино, звавший себя связным, вышел к ней навстречу. К тому времени пирамида сверху донизу наполнилась книжными полками, бесчисленными рядами фолиантов и свитков, самых древних – забытых всеми, и самых новых - невиданных никем из людей. Вся мудрость веков хранилась там в томительном ожидании. Тайны медицины и астрономии, археологические находки и законы эволюции, диспуты философов и ученых, откровения писателей и поэтов, папирусы египтян и клинопись древних шумеров – все это он хотел подарить ей с условием, что она откажется от него. Но в решающий миг Ладино, созданный для красноречия, онемел, глядя на это маленькое, упрямое существо, которое тяжело дыша и краснея, смотрело на него сверху вниз. «У меня для тебя есть подарок», - беспомощно пролепетал он. «У меня для тебя тоже», - прошипела Авигаль и как-то неожиданно повзрослела. Своей ледяной, цепкой ладошкой она схватила его руку и бескомпромиссным движением водрузила себе на грудь. В синих глазах застыла печальная, жестокая обреченность – верный признак глубокого чувства. Вся ее натура не просила, а требовала, будто в случае отказа его ждала только смерть, долгая и мучительная. И Ладино, сначала нехотя, а потом с величайшим блаженством растворился в этой удивительной молодой женщине, будто бы они всегда были одним целым.

Так, если верить преданиям, в город пришли первые жители, так они устроили свою жизнь. Но были, конечно же, и другие - замеченные не сразу из-за особых свойств местного времени и в силу своей исключительной скромности. Когда город вырос до размеров целой страны, а население – до масштабов народа, им срочно потребовалось название. Так как еще никого не угораздило здесь родиться, местные предпочли называться «индами» - то есть, пришедшими из других стран. Место их обитания нарекли «Индеамос» - далекий, неведомый край, куда не каждому суждено попасть. А уж выбраться – и подавно.

Глава 2. Место, где заживают раны

Слуга-альбинос с глазами красными от бессонницы как-то сказал, что Индеамос будет «страной королей». Потом он откашлялся и после почтительной паузы добавил с трепетом канатоходца, что встретить их – то есть, королей, - нужно самым подобающим образом. Не удалось добиться никаких подробностей от этого чудаковатого старца. Он являлся и исчезал, когда ему вздумается, и говорил сплошными загадками. По его мнению, это было куда удобнее, чем ненароком сболтнуть что-нибудь лишнее. И Гебрейесус, не прекращая собирать золото, начал готовиться к этой встрече. На помощь пришел переводчик Ладино, который к тому времени изучил множество самых замысловатых наречий. На берегу озера Мирамар соорудили они купальню, где каждый будущий гость мог бы смыть с себя горечь и соль прошлого. У королей такого добра должно быть особенно много, сказал себе Гебрейесус и направил все умственные усилия на создание опреснительной системы. Дождевая вода стекала по металлическим трубам в подземные емкости с барием и серебром. Там вся соль выпадала осадком в виде крупных кристаллов и уже не могла пройти сквозь десятки тончайших фильтров, что ждали ее на пути к купальне. Это неприхотливое сооружение пришлось оформить с большим лоском – под стать королям – и Гебрейесус, чуждый излишеств, без сожалений разорил свою коллекцию поделочных камней, собранных со всех концов света.

Дно, потолок и стены купальни окрасились в цвета малахита и яшмы, аметиста и сердолика, бирюзы и речного жемчуга. То тут, то там подмигивал серыми искорками «кошачий глаз», а «лунный камень» застенчиво улыбался. Каждый самоцвет занимал уникальное место в одном из десяти мозаичных панно, повествующих о золотых днях человечества. На западной стене Соломон строил Храм, на восточной – Моисей получал Скрижали, юг и север представляли собой диптих – великие пророки напротив смиренных праведников. Сюжет на дне купальни напоминал о том, как Гиппократ создавал медицину и врачевал древних страдальцев, а семь ступеней лестницы несли на себе образы менее сердобольных, но не менее созидательных наук – химии, физики, астрономии, геометрии, алгебры, языкознания и ораторского искусства. Входную дверь – как предмет особенно символичный - решено было украсить с двух сторон. Снаружи встречал черный змей из редкого камня карбонадо и горящими глазами из цельных изумрудов, а изнутри провожало зеркало в драгоценной оправе. Туда полагалось смотреть только после купания, дарующего – не больше не меньше - новую душу. Наконец, потолок с главной мозаикой представлял собой лаконичный и глубокомысленный взгляд на человечество с точки зрения золота. Посреди этой многоликой, пестрой картины красовался выпуклый желтый слиток, словно подвешенный в воздухе. Вокруг него, сплошной темной воронкой, в количестве большем, чем воспринимает глаз, теснились в каком-то бурном экстазе люди всех возрастов, народностей и вероисповеданий. Кто-то прикрывал глаза, чтобы не ослепнуть, кто-то почтительно снимал шляпу, кто-то кричал от радости, по-детски и широко открыв рот, кто-то прыгал, махая ногами и хлопал в ладоши, но большинство – самозабвенно и почти синхронно, в едином порыве, какой редко встретишь в разношерстной толпе, тянули руки к слитку. Необъяснимый восторг заставлял их из последних сил стремиться к тому, что было недосягаемо и фантомно, и что с грехом пополам удавалось даже вообразить. Но картина была сделана так искусно, что понять их было немудрено. В одном этом странном слитке ощущалось больше жизни, чем во всех его окружающих вместе взятых и, уж конечно, больше, чем в каждом по одиночке. От него исходили невидимые магнитные токи, он будто бы весь дребезжал и светился, наэлектризован как грозовое облако и невозмутим как штиль. В том, что это другое золото, «живое», Гебрейесус не сомневался. Он верил - этот загадочный и всемогущий металл в самом деле может быть разным. Все зависело от того, кто и с какой целью тянул к нему руки. В его первозданности золото было трудно познать, и счастлив был тот, кто принял его из первых рук. С тех пор, как Гебрейесус открыл хранилище, монолит оказался раздроблен и утратил первоначальный смысл. Его забыли, как в глубокой старости забывают первую прочитанную книгу. «Что ж, если сюда придут короли, это наверняка будет полезным напоминанием», - думал этот рассеянный, но очень изобретательный мастер.

Лаконичный слуга-альбинос не сказал среди прочего, из каких стран придут короли и на каком языке им следует говорить «Ваше Величество». Нужно ли кланяться и как низко? Быть может, у них есть придворные ритуалы для каждой встречи, диковинные обряды и знаки почета? Как подобает одеться, чтобы не впасть в немилость уже с первых секунд общения? Конечно, все это было смешно, и в своей стране Гебрейесус мог вести себя как угодно, но что-то тревожило его глубоко в душе. Чутье подсказывало, что он не знает чего-то важного, представляет все в ложном свете, заблуждается в самой сути, и впереди его ждет великое потрясение. И бесполезно было пытать слугу-альбиноса – он ничего не говорил раньше времени.

Мысль о загадочных королях стала его наваждением. По утрам, стоя по щиколотку в соленой реке с полным ситом золотого песка, он уже не замечал зноя, что превращал его мозги в патоку. В густом и дрожащем от жары воздухе кружились портреты горделивых старцев в мантиях из горностая. И вдруг - исчезали, уступая место миллионному войску во главе с бравым всадником. От оглушительных криков «Слава!» его лошадь вставала на дыбы. Мысли путались, налипали друг на друга как мухи в сиропе, и посреди них откуда ни возьмись всплывали безобразные сатиры с глазками пьяными, сальными и развратными, - в короне, съехавшей набекрень. В окружении бутылок какого-то разноцветного пойла восседали они на троне, прижимая к себе веселых и безотказных девиц с лицами ангелов. Небесные создания не кривились, даже когда их щипали за ляжки.

После полудня, когда спадала жара, фантазии меркли по сравнению с тем, что он видел воочию на других континентах – собирая золотые осколки. Народы Европы, обезумевшие от голода, изможденные войнами, говорили, что королям мало крови, что, прикрываясь крестом и мечом, они ведут их на верную смерть. И все для того, чтобы побольше набить свое брюхо и потуже – карманы. По обе стороны от Американ-ривер, среди ирландских старателей, только и слышно было, как вероломно они обмануты – сначала английскими королями, а потом американским президентом. А в Австралии, если можно было верить рассказам каторжников, не родился еще преступник, уважающий власть королей. Стоит ли говорить о племенах Южной Америки? Этих осколках древних цивилизаций, изнывающих под гнетом испанских и португальских поработителей? Они только и грезили, что о свободе и былой славе. Выходило так, что от земных королей нельзя было ждать ничего хорошего, и Гебрейесус с тревогой думал о будущем Индеамоса. Но нет – говорила же старая добрая Консепсьон, что это место не создано для войны. А кто может поспорить с материнским чутьем? Чем дальше, тем больше росло нетерпение.

И вот однажды слуга-альбинос нашел его ровно в полдень на берегу Реки Забвения. Борясь с одышкой и путаясь в длинных одеждах, он бежал прямиком из Замка и беспомощно разевал рот как рыба на берегу. Когда он все-таки смог извлечь из себя звуки, это было все также коротко, но на удивление громко. «Они идут, скорее» - не прокричал, а скорее пролаял он глухо и со свистом.  Так мог бы лаять в минуты агонии престарелый сторожевой пес. Но альбинос был далек от смерти. С неожиданной прытью он схватил Гебрейесуса за руку, чего и вообразить было нельзя, и потащил вверх по реке, через лес, не дав ему окончить работы. Когда они прибыли – изможденные, чуть дыша, - дождь над озером уже прекратился, а фосфорическое сияние приняло форму ста двадцати ровных столбов вокруг черного кратера и смыкалось наверху сферическим куполом наподобие павильона. «Чуть не опоздали», - с досадой на себя проговорил альбинос и удалился в сторону купальни, не прекращая кланяться и принося тысячи извинений. Оказалось, что переводчик Ладино было уже тут как тут по особому распоряжению свыше и прямо на деревянном помосте раскладывал ровными стопками филологические карты. С момента женитьбы на Авигаль он стал чаще бывать дома, хотя удавалось это с большим трудом – объемы работы росли с каждым днем. Ну, а теперь предстояло только ждать и, судя по всему, совсем не долго. Они устроились подле водяной мельницы. Гебрейесус поставил ее в том месте, где брала начало Река Забвения, чтобы перемалывать воспоминания и превращать в драгоценные секунды. Но если время требовалось остановить или замедлить, колесо можно было повернуть вспять, - хоть и с нечеловеческим усилием.

«Смотри внимательно, кажется, началось», - шепнул Ладино, уловив плеск воды, и наследник насторожился. Он готовился увидеть нечто совсем неожиданное, но смотрел как всегда, слишком далеко. И если бы не крохотный листолаз – жутко ядовитая оранжевая лягушка, прыгнувшая ему на колено, - Гебрейесус ни за что не взглянул бы себе под ноги. Он не оторвался бы от безмятежной глади и не заметил, как у самого берега, совсем рядом с деревянным помостом, пробежала легкая рябь, и как в тени двух склоненных фигур, занятых наблюдением, вынырнула костлявая человеческая конечность и ухватилась за влажную кочку, покрытую мхом. Слава черноокой лягушке! Он опустил взгляд и заметил эту конечность прежде, чем увидеть нечто еще более жуткое. Прежде, чем из-под воды показалось голова и другие части тела одного из первых прибывших «королей». О да, ошибки быть не могло. Минуту спустя, пережив первое потрясение, он понял, как чудовищно ошибался, какое незаслуженное доверие оказал словам, и сколь великая честь выпала на долю его молодой страны. Вот, что началось тогда, на заре веков, и было обречено повторяться снова и снова.

С вырванными кусками плоти, кое-где обглоданные до кости, поднимались из черного мрамора, из соленой бездны озера Мирамар те, кого долго пытали, но так и не смогли истребить. Слуга-альбинос – сторожевой пес времени - встречал гостей на берегу, обтирал им ноги и подавал светлые, сияющие одежды. Невесомая ткань покрывала израненные тела и врачевала глубокие язвы, создавая новую плоть из частиц первозданной гармонии. Это должно было облегчить мучения, но опознать всех этих страдальцев все равно не представлялось возможным. Их имена объявляло фосфорическое сияние. Сполох за сполохом загорались на черном мраморе озера витиеватые письмена - то справа налево, то слева направо, и тут же исчезали. Все это требовало молниеносной работы и крепкой памяти. Переводчик Ладино лежал на животе с огромным лупоглазым биноклем и целился в середину водного кратера, записывая знаки. А потом при помощи толкователя на пятьдесят тысяч страниц пытался расшифровать.

- Буква далет, язык иудейский, но угол наклона говорит о происхождении из Восточной Европы или Южной Африки… В самом конце неразборчиво - убит то ли киркой, то ли плоской стороной лопаты, проломлен череп. По наступлении смерти в мозгу обнаружены крупицы золотого песка… Имя! Задержи время, я не успел прочитать его имя!

Гебрейесус с большим усилием повернул колесо мельницы вспять. Оно натужно заскрипело, поддалось, и буквы заискрились вновь - всего на несколько секунд. На этот раз Ладино успел записать символы. Имя было на удивление коротким, но рассказывало долгую душераздирающую историю. Гость, у которого на лице остались только глаза и половина правой щеки, бесконечно терпел и прощал. Сердце его было мягким и нежным, как перина после бессонной ночи, и безразмерным как глупость влюбленной женщины. На нем могли поместиться тысячи чужих ран, а потом затянуться и уступить место новым. Это милое сердце много страдало и оттого становилось больше, ибо страдало не за себя.

- Дружище, пока не заживет лицо, тебе придется носить вот это. Ничего не поделаешь. В нашем городе живут женщины, их жалость нужно расходовать бережно. - Ладино протянул гостю маску из дерева – выпуклый, остроносый лик белой горлицы. К тому еще не вернулась речь, но всем своим видом - при помощи жестов и мимики - он демонстрировал самую искреннюю благодарность. И охотно согласился с тем, что и впредь звать его будут просто и коротко – Хор, ведь простой и скромной была его сущность. Рядом, лицом к лицу, это было существо на редкость тихое, незаметное. Чем ближе, тем сложней разглядеть. Он был из тех, кто выделялся своим отсутствием. Без него и подобных ему все мгновенно вставало с ног на голову и летело в таратарары. Вот и теперь еле заметная дрожь пробежала по подземелью, тревожа глубинные воды. И все, кто мог слышать, ее услышал.

- Грядёт что-то более страшное, чем землетрясение, - сказал Гебрейесус, ослабив хватку и наблюдая правильный ход колеса. - И это случится, когда страна моя наполнится жителями.

С тех пор как здесь оказался Ладино с брюхом, вывернутым наизнанку, он отвык от вида человеческих внутренностей. И теперь малодушно отводил взгляд, когда ему кланялся очередной гость с разодранной будто старая тряпка кожей, с гематомами в пол лица или вовсе без него – с нелепо торчащими костьми черепа вокруг выпученных, подвижных глаз. Эти пособия по людской жестокости каким-то чудом держались на ногах, вежливо уступали дорогу и даже поддерживали друг друга, не давая свалиться обратно в озеро. Отказать в помощи ближнему мог только тот, чьи обе  руки были оторваны по плечо или даже по локоть, а вместо кистей болтались палки, обмотанные тряпьем.

Один юноша издалека выглядел подозрительно невредимым. Его белый обнаженный силуэт не был отмечен ни одним увечьем, ни даже крохотной ссадиной, и только когда слуга встретил его и привел на поклон, оказалось, что у бедняги совсем не было глаз, и вокруг головы ему почтительно повязали красную ленту. Гебрейесус задал вопрос, и не дождавшись ответа, выяснил еще одно обстоятельство – кто-то вырвал ему еще и язык. На сей раз история была короткой, и Ладино успел прочитать ее от начала до конца. Как говорил фосфорический указатель, этот гость или – если угодно – король поплатился за то, что всегда приходил не к месту и не ко времени, и в конце концов стал так неудобен, что его решили «обезвредить», лишив главного оружия – зрения и голоса. Но до тех пор, пока он еще умел слышать, его нельзя было счесть до конца умершим. Он обладал лучшим в мире слухом – чистейшим и абсолютным, и когда слышал фальшь – мычал и подавал знаки руками. Он знал, что не все поймут его правильно и скорее всего примут за чудака, но таиться не мог – слишком большие страдания причиняли ему ложь и несправедливость.

- Больше тебя не примут за сумасшедшего, - сказал ему Гебрейесус, - Вскоре ты можешь говорить легко и свободно. Правда, не обещаю, что здесь для тебя найдется много работы. Это не поле битвы, а скорее полевой госпиталь – место, где заживают раны… И где будет услышан каждый, чья душа охрипла от безумного крика в жестокой толпе. И раз уж у нас завелась мода раздавать имена королям, будто они родились заново, - тебя, мой измученный гость, мы назовем Верито. И я обещаю – ты непременно заговоришь снова и непременно прозреешь.

- Верито - почти как веретено, - усмехнулся Ладино, склонившись над своими записками. Затея с именами казалась ему смешной, и он не считал нужным это скрывать. Ему был чужд и трагический пафос, который принесли в Индеамос все эти "короли". Он ведь знал по себе, что жить можно и с раскуроченным брюхом. И не просто жить, а жить припеваючи. К чему было делать трагедию из-за содранной кожи или пары-тройки раздробленных костей? Не королевское это дело - взывать к жалости и молить о снисхождении. На королях все заживает как на собаках. Лучше бы думали о тех, кто остался там - внизу, кто по своей глупости лишился их заботы и покровительства. Быть может, не сразу, но очень скоро они заметят, что в их жизни что-то идет не так, как раньше, - почувствуют как первую дрожь перед землетрясением. Кто скажет им, что скоро посыпятся камни? И что гораздо страшнее - сами они станут подобны камням? И потом уж сдирай с них кожу, ломай кости, выворачивай наизнанку - они не станут сопротивляться. Боль! Радуйтесь, пойте о боли, пока смерть не разлучит вас. Нет такой раны, которую на живом теле было бы не залечить. Так и живая душа, хоть и неодета броней и открыта бурям, а все же сильнее камня.

- Прости, Верито, твое присутствие делает меня разговорчивым, хотя я, как известно, презираю многословие. Видно, пытаюсь выговориться за нас двоих,  чувствую, что тебе это нужно. И вообще, если в чем-то будешь нуждаться, только подумай, дружище, и я тут как тут. Я ведь в каком-то роде читаю мысли, слушаю их как музыку. Твои напоминают мне ранние сочинения Баха - там, где один клавесин, без оргАна. Не люблю помпезные, торжественные конструкции, которые нужно слушать исключительно в смокинге. С тобой все звучит гораздо-гораздо проще и яснее. Сочту за честь слушать тебя в любое время.

Верито, лишенный языка и глаз, был ошеломлен. Незнакомец, которого он не видел, а только слышал, слово в слово высказал все его мысли. В его речи, складной и переливчатой, не было ничего своего, ничего лишнего, одно лишь кристально чистое, безукоризненно точное отражение. Радость и смущение завладели его душой. В один миг он был спасен от одиночества и при этом разоблачен в самых искренних и бескомпромиссных помыслах. Верито суетливо оглядывался по сторонам, пока невидимый друг не приблизился и не положил руку ему на плечо, а потом взял под локоть и сопроводил в купальню, где слуга-альбинос уже приготовил все необходимое.

- Когда к нему вернется зрение? - спросил Ладино, вернувшись к озеру. Гебрейесус в задумчивости наблюдал за вереницей скелетов и полуразрушенных тел, что толпились на берегу в ожидании помощи.

- Я похож на человека, который понимает хоть что-то в происходящем? - проговорил он устало и обреченно. - И почему из всех наших гостей тебя взволновала именно его судьба?

- Отвечу строками из дамского романа - а мне знаком этот жанр, вечный как женская молодость. Мне кажется, что судьбы наши связаны невидимой нитью. Будто без одного не было бы другого. Поэтому его выздоровление - в каком-то смысле залог и моей свободы. Ведь как бы не был хорош госпиталь, никто не хочет оставаться здесь вечно. Не для того мы созданы, в конце-то концов.

- Твой вопрос кажется мне не только преждевременным, но и малодушным, - сказал Гебрейесус, когда у его ног распластался очередной "король" со свернутой шеей. Это обстоятельство не мешало гостю говорить - много и торопливо. И Ладино, уличенный в эгоизме, был вынужден замолчать и вернуться к работе.

А гость все лежал на земле, не осмеливаясь подняться, и тараторил что-то себе под нос. Лохматой, растрепанной головой он собрал, наверное, всю дорожную пыль вперемешку с опавшими листьями, но ничуть не заботился своим внешним видом. К чему? Шея была свернута настолько грубо, что когда он стоял, болталась точно мешок на палке и била по груди. В лежачем положении он только и мог ее контролировать, хотя и смотрел все время в сторону и немного вверх - мимо Гебрейесуса, а шейные позвонки торчали сзади кривой шестеренкой. Слова из него вылетали невнятные, видимо, из-за сдавленного горла, и плохое качество звука он компенсировал громкостью и напором.

- О, как они ошибались, считая меня гордецом! Клянусь вам, во мне нет ни капли гордыни. Я всего лишь хотел напомнить им, что относиться ко мне нужно с должным почтением, не унижая моего достоинства. Только и всего! Просто я всегда подозревал в глубине души, что человек, лишенный достоинства, не человек вовсе. Не хотелось бы рассуждать категорично, но ведь если обрезать птице крылья, она почти наверняка перестанет быть птицей. Перестанет летать - volar... Летать в мыслях и чувствах - кажется, этого хочет от нас создатель? Скажи мне, ведь этого? Прав я или не прав? Ведь невозможно летать без свободной воли, - я в этом почти уверен!

- Человека можно лишить свободы, обрезав крылья, заточив в клетку, но воля останется с ним навсегда - как залог его личного выбора. Подавить ее, усмирить, мечтают все земные правители - очень уж неудобная и опасная штука. Тебе вот свернули шею, но ты все равно устремляешь свой взор туда, куда тебе надобно. Только в одном можно тебя упрекнуть - что задаешь слишком много глупых вопросов. Кто дал тебе повод для сомнений? Уж не тот ли, кто свернул тебе шею? Признай, что не поселись в твоем сердце сомнение, ты не позволил бы так обойтись с собой. Не позволил бы погубить себя, а заодно и...

Гебрейесус впервые казался раздраженным. Он больше не мог усидеть на своем "троне", сложенном на берегу озера из грубых камней, подле окровавленных тряпок и полотенец. Он расхаживал взад и вперед, нервно сжимая руки и стиснув зубы, читая нотации поверженному страдальцу. Никакой жалости не было в нем, одна только злость - жгучая и безудержная. Наконец, он подошел к лежащему у его ног "королю" - тот затих и беззвучно рыдал, уткнувшись в землю, и только плечи его дрожали. Гебрейесус, не церемонясь, схватил этот жалкий кусок человека, и резким движением поставил на ноги. Грязная голова еще болталась как китайский болванчик. Гебрейесус вцепился в эту глупую голову и крутанул так, будто хотел оторвать и выкинуть обратно в озеро Мирамар. Но случилось другое. Голова, перестав крутиться вокруг своей оси, вдруг встала на место прямо и невредимо, а шейные позвонки покорно вернулись в строй. Глаза гостя округлились, но он не мог промолвить ни слова. Не дожидаясь, когда речь вернется к этому болтуну, Гебрейесус развернул его лицом к лесу и дал такого пинка под зад, что бедняга, так и не получивший имени, бежал без остановки и без оглядки до тех пор, пока не скрылся в дебрях Индеамоса.

- Почему ты не позволил ему искупаться в пресной воде? Соль засохла на нем, как яичная скорлупа, и потрескалась, как земля под безжалостным солнцем пустыни.

- Видишь ли, он пока не готов смыть с себя соленые муки совести, ведь он был врагом самому себе. А тяжелей этого найдется ли грех?

- Ты счел его недостойным?

- Он сам убежден в этом. И пока не набегается от самого себя, никто не убедит его в обратном. Что поделать - если не дружить с головой, однажды она объявит тебе войну, и уж тогда не взыщи, - вряд ли хоть кто-то останется на твоей стороне. Но эти двое, сдается мне, сумеют еще поладить.

Наследник невозмутимо смотрел вслед беглецу. В полумраке, освещенный только фосфорическим пламенем, он был похож на холодное мраморное изваяние. Дело двигалось к ночи, а значит, случилось непоправимое. Впервые с тех пор, как Гебрейесус принял тяжкое бремя престолонаследия, он пропустил Час золотой жатвы. Ни возведение башни, ни строительство города, ни хлопоты за первых жителей, ни украшение купальни с пресной водой не могли отвлечь его от выполнения главных обязанностей. Как только в азиатских степях наступал Первый вечер (а на все континенты их было пять), он надевал на плечи рюкзак цвета болотной тины и коротким путем покидал Индеамос на спине птеродактиля. Эта древняя птица могла одним махом доставить его в любую точку мира, потому что в ее эпоху не знали ни времени, ни расстояний. Гебрейесус не мог позволить себе долгих, размеренных путешествий, которые так любил. Нужно было торопиться. На неосвоенных землях Америки, где испанцы рубили секвойи бок о бок с индейцами и англичанами, какой-то ловкач обнаружил крупное месторождение золота, и весть об этом распространялась со скоростью чумы. Наследник хорошо помнил, сколько золота похоронил в Американ-ривер. На эти деньги можно было построить город и даже целую страну - если бы в том была необходимость. Но его задача заключалась в другом, ведь свой город он уже построил. Не то, чтобы Гебрейесус боялся гнева отца, он искренне хотел опередить всех этих старателей. И что же вышло? Этот жуткий и одновременно абсурдный "королевский" прием, объявленный слугой-альбиносом, спутал ему все карты.

- Как там твоя жена? - спросил он вдруг у Ладино, которых увлекшись видом чужих страданий, кажется, тоже забыл обо всем на свете.

- Ах, Авигаль... Каждый день спрашивает, когда мы сможем уехать. Надеется, что там, среди живых людей, все будет по-другому. По-другому то точно, но не факт, что лучше. Сказать по правде, иногда я ловлю себя на мысли, что охотно остался бы здесь навсегда. Никогда не ощущал себя более нужным.

- А что жена твоя скажет, если сегодня ты не вернешься домой? Короли королями, но мы совсем забыли о золоте Американ-ривер. Когда это "новое Эльдорадо" разграбят пройдохи из Дублина и Бирмингема, нам придется совсем туго. Ищи потом иголку в стоге сена, когда таких иголок миллион, а сено сжевали голодные ирландские коровы. Сейчас наступил уже третий вечер. Я слышу, как поет Сонора.

- Кто?

- Сонора - прекраснейшая из женщин. Я увидел ее впервые в небольшом городке Понта-Крус - через триста лет после того, как туда с добычей вернулись конкистадоры. Эта бесстрашная девушка танцевала на главной площади, у всех на виду - так, будто лишь для нее в этой Богом забытой дыре и придумали площадь. Мужчины смотрели на нее с вожделением, а женщины с завистью и только дети радостно хлопали в такт ее бубну. Эта чудачка танцевала на том, на чем танцевать было никак нельзя - на битом стекле, на раскаленных углях, на тонком льду чуть замершей реки и даже - об этом страшно было подумать, об этом говорили шепотом и стыдливо прикрываясь рукой - на костях своих предков. Не раз бывало, что в разгар самого скорбного траура, когда одетый в черное город погружался в безмолвие и зашторивал окна, она выскакивала на площадь и начинала плясать, приводя всех в стыдливых, богобоязненный ужас. И что самое жуткое - утягивала в свой хоровод всех молодых и здоровых жителей города, которые, глядя на Сонору, не могли усидеть на месте. "Пусть инвалиды, старики и умалишенные покрываются пылью скорби и плесенью сожалений, хоронят себя заживо, целуются в десна с покойниками и бьют поклоны смерти, а мы будем радоваться и веселиться. Мы будем праздновать жизнь", - в один голос говорили они. Старейшины не могли стерпеть такой дерзости. Сонору прозвали безумной и  изгнали из города. И каково же было всеобщее удивление, когда доблестный Арельяхо - потомок конкистадоров, далекий от танцев, как луна от солнца, объявил громогласно и непреклонно, что уйдет вместе с ней и отправится, куда бы ей ни взбрело в голову. Это было непостижимо для седых мудрецов - гневный Арельяхо и радостная Сонора теперь всегда будут вместе? Как вечные и непобедимые странники? Подтверждение не заставило себя ждать, и пока старики были заняты сложными размышлениями, город покинула радость, а вместе с нею и гнев. Сначала этот тишайший покой пришелся всем на руку. Исчезли мелкие ссоры и большие скандалы, кровавые драки и площадная брань. Ни один дом больше не сотрясали визгливые крики женщин и звон битой посуды. Дошло до того, что на рынках перестали торговаться за бойцовых петухов! Горожане стали улыбчивы, вежливы и равнодушны. Потревожить их не мог даже обещанный местным оракулом конец света. Будь об этом известно наверняка, каждый ответил бы: "Ну что ж, так тому и быть. Не поднимать же шум из-за будничного пустяка?". С тех пор Сонора скитается по миру вместе с преданным Арельяхо, который, как и все мужчины, одержим золотом и мирской властью. Но оторваться от него не может - ведь он единственный и самый верный ее защитник.

- Уж не хочешь ли ты занять его место? - спросил Ладино, когда Гебрейесус упавшим голосом завершил свою речь. - Э, друг, твои слова слишком похожи на исповедь влюбленного сердца, а глаза говорят о том, что в этом сердце нет ни капли надежды. Такое растерянное, по-детски беспомощное лицо я вижу у тебя впервые.

- Они живут в палатке, прямо на берегу Американ-ривер. На закате Сонора берет свою пряжу и садится босая подле реки, распевая мексиканские песни. Ступни у нее тонкие, белые, а пальцы длинные и проворные. Ей бы играть на арфе, но она продает разноцветные покрывала. В лагере старателей они ценятся выше золота. Арельяхо приходит поздно, сердит и немногословен. Сбрасывая с себя одежду, пропитанную едким запахом пота, он пару раз окунается в реку, а потом прячет свое могучее тело в их убогой палатке, из которой вскоре раздается оглушительный храп. Сонора складывает пряжу и покрывала в сундук и скрывается тоже, и оба уверены, что вокруг ни души.

- А неловкая будет ситуация, когда тебя все-таки обнаружат.

- Исключено. Отец запретил мне являться людям. Пока не соберу это чертово золото, они не увидят меня, как бы я этого ни хотел. И главное - она не увидит.

- Позволь спросить, а насколько ты... Ну, насколько ты злоупотребляешь своим положением?

- Я держусь на самом почтительно расстоянии, - буркнул Гебрейесус и обиженно отвернулся, уставившись в одну точку. - Но если я не увижу ее сегодня, не доживу до завтрашнего дня.

- Да, наследничек, хорошо же ты собираешь золото! Хочешь сказать, что все эти бедолаги, и я в том числе, рискуют остаться в этом двусмысленном положении? Гебрейесус, это бессовестно и эгоистично! Это никогда не закончится, если ты собьешься с пути! И из-за кого? Из-за какой-то плясуньи?! Уж кто-кто, а ты не имеешь права на слабости, ты должен следовать высшей цели! Подумай, что скажет отец, ведь у него нет другой надежды, кроме тебя. И в конце концов, надо же когда-нибудь исправлять ошибки - твои собственные ошибки!

- Да, если я опоздаю, это будет непростительной ошибкой.

- Упрямец, ты бросаешь меня в этом полевом госпитале? Среди увечных и раненых, среди кровавых бинтов и гнойных повязок?

- Почему же? Я хочу, чтобы ты тоже взглянул на Сонору. А госпиталь мы оставим слуге-альбиносу. В конце концов, все это - его затея.

Так, не говоря никому ни слова, мудрый сын правителя и знаток всех языков мира покинули горную страну, чтобы познать радость и стать ближе к людям. Они не опоздали - над Американ-ривер только забрезжил закат. Его красные сполохи плясали на согбенных спинах златоискателей весело и беззаботно.

Глава 3. Сонора - прекраснейшая из женщин

Доблестный Арельяхо не помнил ни родителей, ни первых лет жизни. Все, что он знал доподлинно и наверняка, все, в чем видел опору и высшую ценность, было связано с войной. Битвы разжигали его внутренний огонь, битвы делали его живым. Говорили, что Создатель высек его лицо из скалы в самую страшную бурю, что сметала с лица земли города и сдвигала тектонические плиты, которая - приводя земные массы в движение - объединила два океана, и которую чуть не приняли за обещанный конец света. Те, кому удалось выжить под потоками лавы и вихрями пепла, не утонуть в подземных водах, кто успел скрыться в горах и не пропал без вести, очнулись как после горячки и, похоронив своих мертвецов, вздохнули с облегчением и взялись восстанавливать города - размеренно и деловито. И миллионы погибших не знаменуют собой конец света, если тебя нет среди них, говорили они. Мир не закончился, он обновился, и выжившие были уверены, что небесный суд оправдал их за многочисленные заслуги и бесспорные добродетели. Они молились денно и нощно на протяжении десяти дней, а потом - увидев, что вода сошла и прекратилось движение подземных плит, - вернулись к будничным склокам и пересудам, не сомневаясь, что погибшие в полной мере искупили свою вину, а земля очистилась от нечистот и уподобилась младенцу после первого причастия.

Вскоре Арельяхо, рожденный бурей, остался единственным воспоминанием о Катастрофе. Пред ним трепетали, ему поклонялись, но в глубине души считали высшим злом и в минуты счастья гнали от себя любые мысли о нем. Арельяхо имел дурную славу великого разрушителя. Обладая невиданной силой, он на спор раскалывал могильные плиты, одной рукой валил вековые деревья, побеждал в бою диких животных - далеких предков человека, и не родился еще тот мужчина, который вступил бы с ним в схватку - если только не хотел расстаться с жизнью. Арельяхо не знал страха и жалости. Одолеваем внутренним пылом, он становился слеп ко всему на свете. При этом он ощущал, что этот всепожирающий пламень каким-то чудесным образом очищает его изнутри, как Великая Катастрофа однажды очистила Землю, и превращает в идеальное оружие для Священной Войны. В том, что однажды такая война непременно настанет, Арельяхо не сомневался, и жизнь его была сплошным ожиданием этой войны.

В тот день, когда Арельяхо, гонимый духовной жаждой, пришел в Понта-Крус, смотрители на сторожевых башнях встрепенулись и одновременно, повинуясь какому-то первобытному инстинкту, обнажили свои мечи. Этот одинокий и безоружный странник напугал их до полусмерти чуть только показался на горизонте. Больше всего поразило их то щекотливое обстоятельство, что на голове его не было шляпы, а значит, этот подлец ни перед кем ее не снимал. Арельяхо был велик ростом и так высоко держал голову, уверенный в своей силе, будто любой встречный - с оружием или без - должен был пасть перед ним на колени и молить о спасении своей грешной души.

"Святая дева, неужели мы все теперь будем зависеть от этого проходимца?" - проговорил один из смотрителей, опуская свой меч. Он понимал, что от его наточенной железяки теперь нет и не будет никакого толку. "Кажется, сам Арельяхо, изгнанный отовсюду, пожаловал в гости к нам. Беги, расскажи всем старейшинам. И предупреди женщин - пусть закроют окна. Не хватало еще, чтобы их коснулась эта напасть", - сказал он напарнику, разглядев, наконец, лицо странника. Черные волнистые пряди спутались на его голове клубком змей и в беспорядке свисали по мраморным скулам. В глазах темных и злых, со змеиным блеском, притаилось безумие - отзвук давно позабытой бури.

К тому времени, когда Арельяхо своей размашистой и неторопливой походкой приблизился к городским воротам, там собралась уже целая толпа бедно одетых крестьян и едва различимые в толпе высокопоставленные особы. Совет старейшин числом двенадцать человек - сухие фигуры с подозрительными угрюмыми лицами - и сам алькальд - низкорослый, приземистый говорун в белой шляпе. Он суетливо расхаживал взад-вперед, сжимая руки за спиной, и время от времени привставал на носки, выглядывая за ворота, но его обзор, конечно же, не становился лучше от этих маневров, а долгожданный странник и не думал ускорять шаг.

- С чего вы взяли, что это тот самый Арельяхо? - спросил алькальд, нервно посмеиваясь, - По мне, так обычный проходимец, бродяга с большой дороги, по которому плачет виселица. Вы только взгляните на его сальные волосы и рваные башмаки! А судя по походке, он еще и мертвецки пьян. И как только на ногах держится, такая скотина?

- Нет, господин Прево, ошибки тут быть не может. Сегодня ночью ни один ребенок в городе не сомкнул глаз, а поутру все петухи словно онемели - не издали ни звука. Бедные жители так и не поняли, наступил рассвет или нет. Не говорю уже о том, что вся еда и даже питье вдруг стали без соли солеными, а когда он показался на горизонте, в домах так задрожала и зазвенела посуда, что город превратился в одну большую колокольню. Дон Балтазар - ваш советник - держал в руке стакан с кипятком, так что же вы думаете? Стакан буквально выпрыгнул из руки и обварил ему... ногу чуть выше колена. Вот по этой причине его сейчас и нет с нами.

- Так что же теперь? Будем верить легендам и поставим их выше закона? Или где у вас там прописана вся эта чушь?

- Это народный эпос, сказания, господин алькальд. Признаться, у них нет даже автора и мы не можем призвать его к ответу по всей строгости, но если вы пожелаете, господин алькальд, мы истребим все книги в нашем маленьком городе, чтобы они больше никогда не смущали народ.

- Не нужно. Наша власть дала мне все, чтобы защитить народ от проходимцев. Но сперва послушаем, что ему нужно.

Смотритель больше не отвечал, он корчил испуганные гримасы, которых алькальд - человек не особенно чуткий - отчаянно не понимал. Наконец, кто-то сообразительный толкнул его в бок, и алькальд обернулся, уткнувшись в могучую грудь Арельяхо. Тот равнодушно глядел поверх толпы, внимательно вглядываясь в очертания города. Среди десятков однообразных домов ему нужно было найти один единственный. Никто не решался заговорить с ним и нарушить его благоговейное молчание. Так и алькальд, сделав шаг назад, кажется, растерялся - впервые в своей предсказуемой жизни. Приняв тишину за всеобщий вопрос, что было вполне логично, Арельяхо произнес, продолжая разглядывать пестрые крыши:

- Вчера в одном из этих домов родилась девочка по имени Сонора. Я хочу знать, в каком именно.

- И зачем же вам, любезный господин, понадобилось это знать? - встрепенулся алькальд.

- Я пришел защитить ее, - сказал Арельяхо.

 - Защитить от кого?!

- От вас.

Не дожидаясь ответа, Арельяхо направился в город, где женщины уже закрыли и занавесили все окна по указу старейшин, и дрожали в полумраке над огнем своих свечей. Люди расступались перед ним и даже алькальд отпрыгнул в сторону с прытью горного козла, чтобы слепая махина, идущая к своей цели, ненароком не раздавила его. Зеваки следовали за ним по пятам, но не смели мешать, когда он стучался то в одну дверь, то в другую и, не дождавшись ответа, шел дальше. Вскоре стемнело и без света окон дома было почти не различить, и все равно Арельяхо пробирался наощупь, спотыкался на камнях и ступенях, бился головой о незажженные фонари, царапался в кровь о заросли кустарников и ловил каждый звук за стенами спящих домов. Когда тьма стала непроглядной, алькальд приказал толпе разойтись.

- Пусть бродит, ничего он здесь не найдет, кроме пары-тройки царапин и синяков. А к утру от него и следа не останется, вот увидите. В дома его не пускать под страхом расстрела! Фонари не зажигать! Окна держать закрытыми до особого распоряжения!

- Должен вас предупредить, господин алькальд, - старый смотритель все же догнал его, рискнув оставить пост, - с легендой об Арельяхо не все так просто...

- Просто или сложно, а все равно это бред сивой кобылы. И если к утру этот проходимец все еще будет здесь, его бросят за решетку, а потом расстреляют. И так будет с каждым, кто попытается просить для него "особого отношения".

- Господин алькальд, но речь идет - ни больше ни меньше - о вашей собственной жизни!

- Да что ты несешь, сукин сын! Пугать меня вздумал? А посадите-ка его в карцер за то, что оставил свой пост. А на рассвете мы решим его участь так, как предписывает закон, а не какие-то байки для полоумных.

Но на рассвете алькальд не смог исполнить своей угрозы. Ночью у него пошла горлом кровь, и нашли его мертвым на мокрой, абсолютно красной подушке с задубевшими краями, острыми как топор. Согласно легендам об Арельяхо, такая жуткая участь ждала каждого, кто оскорбит его достоинство.

***

Утром того же дня, когда умер алькальд, Сонору вынесли в покрывале с золотым кантиком на главную площадь города и под торжественные звуки оркестра преподнесли Арельяхо. Перепуганных родителей девочки можно было понять, и во всем городе не нашлось того, кто посмел бы их осудить. После пережитого ужаса они готовились к худшему и мысленно простились с дочерью, видя в ней священную жертву во имя всеобщего благоденствия. Каково же было их удивление, когда Арельяхо, едва прикоснувшись к свертку с новорожденной, рухнул перед ней на колени и стоял так на протяжении двух часов, бормоча себе под нос что-то похожее на заклинания. Родители Соноры все это время боялись пошевелиться и только обменивались робкими, вопросительными взглядами - не пора ли, мол, кормить ребенка. Наконец, дремавшая Сонора приоткрыла заспанные глазки и громогласно возвестила, что пора. В этом плаче не было и оттенка боли - одно нетерпение детского сердца, столь заразительное, что от него взбудоражились и запели птицы на облетевших деревьях. Арельяхо смутился, встал на ноги и поспешил откланяться, не стряхивая дорожной пыли со старых, двести раз перелатанных брюк.

- Какое-то время я поживу в вашем городе. А вы, уж пожалуйста, извещайте меня обо всем, что происходит в жизни Соноры, и особенно о тех случаях, когда ей потребуется защита и покровительство. Клянусь, что не стану беспокоить по пустякам.

После загадочной и оттого более страшной смерти алькальда Арельяхо стал желанным гостем в каждом доме и негласным правителем города. Отказавшись от собственного дома, он с большим удовольствием гостил то тут, то там, угощался самыми изысканными блюдами и вином, почивал на самых мягких кроватях, влюблял в себя самых красивых женщин, но сам оставался холоден - и разбил не одно трепетное сердце. С тех пор, как он нашел Сонору, все прочее утратило для него всякий смысл.

Чутье не подвело Арельяхо. Помощь и покровительство потребовались Соноре гораздо раньше, чем могли предположить ее богобоязненные родители. Девочка родилась в сентябре и принесла с собой изнурительно жаркую, долгую осень. От дневного пекла и предзакатной влажности запотевали окна. Их распахивали настежь, как и двери, в надежде впустить хоть немного ветра, но воздух был недвижим и даже листья опадали неслышно, будто по собственной воле. Все застыло в каком-то томительном ожидании неизвестного чуда, и люди, не запирая дома свои даже ночью, казалось, совсем утратили страх. "Чего нам бояться с таким защитником, как Арельяхо?", - говорили они и ложились спать без всякой тревоги. И в самом деле - ни ночные волки, ни банды арабских грабителей-"сарацинов", прозванных так за свою жестокость, не появлялись в этих краях.

Вставать начали рано, не дожидаясь петушиного крика, и оставляя двери нараспашку, отправлялись на площадь, чтобы сплясать босиком на остывшей за ночь булыжной мостовой. Один чудак с вытянутым лицом и трубкой во рту пустил вместе с дымом слух, что этот обряд может каким-то образом ускорить приход зимы. Но вот уже обнажились последние деревья, а жара и не думала отступать. И тогда все тот же чудак разродился новой инициативой: "А не обратиться ли нам за помощью к Арельяхо? Если он так силен, как вы говорите, наверняка и погода покорится ему". На его длинном, черепашьем лице не дрогнул ни один нерв, а голос звучал до тошноты монотонно. Аффликто - так звали его - был единственным, кто не плясал, кто не срывал с себя рубашку, повинуясь единому порыву, не вовлекался в хоровод изможденных жарой и бессонницей, но полных жизни людей. Он завистливо наблюдал за тем, как послушно они исполняли его заведомо ложные фантазии и был уверен в том, что может внушить им любую глупость, оставаясь в стороне со своей дурманящей трубкой. Сам он давно уже утратил вкус к жизни и, растворяясь в облаке дыма, говаривал кому-то из редких своих собеседников:

- Знакомо ли тебе это отвратительное явление? Когда что-то внутри настолько разрушает тебя, что ты буквально перестаешь ощущать свое тело? Сначала опадает одна часть туловища, потом другая, сначала правая часть лица, потом левая, в беззвучном крике расползается рот и весь ты превращаешься в бесформенную массу. А потом тебя подхватывает гнусавый, мерзкий ветер чужой жизни, несет куда-то, как кучу гниющего мусора и, наконец, стирает с лица земли?

Аффликто говорил еле слышно и пускал дым в лицо собеседника. И так уж вышло, что однажды на его месте оказался отец Соноры. Они сидели в кабаке с зелеными стенами и открытой террасой, под навесом из парусины, не пропускающим солнце, и Аффликто царапал по каменному полу металлической ножкой стула. Его желтые, рыбьи глаза слезились, будто все выпитое за этот вечер грозило перелиться через край. Он уронил со стола одну из опустошенных бутылок. Та разбилась, но не привлекла его внимания. Отец Соноры знал причуды Аффликто, но терпел - тот был прекрасным собутыльником, хоть порой и не знал меры.

- Хосе, я видел тебя вчера, ты плясал вместе со всеми. Скажи, неужели и ты веришь во все эти бредни? Ведь это я так, от скуки, от одной только неприязни ко всем выдумал эту галиматью... Ну какие танцы на камнях, как это вообще может быть связано с холодами? Идиоты, какие же идиоты, они точно перегрелись на солнце... - он обхватил тяжелую от выпивки голову и покачивался из стороны в сторону как маятник расстроенных часов.

Хосе только посмеивался над ним, хотя в глубине души жалел неприкаянного бедолагу.

- Знаешь, с приходом Арельяхо все стали слишком суеверны. Теперь людям можно внушить что угодно. Увидев непонятное, они начинают верить в невозможное.

- А, этот неандерталец... Конечно... Я не слышал о нем уже целую вечность - часа два, как минимум. Хорошо, друг, что ты всегда готов напомнить о виновнике всех моих бед. Нет, нет. Это не человек, это катастрофа, дьявол во плоти! И бабы летят на всю эту бесовщину, как шлюхи на мед. Простите, мухи. Да, много ли этим дурам надо. Широкие плечи, решительный взгляд и что там у него в штанах... Да он ни с одной не провел больше ночи! Для него это развлечение, аттракцион, цирк бродячий! А я со своей страждущей, вечно больной душой, кому нужен я? Никто, никто за всю жизнь не одарил меня хотя бы приветливым взглядом, теплой улыбкой, прикосновением! А все потому, что эти дешевые твари не ценят ничего путного и настоящего, им лишь бы удовлетворить свою похоть, и плевать с кем - да хоть бы с медведем! Ха-ха!

- Просто ты слишком много куришь, дружище, - ответил Хосе, развалясь на стуле. - Тебя всегда окружает такое облако дыма! Через него ни одной девушке не пробиться. Не говоря уж о том, чтобы разглядеть твое прекрасное во всех отношениях естество. И откуда взялось это странное предубеждение? Будто все женщины стали шлюхами задолго до появления Арельяхо.

- Можно подумать, это не так.

- Конечно, не так. В нашем городе масса достойных женщин. Арельяхо выбирает тех, кто ему подстать и, стоит отдать должное, предельно честен с ними. Все его подруги сразу знают, на что идут, и потому не таят обиды.

- И твоя жена?

- Что ты имеешь в виду, сукин сын?

- Готов поспорить, что недавно видел ее с Арельяхо. Они обнимались и ворковали как голубки за конюшней Хоакина Перена. Это было под утро, как раз когда тебя понесло на площадь. Я еще подумал - вот идиот, он и правда верит во все: и в мои бредни, и в верность своей жены.

Хосе резко вскочил, с грохотом опрокинув стол, и схватил собутыльника за грудки.

- Послушай ты, узколобое ничтожество, я мог бы прямо сейчас воткнуть разбитую бутылку тебе в шею, чтобы ты захлебнулся кровью и не сказал больше ни слова о моей жене. Но я дам тебе шанс принести извинения, когда алкоголь покинет твою дурную башку.

С этими словами Хосе отбросил его к стене, а сам направился домой с твердым намерением допросить жену о том, как она провела утро. Конечно, ни слову этого отвратительного навета нельзя было верить. Жена ни на шаг не отходила от новорожденной дочки и кормила ее по часам, но все же: почему Арельяхо, внезапно явившийся в город, так озаботился судьбой Соноры? Не слишком ли быстро город нашел объяснение в легендах и не скрывалось ли за этим нечто более прозаичное? Мысль о неверности жены, бредовая на первый взгляд, отравила мысли Хосе, и он незаметно для себя стал искать подтверждения ей в прошлом, в тех самых днях, когда была зачата Сонора. Он вспоминал, как часто отлучался из дома, и как долго жена его оставалась одна, и сердце его тревожно замирало, когда он обнаруживал в памяти темные пятна, которым тут же добавляла красок его обостренная ревность. Да и откуда, откуда он мог узнать о рождении Соноры? Кто мог его известить?!

Вернувшись домой, Хосе нашел дверь открытой и зачем-то, не отдавая себе отчета, крепко запер ее за собой. Жена крепко спала, но он не мог уснуть и даже не пытался, не закрывал глаза и не шевелился, не замечал опостылевшей духоты. Он впал в холодное, мертвенное оцепенение, не чувствовал рук и ног, будто тело его превратилось в бесформенную массу, а гнусавый ветер подхватил ее и понес куда-то как кучу гниющего мусора.

Он не замечал, как взмокла рубашка и прилипла к разгоряченному телу, как покрылся испариной лоб и одна капля скатилась вниз по виску, а рядом с ней скатилась вторая - из уголка глаза. Не измена пугала его. Он боялся, что никогда больше не услышит правды от любимого существа, и оттого начинал ненавидеть с той же неистовой силой, с которой когда-то любил. Само дыхание этой женщины, которая лежала с ним рядом и не подозревала ни о чем, вызывало в нем отвращение, непреодолимую тошноту, звучала как насмешка и как оскорбление.

"Я не хочу слышать оправданий, - решил Хосе. - Все это не имеет смысла. Сегодня знает один, завтра узнает весь город. Они скажут: "Хосе делит свою жену с кем попало и растит чужих детей. Как нам назвать человека столь редкой доброты? Для него нужно срочно придумать достойное имя и прибить дощечку на дверь. Не называть же его в самом деле мужчиной". Ну уж нет, я не доставлю им такой радости. Я разберусь с этим до утра - пока не проспится Аффликто и не растрезвонит на всю округу. Бог знает, кому он еще успел рассказать".

Хосе по-прежнему не ощущал своего тела, но какая-то внешняя сила усадила его на кровати, обула ноги в домашние мокасины, подтянула за голову вверх и как марионетку потащила в сторону кладовой. Там, в темном углу он нащупал мешок, туго набитый стриженной шерстью мериноса, и еще один - пустой, побольше размером. Закинул все это на плечо и, прихватив веревку, отправился обратно в спальню. Повинуясь невидимой силе, он умудрялся делать все очень тихо и потому не разбудил ни жену, ни дочь, что спала в той же комнате - под королевским балдахином с большим количеством рюш и тяжелыми кисточками по краям.

Хосе присел на самый край семейного ложа и взглянул в лицо спящей жены - худое, бледное и безмятежное. Тонкие губы скривились во сне наподобие улыбки, в которое Хосе разглядел одно только презрение. На самом же деле, это Сонора дала матери повод для радости - плотно поела после нескольких дней желудочных колик и уснула раньше обычного. Хосе не вникал в эти незначительные мелочи, составлявшие большую часть жизни его жены, и приходя под ночь после обычных своих возлияний, был уверен, что та отлично провела время без него. Ну а теперь он сжимал в руках плотно набитый, пыльный мешок и готовился спасти себя от позора. Наконец, насмотревшись вдоволь, он водрузил мешок на лицо жены, а сам навалился сверху. Летиция - так звали эту девушку, страдавшую от малокровия и выданную замуж в пятнадцать лет, - никогда не отличалась физической силой. Вот и теперь дернулась всего пару раз – будто бы для приличия – и затихла. Хосе понял, что все было кончено, и рухнул рядом. Так он лежал почти до рассвета: не шевелясь, не думая, не существуя и по-прежнему не приходя в трезвое состояние. Но заплакал ребенок – Сонора, которая проспала неприлично долго для своего возраста и теперь нуждалась в кормлении. Стараясь не замечать этот звук, Хосе заставил себя подняться и нащупал мешок, затем медленно расправил его и попытался уложить туда остывшее тело жены. Получилось не сразу, потому что руки его дрожали, и зуб не попадал на зуб от необъяснимого холода. Наконец, он связал свой груз бечевкой, стащил с кровати на пол и волоком потащил к выходу, надеясь, что никто из соседей в такую рань не увидит его. Но как только он открыл дверь, предусмотрительно запертую по возвращении, он увидел перед собой глаза ягуара. Зверь смотрел на него в упор и готовился растерзать. И самым странным было то обстоятельство, что ягуар имел человеческий облик и отдаленно напоминал Арельяхо. От неожиданности Хосе остолбенел, не имея возможности двинуться ни вперед, ни назад. Он не мог вырваться из цепких глаз Арельяхо, которые всегда обладали магнетической силой, а теперь вдобавок налились кровью и вылезли из орбит. Вены его вздулись и пульсировали на лбу и на шее, ноздри раздувались и обжигали дыханием, будто в глубине закипало жерло вулкана, и вдруг он взорвался – этот вулкан - издал дикий, оглушительный рев, от которого полопались стекла закрытых окон и весь город проснулся в мгновение ока. Проснулся и сам Хосе, который окончательно протрезвев, наконец, понял, что сотворил. И убедившись, что перед ним не зверь, а настоящий Арельяхо, что было гораздо-гораздо страшнее, он поспешил захлопнуть дверь у него перед носом, но был отброшен резким рывком, от которого дверь едва не слетела с петель.Оглушенный ударом в челюсть, Хосе корчился на полу и беззвучно стонал, пока рот его наполнялся кровью от выбитых зубов.

– Где твоя жена? – тихо спросил Арельяхо, возвышаясь над ним.

– Подонок, ты выбил мне зубы... – от боли Хосе осмелел.

- Где твоя жена? Спрашиваю в последний раз, и если ты не ответишь, умирать будешь долго и мучительно.

- Так значит, все это правда? Ждал ее утром и не дождался, вонючая  псина? Захочешь увидеть снова – отправляйся к дьяволу вслед за ней.

Хосе вдруг изогнулся, изображая приступ боли, и выхватил из-за пояса короткий кинжал, который недолго думая метнул в Арельяхо. Тот чудом увернулся, а нож вонзился в стену.

- Что в мешке? – продолжал он, сдерживая гнев и становясь все бледнее.

- А ты сам посмотри. Тебе понравится.

Но Арельяхо не стал смотреть. Он подошел к стене, из которой торчал кинжал, вырвал его и направился к Хосе.

- Что? Что ты собираешься делать? Помогите!!

Никто из соседей не спал в этот миг, но никому из них не пришло в голову откликнуться на этот пронзительный крик и прийти бедняге на помощь. Во-первых, все знали, что в доме орудует Арельяхо, а вставать у него на пути не хотелось ни одному здравомыслящему человеку. А во-вторых, ночью в заброшенном сливовом саду на окраине города нашли повешенным еще одного бедолагу – Аффликто. Старый сплетник давно хотел свести счеты с жизнью, но и врагов у него было немало. Его грязный язык разрушил столько благочестивых семей и опорочил стольких честных людей, что на этот раз никто не сомневался, - это было именно убийство. Кроме того, под ногами повешенного валялась его любимая трубка, которую тот, очевидно, выронил в самый последний момент. Примерно в это же время недалеко от сада заметили Арельяхо, который нес намотанным на руку кусок длинной холщовой веревки. И вот теперь что-то потребовалось ему от Хосе, одного из немногих приятелей Аффликто. Но подробности этой загадочной истории горожане предпочли бы узнать из газет – пусть даже месяц спустя – нежели принять в ней участие лично.

Долго ждать не пришлось - сюжет кровавой драмы разлетелся по городу в тот же день, и любой встречный с готовностью мог рассказать, как Хосе – человек пьющий, нервозный и оттого еще более мнительный – из ревности убил собственную жену. И приревновал не к кому-нибудь, а к Арельяхо, которого считали – ни больше ни меньше – хранителем их семьи. Этот чудак поверил навету Аффликто, несмотря на его, мягко говоря, сомнительную репутацию грязного сплетника с больной фантазией. Говорили, что Арельяхо каким-то образом узнал об этом разговоре, но вот трагедию предотвратить не смог. Вернее, смог лишь наполовину. Ведь убив жену, Хосе почти наверняка не пощадил бы и маленькую Сонору, которая в его растерзанном пьяном сознании стала плодом супружеской измены. Явившись поутру в его дом, Арельяхо понял, что опоздал и пытался добиться признания, но и сам едва не был убит. Обороняясь, он заколол Хосе – пятью ударами в живот, а потом повесил на том же дереве, где висел Аффликто. Когда обо всем стало известно, он строго запретил прикасаться к этим двумя и предавать земле по христианскому обряду. Мать Соноры, напротив, была удостоена величайших почестей и похоронена с большой помпой в пределе главного городского храма, и каждое воскресенье в ее честь проводили службу, на которую собирался весь город.

Самые знатные семьи выразили желание взять Сонору на воспитание, но Арельяхо – как ее опекун и защитник – остановил выбор на семье епископа Каудильо. Его супруга была бездетна, и потому Сонора дом принесла в их дом неподдельную человеческую радость, а не какую-то сомнительную честь – вещь весьма опасную, как стало понятно после смерти Хосе. У епископа Сонора прожила безмятежных пятнадцать лет, пока, наконец, не проявилась в ней та самая тяга к танцам, обнаруженная в зачатке у ее бесхребетного отца. Не в пример ему Сонора оказалась тверда в своем увлечении, что сулило ей многие беды.

***

Впервые странное смятение охватило Сонору во время воскресной молитвы, когда в приоткрытые двери храма врывался запах цветущего жасмина и миндаля. Сначала она поймала себя на мысли, что совсем не слушает песнопений и не пытается разобрать слов, как делала обычно, а затем ноги ее свело нестерпимой судорогой. Чтобы справиться с болью, ей пришлось встать и обратить на себя всеобщее внимание. Со всех сторон зашипели и замахали руками, и растерянная Сонора, поклонившись, выбежала из храма – вся красная от стыда. В городе уже никто и не помнил, что в этом храме была похоронена ее мать, не помнил жуткой кровавой истории, случившейся здесь пятнадцать лет тому назад, не помнил даже грозного Арельяхо, который с тех пор вел образ жизни тихий и незаметный.

О прежних временах напоминали только два скелета в заброшенном сливовом саду. Говорили, что это разбойники, преданные народному суду за страшное преступление и проклятые до скончания веков. Их имен не знала даже Сонора, считавшая своим настоящим отцом епископа Каудильо – человека благостного, но чересчур ревностного в своем служении. От жены и дочери он требовал скромности и безропотного послушания. В его глазах это было высшей добродетелью. И если Сонора смеялась слишком громко или бегала слишком резво, то непременно получала за это выговор. Но на беду епископа Каудильо его приемная дочь страдала от тяжелой, неизлечимой болезни – юношеского склероза – и мгновенно забывала обо всем, о чем ей помнить не хотелось. Это были в том числе навязанные убеждения, старые догмы, строгие правила и чувство стыда – о нем она забывала с превеликим удовольствием.

Вот и теперь, подставив лицо солнцу и вдыхая аромат жасмина, она ощущала как трепещет от радости ее свободолюбивое детское сердце. Как сильно гудели в тот миг ее ноги – от колен до кончиков пальцев! Как хотелось ей разбежаться, набрать воздуха в грудь и, оттолкнувшись изо всех сил, подпрыгнуть повыше и, помогая себе руками, оторваться от земли и прошагать по густому воздуху над раскаленными крышами. Вприпрыжку ноги несли ее за город – туда, где было еще больше цветущих деревьев, туда, где раскинулся забытый всеми старый сливовый сад. Но нет, то были не деревья – пышные розовые облака, что разлетались тысячей лепестков от малейшего дуновения ветра, и все вокруг было покрыто этими лепестками как кружевом, и даже травы не было видно. Сонора глядела на это диво через трещину в старом заборе и боялась дышать, чтобы не проснуться. Как смели они предать это место забвению, заколотить забором как старое кладбище? Ведь это грешно и бессовестно – ставить крест на том, что могло бы служить источником радости. Сонора не желала помнить о городских суевериях и о том, что когда-то здесь обитали злодеи. Забыто – значит, и не было вовсе.

Нащупав в заборе самую хилую доску, она вцепилась в нее руками и без особых усилий сорвала с единственного гвоздя. Дальше дело было за малым – пролезть через дыру в ненавистном заборе и нырнуть в океан из розовых лепестков. Полежав немного, уткнувшись в него лицом, Сонора принялась изучать территорию. Деревьев здесь было страсть как много – и одно красивее другого. В это время слива уже отцветала, и дождь из цветов шел не переставая, покрывая голову и плечи Соноры и приводя ее в безудержный восторг. Тогда-то и взыграла в ней память предков. Тогда-то и проявилась в ней в первый раз та самая тяга к танцам, обнаруженная однажды у ее отца и сулившая ей столько бед. Она и сама не заметила, как ноги подхватили ее и закружили в вихре посреди опадающих деревьев заброшенного сада, как руки начали отбивать ритм на воображаемом бубне, а губы – напевать слова неведомой песни. Сонора знала, что никто не увидит ее, не осудит и не сочтет легкомысленной, и впервые была абсолютно счастлива. Но вдруг ее тихий танец прервал странный треск, будто бы кто-то пытался пролезть через забор вслед за ней. Но нет – вокруг не было ни души. Сонора замерла и, сделав осторожный шаг в сторону, услышала точно такой же треск. А взглянув под ноги – вскрикнула от ужаса. Там, припорошенные цветами, лежали человеческие кости.

Сонора дрожала, но поборов страх любопытством, решила изучить находку. Это были два скелета, совсем уже обветшалых и рассыпАвшихся в прах. В высокой траве, под покрывалом из лепестков, она нащупала также тяжелую сухую ветку, которая, очевидно, сломалась под грузом прожитых лет. И вот так диво – какой-то чудак привязал к этой ветке две длинных веревки. Зачем? Видимо, хотел сделать качели. Сонора остановилась на этой версии как на самой симпатичной и не стала искать объяснения костям, так некстати попавшимся ей под ноги. И если бы кто-то в тот миг сказал ей, что она танцевала на костях своих предков, она сочла бы его сумасшедшим и немедленно предала забвению.

Примерно в это же время на другом конце города епископ Каудильо изогнулся от резкой боли - будто кто-то выстрелил ему в бок, но почему-то не убил. Он понимал, что проклятая печень скоро сведет его в могилу и малодушно торопил этот день. Жизнь, мерзкая старуха, становилась все более желчной и паскудной, особенно по ночам, когда его сон тот и дело прерывался самым отвратительным образом - от едкого привкуса гари или, в худшем случае, обожженного металла.

"Я покрываюсь ржавчиной, как бесполезный кусок железа", - думал епископ Каудильо и переворачивался на другой, не простреленный циррозом бок.

Этой ночью, пропахшей первыми цветами жасмина, у него был еще один повод для бессонницы. Его несносная дочь снова пропала неизвестно куда, и вот уже сутки никто в городе не видео ее. Не то чтобы он беспокоился за Сонору - с ее непокорным нравом такое случалось частенько, тем более в июне, а уличных бандитов в этих краях не видели со времен ее рождения. Что волновало его до глубины души и приводило в такое неимоверное бешенство, что он забывал даже о боли, так это окончательная и бесповоротная потеря власти на тем, кто - единственный в этом мире - должен был безропотно и безраздельно принадлежать ему, - над его ребенком. По его твердому убеждению, только в этом и заключался смысл существования всех на свете детей - и родных, и приемных. О том, что Сонора была из второй категории, епископ не забывал ни на минуту, хотя со стороны и казался идеальным отцом. Только однажды, когда девчонка, бегая за голубями по площади перед храмом, споткнулась о камни и подвернулась ногу на глазах у его прихожан, а юбка ее задралась, обнажив разодранное колено, епископ покраснел до корней плешивых волос и проговорил сквозь зубы: "Нет, никогда эта оборванка не оценит того, что я для нее сделал". Несмотря на все проказы Соноры, он никогда не поднимал руки на приемную дочь, но скольких трудов ему это стоило, какой силы воли!

Нет, умереть сейчас для епископа было бы очень обидно. Совсем немного оставалось до завершения главного труда его жизни - многотомной энциклопедии "Великая война". Он посвятил ее древней и непостижимой науке управления собственным гневом. Этот грех епископ искренне считал самым страшным из всех смертных грехов, искренне ненавидел в самом себе и в других, но несмотря на все труды умственные и физические, так и не смог до конца истребить. Он побеждал его смирением и аскезой, философией и классической музыкой, держал строгие обеты, прибегал даже к самобичеванию, но к его удивлению все это имело обратный эффект - с каждым годом он все больше ненавидел жизнь, и малейший пустяк мог привести его в бешенство. Вот и сейчас - входная дверь скрипнула, и все сжалось внутри него. Звук был тишайший, еле уловимый, но слух его обострили бессонница и раздражение. Вмиг он забыл обо всем, что было написано в его многотомной энциклопедии, и устремился по лестнице вниз - готовый растерзать дочь, что надеялась незаметно прошмыгнуть в свою комнату.

Когда епископ замаячил в пролете второго этажа - с бледным, искривленным судорогой лицом, Сонора не посмела сделать больше ни шагу - так и замерла в дверях. Но на лице ее - спокойном и радостном - вместо страха трепетало любопытство.

- Здравствуй, отец, - сказала она совсем уже взрослым, уверенным голосом и улыбнулась. Он и впрямь не имел над ней никакой власти. Епископ молча смотрел на нее, приближаясь как привидение. Наконец, остановился напротив, глядя сверху вниз тяжелым, гнетущим взглядом, сжимая за спиной дрожащие руки. Если бы не сжимал, если бы отпустил хотя бы на долю секунды, то - можно поклясться - сразу нарушил бы свой главный обет и залепил этой негоднице такую пощечину, что от той не осталось бы мокрого места. Но Сонора улыбалась, и с этим ничего нельзя было сделать. И что еще хуже - вдруг протянула из-за спины ветку цветущей сливы.

- Отец, теперь я знаю, чему хочу посвятить свою жизнь, - сказала она, как ни в чем не бывало.

Епископ Каудильо опешил и не нашел ничего лучше, чем спросить: "Чему же?"

- Я хочу танцевать, - с готовностью ответила Сонора.

- Вот так диво. В этом городе никто не танцевал уже лет пятнадцать - с того неимоверно жаркого лета, что никак не хотело уступать место зиме. Днем люди прятались от жары, а ночью - вместо того, чтобы спать, - отправлялись на площадь, чтобы насладиться прохладой. Тогда-то все и началось... И также быстро закончилось. Танцы не доведут тебя до добра, деточка. Они отвлекают от гораздо более важных вещей.

- Что же может быть важнее?

- Как что? Молитва, праведный труд, обуздание греховных помыслов. Путь к Господу не бывает легким, и в жизни - увы - мало место веселью.

- Я не хочу веселиться. Я хочу радоваться. Когда я танцую - я радуюсь, что же в этом дурного?

- Сонора, бесценная моя дочь, ты пока очень и очень глупа. Ты совершаешь много опрометчивых поступков, и годы спустя будешь о них горько жалеть. И хотя Господь, скорее всего, не позволит мне это увидеть, мне хотелось бы предостеречь тебя сейчас - пока у нас еще есть такая возможность. Не все будут добры к тебе так, как я, - епископ, наконец, нашел в себе силы разжать руки, не ударив Сонору. Он был преисполнен гордости, одержав очередную грандиозную победу над собой.

Как уже не раз было сказано и не раз еще повторится, Сонора проявила невиданную твердость в своем намерении вести образ жизни легкий и безответственный. Это значило - радоваться любой пустяковой безделице, танцевать в ритме жизненных бурь, веселить унылых и опустившихся тунеядцев и безмерно раздражать своего отца-грехоборника. Раздражение порождал в нем подавленный гнев, он тихо бурлил и перегнивал в колодце его души, испуская зловонные, ядовитые испарения. Борьбой и преодолением силен человек, думал епископ Каудильо, не подозревая, что губит в себе ростки самой жизни, лучшее, что вообще могло зародиться в нем. Он слишком резво брался судить и слишком быстро рубил с плеча, не задаваясь вопросом, а кто вообще дал ему это право - заклеймить гнев главным врагом человечества? История с Арельяхо не научила его ничему и забылась как страшный сон - до поры до времени.

***

Кого переполняет жизнь - тем вечно не до сна, и в комнате Соноры по ночам то и дело горел свет. Она жгла так много свечей, что в конце концов истратила все домашние запасы и незаметно от отца начала воровать свечи в храме - лишь бы не остаться в полной темноте в часы душевного волнения. Она связалась с цыганами, что жили в небольшом анклаве на западе города. Среди их деревянных хибар пахло жаренным луком, крепко перченным мясом и хорошим настроением. Дорог в их селении не было - только узкие извилистые тропинки, словно водяные змейки прорезавшие себе путь в мягкой черной грязи - среди бойких зарослей терна, боярышника и дикой розы. Чтобы добраться здесь до ближайшего дома или выйти к зеленым бескрайним лугам, не оцарапав при этом лица и рук, нужно было обладать невиданной ловкостью и чрезвычайно гибким, тонким телом, и потому местных жителей считали лучшими во всем мире эквилибристами. Они действительно знали толк во владении собственным телом, и со времен нашествия мавров бережно хранили секреты танцевального мастерства. Это искусство цыгане считали важнейшим из всех, ведь оно приносило им золотые монеты. И любая девчонка, которой довелось родиться в этих краях, ступив из колыбели на бренную землю, училась сперва танцевать, а уж потом - ходить. Обычно это было семейным делом. Отец играл на всех известных здесь инструментах - от деревянной флейты до барабанов, обтянутых дубленной кожей, мать пела, утратив с годами гибкость, а юные дочери кормили семью, следуя за цыганским табором по всем городам и весям. Но кто владел наукой танца в совершенстве, кто был ее магистром и воплощенным божеством, живой легендой и объектом всеобщего поклонения, - так это 70-летняя Клементина. Нет, сама она уж давно не плясала и даже не передвигалась на своих двоих - в помощь ей были костыли и самодельное кресло со скрипучими колесами. Однажды, неудачно подпрыгнув во время танца, она так подвернула ногу, что восстановиться уже не смогла. Ей было тогда всего тридцать, и она твердо решила не выходить никогда замуж, не становиться обузой для других, и весь свой неуемный пыл, всю бесплодную любовь к жизни вложить в своих учеников.

Цыгане верили, что Клементина хранит тайные знания бесчисленных поколений, настолько сакральные, что даже боги разгневались на нее. Ведь что это было, если не наказание? Все девочки в цыганском селении учились у Клементины, росли под ее крылом, а потом разлетались по свету как бабочки - от города к городу, от страны к стране, от востока к западу и с юга на север, а она - оставалась. Ко всему прочему Клементина писала арабской вязью, и за это ее считали колдуньей. Этих загадочных, непостижимых символов, следующих справа налево, в этой стране уже никто и не помнил, а Клементина в каждой закорючке видела плавный взмах ноги - арабеск, поворот головы в три четверти, прыжок со взмахом пышной юбки или стремительный поворот вокруг своей оси. Арабский язык было для нее языком танца и хранителем ее старческой памяти. И вот, одним летним вечером она уже было исписала очередной альбом цитатами из поэта Аль-Мутанабби и готовилась начать новый - но не успела. В дверь постучали, и ей пришлось взяться за ненавистные костыли. Тяжело кряхтя и покрываясь испариной, она дотащила свое грузное тело до двери и приоткрыла ее. На пороге стояла тощая, белокожая девчонка с огромными, наглыми глазами и таращилась на нее.

- Вот дерьмо! Это из-за тебя я тащилась через весь дом, сотрясая стены стуком своих костылей! Ты не из наших, бледная как смерть, и лица твоего не помню. Какого черта тебе здесь нужно? А впрочем, стой... Покажи-ка ручонки... Не может быть! Ты хочешь сказать, что добралась сюда без единой царапины? Эти узкие тропы заросли терновыми кустарниками, сквозь которые ни одному чужаку не пробиться! А знаешь ли ты, что многие из них ядовиты? И одна царапина может стоить жизни? Да что же она молчит?! Смотрит во все глаза и молчит! Это невыносимо!

- Я жду, когда вы впустите меня в дом. Вы ведь госпожа Клементина? Значит, я пришла по адресу.

- Господ у нас нет, мы все люди вольные - еще со времен Реконкисты. А ну-ка!

Что-что, а руки у Клементины не утратили своей силы за все эти годы, и даже напротив, приумножили ее - благодаря костылям. Она схватила Сонору под острый локоток и, больно вывернув его, затащила ее в комнату, пропахшую табаком, мочевиной и ветхим тряпьем.

- Ну, рассказывай, кто такая? Зачем пожаловала? Только слушать тебя я буду сидя. А ты постой, постой. Молода еще... И вот что. Сними-ка одежду. Нужно осмотреть тебя хорошенько. Наши заросли коварны - и не заметишь, как ковырнет. Яд у них быстрый, кота за хвост не тянет, а мне хотелось бы дослушать тебя до конца. Пока не начала задыхаться.

Сонора послушно сняла платье и тоненькую рубашку, оставшись в чем мать родила, и вмиг покрылась мурашками от настежь открытых окон.

- Смотри-ка, и правда ни царапины. А шея? Тоже ведь нужно глянуть. Повернись спиной и подними волосы. Да, белым бело. Ну и тоща же ты, матушка, точно не из наших краев. Не побираться ли часом пришла? Ты смотри, такого у нас не любят, это ремесло цыганское и дорожку перебегать не смей.

- Я пришла, чтобы вы научили меня танцевать.

Клементина смерила ее взглядом и потянулась за трубкой.

- Ты не стой, как мумия, одевайся. И рассказывай заодно, какой идиот пустил обо мне этот слух. Ты разве не видишь своими зоркими кошачьими глазками, что сидящая перед тобой старуха скорее развалится на сотни трухлявых частей, чем научит кого-нибудь танцевать? А издеваться над собственной немощью я никому не позволю. Поэтому лучше тебе убраться подобру-поздорову, пока не спустила на тебя собак. У меня их шестеро, и все не ели со вчерашнего дня. Они любым костям будут рады.

- Все цыгане только о тебе и говорят. В нашем городе они продают снедь и разноцветные бусы, а еще ядовитых лягушек и лекарство от слепоты, но как только из их палаток доносятся звуки бубна, имя "Клементина" звучит в такт с ними, как знакомая каждому с детства народная песня. Я хотела научиться танцевать, и цыгане указали на тебя.

- Не из того ли ты города, в котором уже пятнадцать лет никто не танцует, потому что в прошлый раз все закончилось слишком плохо?

- Да, мой отец часто вспоминает об этом в качестве назидания, будто бы я не должна даже помышлять о танцах.

Клементина становилась все бледнее и с трудом извлекала из себя каждое слово.

- А как зовут твоего отца, милая?

- Епископ Каудильо - самый ревностный и богобоязненный из всех епископов в нашей стране, а уж в городе он и вовсе слывет величайшим праведником в истории.

- Только не говори мне, прекрасная луноликая Сонора, что это тот самый город, которым вот уже много лет негласно правит великий грозный Арельяхо?! - глаза Клементины наполнились благоговейным ужасом, причины которого Сонора понять не могла. Имя Арельяхо она слышала впервые в жизни, ведь за все это время она ни разу не нуждалась в защите и покровительстве.

- Клянусь вам, почтенная Клементина, что не знаю никакого Арель... Арекильо, и что власть в нашем городе устроена настолько мудро, что он вообще не нуждается ни в каком правителе, кроме Отца небесного. Все жители в нем живут душа в душу - не считая будничных ссор, мелких склок и площадной брани... да пары-тройки пьяных драк за день. Но чтобы хоть кто-то из горожан решился убить или ограбить ближнего - такого вовек не бывало, да и чужаки носа не кажут в наши края.

- Ха-ха! Так вот знай же, дитя мое, что причина этого благоденствия - и есть Арельяхо, свирепый зверь и темный ангел огромной разрушительной силы! Его имя живет в легендах и лет ему - миллионы! И если сейчас он дремлет, то лишь потому, что еще не пришло его время, о прекрасная Сонора.

- Славно, замечательно, я очень люблю всякого рода легенды, но совсем не за этим пожаловала я к вам. Мне бы хотелось...

- Все что угодно! Радость, красота моя, хочешь танцевать - только свистни, щелкни пальцами и я тут как тут. Ты будешь мне родной дочерью. Мой дом - твой дом. Мои знания - твои знания. Да что же я сижу, пустомеля! Ты, наверное, голодна? Сейчас будет тебе ужин из сочных перепелов и спелых томатов, а потом мы с тобой выпьем вишневой настойки. А завтра - с новыми силами - начнем наши уроки. Как ты на это посмотришь?

Больших трудов стоило Соноре объяснить ее новой наставнице, что жить у нее постоянно она не сможет. Сговорились на ежевечерних занятиях - в предзакатный час, после ужина, когда епископ Каудильо отправлялся спать. От любой платы Клементина, конечно же, отказалась, и в дорогу всучила Соноре тяжелую, золотую баночку с целебным кремом - на тот случай, если она все же оцарапает свои ручки в зарослях ядовитого терна, что охранял цыганское селенье от непрошеных гостей. Но та ни разу не оцарапала.

Следующим вечером, сидя у причитающего камина, Клементина подливала себе терпкой густой, как кровь, и приторно сладкой вишневой настойки и так говорила своей ученице:

- Зачем ты пожаловала, моя дорогая? Отчего не сиделось тебе на месте - в безмятежном покое и благоденствии? Искусство мое хранит многие тайны и, клянусь, способно и мертвеца поднять из могилы, но тому, кто владеет им, не видать легкой судьбы. С тех пор, как мой народ взял в руки бубен и подчинил свою жизнь его ритму, он был обречен на вечные скитания. Держу пари, что и терновые ветви не защитят нас надолго от чужих глаз. Быть всюду желанной гостьей, но нигде не задерживаться надолго, скитаться от дома к дому и от города к городу, озарять все, к чему прикасаешься, светом и радостью и в конце концов быть изгнанной отовсюду... Такая судьба тебя ждет. Нет-нет, я не смею тебя отговаривать, прекрасная моя девочка, но предупредить обязана. Чуть только ноги твои начнут двигаться в такт твоему сердцу - все пропало, пути назад больше не будет. Коли прослывешь в народе плясуньей, вмиг ощутишь на себе всю его истинную натуру - и уж тогда... дай Бог, чтобы рядом с тобой оказался достойный защитник. А во всем мире я знаю лишь одного кандидата на эту роль.

Сонора была уверена, что не нуждается ни в какой защите, и поспешила ее утешить - чтобы перейти, наконец, к более важным вещам.

- Тетушка, ради всего святого! Ну какая опасность может таиться в таком изящном и беззаботном искусстве? Мы будем веселить людей, мы будем радовать их! Озарять их жизнь яркими красками, зажигать их души как звезды на безбрежном небосводе! И они, уж конечно, будут нам благодарны, они полюбят нас безгранично, безмерно - как никогда никого не любили! Уверена - они даже не подозревают, что могут так любить, что внутри у них таится столько нежности и тепла! И мы дадим ему волю, выпустим на свободу из плена умственных омрачений! Нет, разве можно ненавидеть того, благодаря кому расцветает твоя душа? Ты, конечно, мудрее всех седых мудрецов, но сейчас говоришь сущие глупости. Вот увидишь!

- Просто я живу на свете достаточно долго, чтобы усвоить его уроки, и слишком мало, чтобы забыть их. Но для тебя, дорогая Сонора, судьба приготовила особенные уроки - изучить их тебе предстоит самой, даже если они - в силу своей горечи - ненадолго останутся в твоей своенравной памяти.

К Соноре вмиг вернулась серьезность - о чудесных свойствах ее памяти Клементина знать никак не могла. Неужели старая цыганка читала ее, как книгу, и притом - крайне бесхитростную? Это было обидно, и Сонора нахмурилась, свернулась наподобие ежа. Камин напоминал ей беззубую пасть дракона, который зевал от скуки вместо того, чтобы спалить весь дом вместе с его обитателями. Милосердно, но глупо. Какой же он после этого дракон? Так, цепной пес в грозном обличии - съел уголек и сидит, потрескивает, виляет огненным хвостом.

- Я запоминаю только то, что хочу помнить, и обещаю, что твоих уроков я не забуду. Кстати, когда они начнутся? Чувствую, ноги опять свело нестерпимой судорогой.

- Изволь, упрямая Сонора, сначала выбрать, что тебе более по душе - раскаленные угли, терновые иглы или, быть может, битое стекло? - с этими словами она разбила бутылку из-под настойки об угол камина и приказала Соноре собрать стекла в большой плоский таз из-под молока.

- Теперь можешь принести из сада камень потяжелее и растолочь эти осколки так мелко, насколько хватит сил. Старайся - ведь это в твоих интересах.

Сонора смотрела на нее с недоумением и по строгому бескомпромиссному тону наставницы понимала - учеба началась в эту самую секунду.

Стекла, на которых оставались еще сладкие вишневые капли, нехотя и скрипом поддавались воздействию камня. Нежные руки Соноры быстро устали и покрылись мозолями, так и не добившись внушительного успеха. А Клементина только посмеивалась в сторонку. Конечно, она лукавила, - битое стекло, даже будучи перетертым в пыль, сохраняло свою горькую природу и было способно ранить при малейшем прикосновении к нему. Вся эта коварная затея преследовала одну цель - проверить, насколько легкомысленно к ней отнесется новая ученица. Чтобы научиться танцевать действительно хорошо, этой своенравной гордячке предстояло ощутить на себе всю горечь и соль жизненной правды. И, прежде всего, ей суждено было сотню раз пожалеть о своем легкомыслии.

- Что же ты остановилась? - воскликнула Клементина, старательно делая вид, что дремлет и просыпается время от времени. Сонора сидела у ее ног, склонившись над битым стеклом и смотрела на свои руки тупым, отрешенным взглядом. На них не было живого места, они горели и кровоточили, и удержать ими камень было уже решительно невозможно. - Ну, ничего не поделаешь, будем работать с тем, что есть.

Клементина вздохнула понимающе и с долей искреннего сочувствия, но хитрый огонек еще ярче разгорелся в ее старчески мутных глазах. Булыжник со следами крови так и остался лежать на куче осколков, каждый из которых все еще был размером с крупную вишню и благоухал предательски сладко. С поразительной ловкостью сонная Клементина подхватила корыто за край и опрокинула его прямо под ноги Соноре, не дав ей опомниться и отвести взгляда от своих окровавленных рук.

- Ну что ж, теперь пусть руки твои отдохнут, а ноги поработают. Хочу посмотреть, что ты умеешь. Так будет понятно, чему тебя нужно учить.

- Ничего не понимаю, тетушка, не хочешь ли, чтобы я для начала подмела пол, а уж потом...

- Нет-нет, ни в коем случае! Ты ведь хочешь стать хорошей плясуньей? Тогда тебе нужно научиться танцевать на том, на чем не танцуют другие. А тут, как ни крути, нужны кое-какие задатки... Вот я и хочу взглянуть, как ты справишься. Хочешь танцевать, так танцуй! Или проваливай! - Клементина устало откинулась на спину и сделала вид, что ее клонит в сон, только что не захрапела.

Сонора встала с большим трудом и поняла, что еле держится на ногах, но даже не оглянулась в сторону двери. Первый же шаг на битом стекле оставил глубокий порез на ее ступне, но она не подала виду ни криком, ни выражением лица. Она старалась не думать о боли и о том, сколько дней не сможет ходить. Ей было дурно, мутно и все плыло перед глазами в каком-то пьяном мареве. Вот было бы чудно совсем не иметь веса и парить над землей, не касаясь земли! Но земля врезалась ей в ноги десятками острых когтей, обжигала безжалостной болью и жадно пила ее кровь, как бы она не стремилась наверх, как бы не размахивала руками и как бы не пыталась обмануть природу - порхая невесомо и беззвучно, подобно перышку. Комната кружилась вокруг нее в безумном вихре и, наконец, накренилась, поплыла куда-то в бок - свалив стены и потолок в одну кучу вместе с ее замутненным сознанием, а кто-то тем временем погасил свет.

Потом в темноте зазвучал голос, - смутно знакомый и обволакивающий - и Сонора ухватилась за него всем сознанием, чтобы выбраться из мучительного забытья.

- Когда рожденный заново человек делает первые шаги в этом мире, он всегда падает с ног, дорогая моя. Это вполне нормально. Теперь ты можешь сказать с уверенностью, что пережила второе рождение - процесс болезненный и малоприятный, но куда более важный, чем первое - из утробы матери. Нет-нет, не спеши подниматься, иначе вновь закружится голова. Я сделала твоим израненным ножкам целебный компресс из толченых, крепко заваренных трав, и теперь ему нужно дать время. Одно стекло так глубоко врезалось в твою ступню, что его пришлось вытаскивать раскаленными щипцами. Благо ты уже отключилась и была неспособна воспринимать боль... Зато теперь я могу сказать точно - ты умеешь твердо стоять на своем, чего бы тебе это ни стоило. На-ка вот, выпей, это придаст тебе сил.

Сонора лежала укутанной в одеяло, как в тот самый день встречи с Арельяхо, когда родители вынесли ее новорожденную на главную площадь города, и утопала головой в ворохе из подушек. Неохотно и с большим трудом она оторвала голову от одной из них и прикоснулась губами к поданной кружке, от которой пахло смолой и свежими опилками. На вкус темный отвар оказался склизким, тягучим и горьким, и чтобы проглотить его, требовались большое мужество и недюжинная сила воли.

- Ну-ну, не хмурься и не вздумай опрокинуть все это на себя, - сказала Клементина, ловко и как раз вовремя выхватывая кружку из слабых, дрожащих рук своей ученицы.

- Сколько времени прошло?

- Гораздо меньше, чем могло показаться. Всего два дня.

- Какой кошмар! Меня, наверное, ищет весь город! - Сонора подскочила на кровати, но нестерпимая боль тут же пронзила все ее тело и заставила умерить свой пыл. - Еще никогда не доводилось мне отлучаться из дома на такой долгий срок. Отец никогда мне этого не простит...

- Испытывать вину за чувства других людей - благородное, но очень глупое занятие. Тем более, когда речь идет людях, которые нас не любят.... А таких, к сожалению, большинство.

- Да как же это... Чтобы родной отец...

- Те, кто любит нас по-настоящему, не внушает нам чувства вины, а тем более страха, - ведь от них не надо защищаться. А ты, как я вижу, изрядно напугана.

- Я всего лишь не хочу причинять им всем беспокойство, только и всего...

- Тот, кто действительно беспокоится о тебе, будет рад, если ты выйдешь отсюда живой и невредимой, когда бы это ни случилось. А впрочем, можешь идти прямо сейчас -  но тогда и не вздумай возвращаться. Если ты хочешь научиться танцевать действительно хорошо, тебе придется отложить на время все другие занятия.

Сонора была слишком слаба, чтобы спорить, и приняла этот хитрый ультиматум как должное.

***

На следующий день Клементина учила ее танцевать на раскаленных углях. Это было менее больно, чем на битом стекле, и оттого гораздо более сложно - ведь танец приходилось продолжать, не смотря на ожоги и волдыри, да к тому же на всеобщее обозрение. Поздним вечером цыгане разожгли костры недалеко от дома Клементины и уселись кругом под апельсиновыми деревьями, чтобы посмотреть на новую ученицу. Один из них - одноглазый рыжий детина - выгребал красные угли из шипящей походной жаровни, которую притащили сюда на колесах как троянского коня. Очень скоро углями покрылась вся площадка, приготовленная для танца Соноры, и цыгане свистом и улюлюканьем торопили ее приступить к делу, пока не остыли ни угли, ни зрители. На Сонору каждый из них смотрел с нетерпением и азартом охотника, только что затянувшего свой силок, - лучшее, на что мог рассчитывать здесь чужак. Могли бы и вовсе забить камнями, но таков был авторитет Клементины, что одно ее слово могло служить залогом жизни и свободы даже для самого отъявленного глупца.

Но вдруг все звуки стихли, и беспорядочная болтовня прекратилась, стих даже шепот, робко призывающий взглянуть на диво - бледную, почти прозрачную, изможденную девочку, что сняла обувь со своих тонких и длинных ступней, и не замечая толпы, двигалась прямо к металлическому помосту, на котором жадно шипели еще не остывшие угли. Что она видела в тот момент, о чем размышляла? Трудно было сказать. Решимость ее имела необъяснимую и оттого еще более пугающую природу, и всеобщая тишина была подтверждением этого страха. Цыгане, среди которых были сплошь циркачи и отъявленные бандиты, могли поклясться, что никто до сих пор не внушал им подобного чувства, никто не заставлял умолкнуть одним своим видом, вмиг забыть обо всем и обратиться в одно сплошное зрение. Сполохи пламени отражались в их непроглядно-черных, застывших глаза, которые становились все больше с каждой минутой.

Когда Сонора шагнула на помост, детина рядом с жаровней швырнул ей под ноги порцию свежих углей. И хотя он продолжал крепко сжимать лопату, в этот миг его грубые красные ладони, задушившие не одного быка, покрылись подлой испариной, и отнюдь не жара была тому причиной. Наконец, перед публикой показалась сама Клементина, которую вынесли под руки два дюжих молодых парня. Ее пышный праздничный наряд и широкополая шляпа с белой вуалью говорили о значимости момента.

- Дорогие братья! Благородные воры, ночные разбойники и самые преданные дети Солнца! Больше всего на свете мы любим золото. Мы режем за него глотки, сворачиваем шеи нашим врагам, выворачиваем карманы праведников и вешаем проходимцев с большой дороги. Но сегодня, дорогие мои друзья, я хочу напомнить о том, что мы всегда ценили не только выше золота, но и выше самой жизни. Свобода - скажете вы? О нет, если бы все было так просто! Свободу вы давно продали за старый грошовый медяк, пропили в вонючих загонах с животными, что носят костюмы и шляпы, выдавая себя за людей. Свобода давным-давно махнула на вас рукой, отдала черту на растерзание, потому что, сказать по правде, таких конченых шлюх, как вы, не найти даже в самом дешевом борделе Санта-Клары... А любой безносый моряк расскажет вам, что это за место. Я говорю не о свободе, о которой никто из нас, положа руку на сердце, не имеет ни малейшего представления. Я говорю о том, что не смотря на всю нашу низость, лживость и пошлость, на всю продажность и презренное раболепие, на всю животную глупость и убожество существования, испокон веков заставляет нас танцевать. Мы всегда думали, что это золотые монеты - жалкий придаток к тому, что удается добыть грабежом, разбоем и лицедейством. Да, признаться, и я под старость лет потеряла веру в людей. Бывало, проснешься ночью в обоссанных простынях и думаешь - а не пора ли мне подыхать? Слишком уж долгий выдался праздник жизни. Однажды решила твердо - полосну битой бутылкой по запястью, и дело с концом, только сначала ее непременно нужно выпить до дна. Даже смерть - не повод отказываться от хорошей настойки. Выхлебала половину, разлеглась на диване и слышу: тук-тук. Вот же скотство! И сдохнуть не дадут спокойно. Открываю - и кто бы вы думали? Эта негодница, тощий крысеныш. Танцевать, говорит, хочу. Тетушка, научи. Ведь вы, цыгане, только этим и занимаетесь и живете себе припеваючи. Делать нечего, пришлось учить уму-разуму, пока еще на ноги ступать может. А сегодня пришло время явить вам мою новую ученицу. И не видать мне Господа как своих ушей, если эта мерзавка не станет лучшей из них.

Взгляды мужчин обжигали Сонору сильнее, чем раскаленные угли, и большого труда стоило ей побороть смущение, придать движениям привычную свободу и легкость. Она старалась не смотреть в сторону жадных зрителей и лишь по звуку определила, когда кто-то бросил в ее сторону звонкий бубен. Он приземлился прямо к ее ногам и, наклонившись за ним, плясунья задержалась на месте чуть дольше обычного. Тут же запахло паленым мясом, и она подскочила так неуклюже, что толпа взорвалась безудержным хохотом. Соноре это пришлось на руку - она научилась справляться с сиюминутной болью, откладывая страдания на потом, а теперь, когда тягостное внимание, наконец, рассеялось, уже ничто не мешало ей продолжать свой танец. Она представляла, что танцует посреди цветущих сливовых деревьев, и под ногами - покрывало из нежных розовых лепестков, только бубен теперь не выдуманный, а настоящий.

К тому времени, когда костры были залиты водой, Сонора стала родной среди цыган, и каждая уважаемая семья была готова принять ее в своем доме. Но она отвечала вежливо и непреклонно, что она здесь лишь мимолетная гостья, как, впрочем, и во многих других местах. И цыганам оставалось лишь обреченно вздыхать о том, что лучшие гости, увы, никогда не задерживаются надолго.

***

В одной руке Клементина держала свечу, другой - вела за собой Сонору. Они долго и  с большим трудом спускались по витой лестнице вниз - туда, где в приличных домах обычно располагается погреб. Наконец, звеня ключами, Клементина отворила хлипкую дверь и, пропуская свою ученицу вперед, сказала "входи". Взору открылась крохотная, несуразная комнатушка, пропахшая сыростью и освещенная тусклым зеленоватым светом. Сие помещение было обставлено крайне нелепо - у стен теснились покосившиеся шкафы без единой створки, но с большим количеством разнообразных полок, каждая из которых пыталась уехать куда-то вбок, и, кажется, из последних сил держала на себе целую армию пыльных склянок. Они стояли рядком, как новобранцы, - стеклянная грудь колесом - и терпеливо ждали очереди вступить в бой. Переводя взгляд с одной банки на другую, Сонора то морщилась и кривилась от отвращения, то вскрикивала от неожиданности, то вовсе хотела бежать со всех ног - подальше от своей чудаковатой наставницы. Лишь малая часть увиденного осталась в ее прихотливой памяти, остальное же было столь отвратительно, что она забывала об этом, как только переводила взгляд. Сушеные скорпионы, каракатицы и крылья птиц, змеиная кожа и панцири черепах, медвежьи лапы, кривые желтые когти - жесткие, как бивни слона, зубы из пасти неизвестного хищника, на которых виднелась еще засохшая кровь - след давно позабытого убийства. Были здесь и скелеты миниатюрных рыб, и плавники всех форм и оттенков, и застывшие в желтом растворе навечно открытые глаза - невесть что видевшие в последний миг. На склянке с отрезанным скрюченным пальцем память Соноры исполнила свой любимый трюк и переместилась на полку с более гуманными объектами - из мира ботаники.

- Эту коллекцию я собирала всю свою жизнь - в свободное от преподавания время, - сказала Клементина, которая внезапно оказалась совсем близко, - Жизнь, моя дорогая, полна не только прекрасных вещей, но и, прямо скажем, весьма отвратительных. Мерзкого, гадкого и неприглядного в ней гораздо-гораздо больше. Оно повсюду - куда ни посмотрит глаз. Низменное - основа существования, из грязи мы вышли и в грязь обратимся. Что может быть более гадким и отвратительным, по сути своей, чем процесс совокупления мужчины и женщины? Что может быть более грязным и неприглядным, чем появление человека на свет в родовых муках? И если мы разберем живой, цельный организм на части, то каждую из них едва ли сможем смотреть без тошноты, и даже цельное, каким бы прекрасным созданием оно не являлось, внушает нам смертный ужас - чуть только его покинет душа.

- Мне нехорошо - дурно и нечем дышать, будто кто-то притащил сюда покойника и заставил с ним целоваться... впрямь как на похоронах у моего дядюшки - цветочки приторно-желтые, рубашка белая, лица елейно-скорбные и смерть, смерть, смерть кругом - в обнимку с жизнью... вот где ужас такой, что берет за горло и отнимаются руки и ноги! Зачем ты привела меня в эту жуткую комнату? Искусство танца, как мне казалось, не связано ни с одной из естественных наук. Как раз напротив - именно в танце я ищу спасение от всего того, что ты зовешь низменным и неприглядным.

- В том-то и дело, милая Сонора, что сбежать не получится ни у тебя, ни у кого бы то ни было. И чтобы научиться танцевать действительно хорошо, тебе придется с этим смириться. Все, что окружает тебя, все чем сверху донизу, от сердцевины для самых краев пропитана жизнь, должно быть топливом для твоего танца. И только когда ты научишься в самом низменном видеть Высшее, а в самом неприглядном - красоту и свет, тогда и на самой последней ступени отчаяния ты найдешь силы для радости. Мало танцевать, превозмогая боль от потерь и разочарований, и оставляя где-то внизу грубость и пошлость этого мира. Все это должно стать частью твоего танца, а иначе он будет мертв - как содержимое этих склянок... Нельзя-нельзя познать жизнь, окружив себя стеклом. Разбей же его, и пусть осколки впиваются в ноги! Впрочем... если тебе не нравится здесь, мы уйдем. Прихвати только пару-тройку баночек с самой нижней полки. Не бойся, это совсем не ежи.

Сонора взяла в руки пузатую банку, набитую скрученными колючими ветками и тут же узнала терн - тот самый кустарник, что охранял цыганское селенье от непрошеных гостей и который, по словам Клементины, мог убить одним прикосновением. Но цыганка поспешила ее успокоить.

- Это очень старый терн - я засушила его в те далекие времена, когда нам не приходилось защищаться от чужаков, и наши дороги были светлы и просторны как в Эльдорадо. Но времена изменились, люди огрубели и привыкли к узким извилистым тропам, на которых черт ногу сломит, и теперь это единственный терн в наших краях, который не представляет угрозы для жизни. Но шипы его - это страшное оружие, ведь с годами и они огрубели не меньше людских сердец. Ни в одной кузнице мира не найти шипов более острых и цепких. И скоро они тебе очень пригодятся...

- Тетушка, ради всего святого, я не буду танцевать на этих иголках! На моих ногах не найти живого места, я хожу медленнее, чем ты, живу с постоянной болью, ночью не смыкаю глаз и тороплю тот день, когда, наконец, заживут мои раны, ожоги и волдыри, а ты уже готовишь мне новое испытание? Ну уж нет, больше я не позволю над собой издеваться! Может, тебя и считают здесь лучшей танцовщицей, только вот и мои ноги чего-то да стоят!

Сонора и сама не поняла этой странной метаморфозы, но вместо смущения за свои слова ей почему-то стало легко и приятно оттого, что она наконец-то сказала правду. "А какое же это счастье, какая благодать - быть настоящей!", - думала она, готовая без оглядки покинуть опостылевший дом и забыть навсегда о своей безумной затее.

- Ну-ну, не горячись. Как ни крути, чему-то ведь ты научилась? - Клементина подмигнула ей заплывшим, слезящимся глазом и как-то вдруг подобрела, размякла. - Колючие ветви понадобятся нам для другого. Помнишь, я говорила тебе о Вечно Холодной Реке, что течет так высоко в горах, что лед на ней никогда не сходит? По большому счету, это и не река вовсе, а чрезвычайно узкое, протяженное горное озеро в окружении диких лесов и крутых обрывистых склонов. Говорят, вода в этом озере стала соленой от человеческих слез - их проливали когда-то жители той горной страны, что погибли один за другим от внезапных напастей - войн, голода и болезней. Все было точь-в-точь как у нас триста лет тому назад с той только разницей, что мы - выжили. Так вот. Сделай милость, наведайся к этой реке. На ее скорбных берегах растет редкий морозолюбивый цветок. Суставы мои расшалились, и боюсь, только он и сможет мне помочь. А терн этот и впрямь очень зол - шипы его огрубели от старости и утратили жалость к врагам, но хозяйку свою они не поранят. Возьми его с собой, и если вдруг встретишь дикого зверя или кого похуже - накинь терновую ветку ему на шею и затяни что есть сил. Главное, не теряй ни минуты, иначе - беда.

***

Никогда прежде Соноре не доводилось забираться так высоко в горы – это пугало и пленило одновременно. Она размышляла о загадочном слове «беда», сказанном Клементиной, и пыталась понять его смысл. Вот уж чего в ее жизни точно не случалось, иначе она непременно запомнила бы! Чудная наставница велела внимательно пересчитать все иголки на терновых ветках, что поместились в ее дорожный мешок. Их должно было быть не меньше пятисот – для верной победы над незримым врагом. Провожая свою ученицу в этот дальний и, судя по всему, крайне опасный путь. Клементина смеялась, и смех ее был похож на утиный гогот.

О том, кто может быть хуже дикого зверя, и чем, собственно, плох сам дикий зверь, Сонора старалась не думать. Не здесь, не сейчас, когда липкий студеный туман заползает под кожу и мешает видеть как прежде ясно. Во-первых, ничего плохого в диких зверях она не видела, а во-вторых, понимала, что в эту секунду мысли были ее главным врагом. Доверять нужно чувствам, чутью того самого дикого зверя, что спит глубоко внутри и который один, просыпаясь. спасает от любой самой страшной напасти. Она карабкалась по отвесному склону цвета запекшейся крови, и сырая мерзлая грязь падала комьями ей на лицо. Окоченевшими пальцами Сонора хваталась за сухие узловатые корни, похожие на скрюченные пальцы выжившей из ума старухи. Неизвестно зачем они впивались в жесткую полумертвую почву, пытаясь урвать напоследок скупую подачку от жизни.

Чем выше, тем холодней становилась земля и тем гуще туман. Когда ее измученные руки, наконец, нащупали пологий уступ, на который можно было взобраться и перевести дух, глаза не видели уже ничего и пробираться дальше пришлось, полагаясь на слух. В этой нетронутой тишине каждый шаг звучал оскорбительно громко. Сначала это был сухой грубый шорох, затем -– возмущенный, надломленный треск. Сонора сразу узнала его. Так на шаги отзывался лед – верный спутник воды. Значит, река, о которой вела речь Клементина, была совсем уже близко – если не под самыми ногами. Жаль только туман – не в пример темноте – не позволял глазам привыкнуть к нему. Звуки сплетались в путеводную мелодию, пока в непроглядном мареве не забрезжил крохотный огонек. А потом еще один и еще. Тусклое фосфорическое сияние, сотканное из тысяч крохотных вспышек, сделало путь ее ясным как в самый безоблачный полдень. В тот же миг под ногами ее дрогнул лед – и едва различимый треск, похожий на отзвук стрекозьих крыльев, разбудил единственного обитателя этих мест.

Безумный Могби, покрытый инеем, отделился от сторожевого камня, и направился на этот звук, тараща воспаленные невидящие бельмы. Из носа его свисала длинная черно-зеленая водоросль, а на шее бесформенной кляксой расползалось отвратительное пятно – почему-то тоже зеленоватое, видно поросшее мхом. Распространяя вокруг себя запах гнилостных испарений, Могби уведомлял о себе каждого встречного, даже если тот – подобно ему – был слеп на оба глаза. Он имел привычку говорить о своем собеседнике в третьем лице – это помогало ему сохранять надменно-презрительную дистанцию, необходимую для короткого и малоприятного разговора. А других у него не случалось. Не то чтобы Могби не испытывал чувств и не питал страстных желаний. Напротив, он был одержим. И одержимость эта в один далекий день и стала причиной его безумия. Когда-то давно, будучи молодым, энергичным, но не слишком богатым мужчиной, он услышал о несметных сокровищах Индеамоса и загорелся идеей найти неиссякаемый источник золота. Он верил, что такой источник непременно должен существовать, ведь о нем говорилось во всех индейских легендах. Он понял наверняка – тот кому посчастливится установить над ним свою власть, станет всесильным правителем мира. Ему покорятся города, страны и континенты, он подчинит себе науку и искусства, саму человеческую мысль, а истину будет выдавать черствыми ломтями – чтобы больше никто из живущих не разгадал его тайны и не посягнул на его богатства. Он взалкал даже власти над самим словом, над человеческой речью – чтобы больше никто из живущих ненароком не сболтнул ничего лишнего. Но безумие Могби заключалось даже не в его одержимости и непомерных желаниях. Все было гораздо хуже. Вот уже много лет он верил, что нашел тот самый источник, и что он находился именно там – на дне вечно холодной реки. Его ввела в заблуждение простая иллюзия, обман зрения – золотые, мерцающие огоньки, которые кружились над рекой в то время, когда там погибали живые души. Ему казалось, что золото вырывалось из-под земли всякий раз, когда какой-нибудь бедолага делал последний вздох.

Могби не пытался добыть золото – из страха, что на поверхности его легче будет украсть, но поклялся сделать все, чтобы сохранить над источником вечную власть. Любого, кто приближался к реке, он мог растерзать на месте, но потом так утомился, что придумал более быстрый способ расправы. В ночное время из-под воды, скованной льдом, доносились приглушенные звуки, похожие на сдавленные стенания, но Могби привык к ним и спокойно засыпал в своем камне под этот ненавязчивый аккомпанемент. «В конце концов, сами виноваты. Никто их сюда не звал», – говорил он себе поначалу, а потом и этот монолог прекратился. От вечной сырости в его ушах скопилось слишком много тины – она прорастала уже через нос, и судя по его затуманенному сознанию, – сплошной сетью покрывала престарелые мозги.

Разбуженный треском, Могби для верности втянул носом воздух и хищно улыбнулся, почуяв добычу. Приметив чужака, что случалось нечасто, он поступал всегда одинаковым образом. Покидал свой недвижимый пост и спешил к реке, чтобы привести в действие нехитрую, но проверенную ловушку. Могби поднимал каменный молот и одним точным удалом раскалывал тонкий слой льда вдоль всей реки – так, что незадачливый путник, каким бы осторожным и невесомым он ни был, мгновенно проваливался в эту расщелину и уходил с головой под воду. Надежд на спасение у него не было, ведь река замерзала сию же секунду. «И так будет с каждым, кто посягнет на мое золото», – говорил Могби, с упоением слушая ночные вопли несчастных, которые доносились из-подо льда и не прекращались даже после их смерти – наоборот, становились громче и жалостливей. Но в этот раз Могби не успел занести молот и даже прикоснуться к нему. На костлявой шее он ощутил нестерпимое жжение сотен терновых иголок. И если бы в его жилах еще текла кровь, она бы густым потоком обагрила заиндевевшую грудь. Но нет – ни капли крови не вытекло из него, только немного желто-зеленой желчи, и кости сухо и злобно заскрежетали друг об друга. Кто-то невидимый, заарканив, тянул его к себе, да так сильно, что это вызывало любопытство.  Могби кашлял и задыхался, как живой, волочась по земле, пока, наконец, не оказался у ног низкорослого тощего создания – поразительно теплого и поразительно энергичного. К своему пущему удивлению, Могби уловил отчетливый запах женщины и по застарелой своей привычке заговорил с гостьей в третьем лице:

- И что же понадобилось этой горячительно-крепкой мамзели в моих беспробудно снежных чертогах? Взалкавший золота, отсюда не выйдет, да будет известно каждому. Быть может, мамзель хочет стать моей вечной пленницей? – осклабился он. – Тогда ей стоит быть полюбезнее с хозяином этих мест, который много – ох как много! – заплатил за власть над источником. Хозяин насквозь видит людей, как если бы на них не было кожи, и пусть мамзель не пытается его обмануть.

- Если бы глаза твои были зрячи, ты бы давно увидел, что источник твой пуст и нет в нем никакого золота. А если бы даже и было, то эти жалкие крохи не шли ни в какое сравнение с тем, что способен наворовать за вечер самый нищий цыган из селения Понта-Крус. Слыхал о таком?

- Стало быть, гостья тоже ворует?

- Гостья зарабатывает на жизнь другим ремеслом, но объяснять тебе его смысл я не стану. Скажу лишь, что не представляю угрозы для твоего «золота».

- Тот, кому не нужны богатства источника, никогда не оказался бы здесь. И моя гостья либо бессовестно врет, либо следует указаниям человека, еще более коварного и бесчестного, чем безумный Могби. А таких поискать! Кто отправил тебя сюда, да еще с таким странным оружием?

- В этих краях, насколько мне известно, растет редкий морозолюбивый цветок. Я должна принести его своей наставнице.

Могби старательно вращал невидящими глазами, вглядываясь в Сонору, но перед ним маячил только смутный силуэт. А разглядеть Сонору ему очень хотелось. Терновая ветвь всколыхнула в нем воспоминания из прошлой жизни, в которой он мог испытывать боль и не был приковал к сторожевому камню, как голодный пес, и не охранял мерзлый источник с погибшими душами.

- Какому же ремеслу учит твоя наставница?

- Она учит меня танцевать.

- А хорошо ли танцует она сама?

- Честно говоря, она не то, что танцевать не способна, вот уже много лет она с трудом передвигается на своих двоих. Молодость не была к ней благосклонна, и досадная неосторожность навсегда лишила ее возможности заниматься любимым делом. Но владея всему тайнами мастерства, она не могла похоронить их на дне своей души, и твердо решила передать ученицам. Одна из них стоит сейчас перед тобой. Так есть ли у тебя то, что мне нужно?

Безумный Могби таращился в пустоту, вспоминая о чем-то давно забытом. Никаких цветов в этой мерзлой земле, конечно же, не росло испокон веков, но как спустя столько лет, долетел сюда этот дикий странный вопрос и задрожал надо льдами? Как посмел потревожить его безумие – торжествующее и неколебимое? Могби, освободившись от терновой хватки, вернулся к расщелине, в своем сторожевом камне, который был ему домом, постелью и единственным другом, и запустил костлявую дрожащую руку в незаметный для глаза проем, расположение которого держал в памяти, даже когда забывал собственное имя. Нащупал что-то и сжал в трепетных пальцах. А потом сделал нечто совсем неожиданное. Поднес находку к лицу и впился в нее губами, впервые за долгие годы чувствуя собственное дыхание и непривычный стук в груди. Вернувшись к Соноре, Могби казался смущенным. Не говоря ни слова, он протянул вперед руку ладонью вверх. На ней лежал крохотный, почти истлевший цветок с голубыми лепестками.

***

Клементина никому не рассказывала эту историю, но конечно, никакая травма, кроме душевной, не смогла бы заставить ее отказаться от танцев.

- Сегодня будет сильный снегопад, - сказала она, когда Сонора, едва держась на ногах, переступила порог ее монашеской кельи. - Я уж и не надеялась дождаться тебя сегодня.

- Да, это было вполне реально - не дождаться меня сегодня, завтра и, быть может, вообще никогда. Ты ведь знала, кого я там встречу? И затем всучила мне эти сушеные ветки?

- Ну, не суди меня строго - такой уж сегодня день. День большого снегопада. Такой бывает здесь раз в сто лет. Он длится всего один день, но после него прошлое навсегда уходит в небытие, а время заново начинает свой счет. Такой снегопад необходим для людской памяти - незачем тащить с собой столько ненужных воспоминаний. От них ведь с ума сойти можно. Не все, ох не все, дорогая моя Сонора, обладают твоим удивительным даром - помнить лишь о том, о чем хочется помнить.

- Кто он такой, этот жуткий, полоумный старик, и кто внушил ему эту ересь – о несметных богатствах на дне Вечно холодной реки?

Клементина долго не отвечала – она прощалась с воспоминаниями. За ее мутным окном, от холода плотно закрытым, промелькнули первые хлопья снега. Наблюдать за ней было больно – она сжалась в комок в своем старческом кресле-качалке, укутанная безразмерным пледом, но как будто все равно зябла и уменьшалась в размерах. Испуганные, по-детски распахнутые глаза пересчитывали снежинки и жалобно округлялись, замечая, что снегопад становился сильнее, а ветер крепчал и приводил в движенье оконные рамы – вместе с ними дрожала и Клементина.

- Ты хочешь знать, кто он такой? – заговорила старуха, чтобы отвлечься от тягостного виденья. – Тогда присядь подле меня и послушай. Как знать – может, каким-то чудом тебе и запомнятся мои слова и даже завтра, когда все мы проснемся чистыми и невинными как младенцы, и будем жить этот день как первый, ты воскресишь в своей прихотливой памяти это единственное сокровище моего сердца. А если забудешь, просто верни мне то, что тебе удалось раздобыть там, в горах... Нет, не сейчас! Все завтра... Видишь – мне и так слишком зябко от этого ветра. Зуб на зуб не попадает. Так что же, хорошо тебя встретили наверху?

Сонора устроилась на полу, подогнув под себя стоптанные, сбитые ноги – она в упор не видела никакого снега, не замечала ветра, ей было жарко, и даже любопытство не могло побороть смертельную усталость.

- Этот безумный дикарь не способен отличить зверя от человека, а мужчину от женщины. Он, судя по всему, давно ослеп на оба глаза и утратил связь с реальностью. Он не ест и не пьет, не знает тепла и живых цветов. Все, чем он живет, это его фантомные галлюцинации. Себя он воображает всесильным владыкой мира, а жалкую канаву рядом с его пещерой – неиссякаемым источником золота и рекой Стикс, где погибают души. И все это одновременно! Облик его напоминает человеческий лишь отдаленно, а запах способен отпугнуть любого хищника. Неудивительно, что волки до сих пор не сожрали его.

Снег повалил совсем густо – крупными, мягкими хлопьями, но ветер стих и дом перестал дрожать. Что-то в этом бесхитростном зрелище так растрогало Клементину, что лицо ее стало мокрым от слез, а глаза опухли и раскраснелись. Говорила она теперь уже в нос, не стесняясь своих рыданий и громко сморкаясь в кухонную салфетку.

- Сорок семь лет назад его звали Балтазар. Мы собирались пожениться. Но не смотря на все мои уговоры, он ушел с отрядом гвардейцев на поиски Индеамоса. К тому времени даже самые безграмотные крестьяне смекнули, что все это – чушь собачья и сказки разрисованных аборигенов. Но военные – народ упрямый. Он говорил, что вернется с деньгами – с таким количеством золота, какое я и представить себе не могу, и мы покроем золотыми пластинами стены нашего дома. Я ждала, и ожидание отнимало все мои силы. Я даже решила не танцевать до тех пор, пока он не вернется – ах, если бы я подвернула ногу! Это было бы еще полбеды... Но у меня, видишь ли, подвернулись мозги. Шли годы, и поначалу от него приходили разные вести – то радостные, полные надежд, то тревожные – от которых я неделями не вставала с постели. А потом вести совсем прекратились Я стала жить слухами – его видели то на одном конце света, то на другом, то в Америке, то в Азии, то на африканском континенте. Он водил корабли, бил пиратов, попадал в брюхо огромным китам и сражался с индейцами. грабя их поседения и уворачиваясь от стрел – но всегда-всегда ему удавалось выжить. И вот – лет, наверное, восемь тому назад, кузина моей соседки заметила его на рынке в Испании. В этом исхудавшем, до костей пропитом оборванце, который валялся в ногах у толпы и умолял бросить ему хотя бы кусок черствого хлеба, она безошибочно узнала его – первого красавца нашего города, который подавал большие надежды во время гвардейской службы. Я собралась ехать за ним, но путь был неблизкий, и когда я спустя месяца три или, может, четыре оказалась на рынке Пунта-де-ла-Сьедад – растерянная и взволнованная как никогда – его уж и след простыл. А поди разыщи в толпе нищего и бездомного! Шли годы, еще более тягостные, чем прежде, о нем не было никаких вестей, и я медленно сходила с ума. Но совсем недавно из города дошел слух о каком-то безумце по прозвищу Могби, что поселился в наших горах и живет подаяниями, которые добрые люди оставляют на каменистом уступе возле его пещеры. По описанию я догадалась, что это был именно он, но сил подняться в горы у меня уже не нашлось. И в тот же вечер – вот так чудо! – ко мне пожаловала нахальная гостья и стала набиваться в ученицы. Это ли был не знак?

- Почему же ты сразу не рассказала мне о своем горе? Почему в первый же день не отправила с весточкой к своему благоверному?

Клементина покровительственно улыбнулась сквозь слезы.

- Да потому что ты попросту не была к этому готова. Не научись ты так твердо стоять на ногах и так легко парить над землей, этот безумец наверняка утопил бы тебя! Но теперь все кончено и кончено вовремя. Скоро большой снегопад подведет итог нашим нелепым и чрезмерно долгим страданиям. Ведь он вспомнил? Он вспомнил меня?

Надеясь порадовать свою наставницу, Сонора опустила руку в карман, где должен был лежать цветок с голубыми лепестками, и сердце ее сжалось от ужаса. Все, что сумела она достать, все, что осталось в ее руке после долгой и трудной дороги – это горстка тускло-зеленой, местами голубоватой пыльцы.

- Здесь был цветок. И он очень хотел передать его тебе, – виновато проговорила Сонора.

- Я знаю, – улыбнулась Клементина. – Этот цветок, как и я прожил, слишком долгую жизнь и слишком много повидал на своем веку. Пришла пора и ему обернуться в прах. Вот поэтому, дорогая Сонора, любой памяти, любому – даже самому крепкому сердцу, обязательно нужен отдых ото всех пережитых страданий.

Когда последнее снежное перышко коснулась земли рядом с домом Клементины, ее глаза были уже белы и неподвижны, как и глаза безумного Могби, и мысли их – взбудораженные воспоминанием – остановились в одну и ту же секунду.

Сонора не сразу заметила произошедшую в комнате перемену, потому что изнемогала от духоты. Это был самый знойный и самый солнечный день в ее жизни, и она малодушно проклинала чудаковатую старуху, которой посреди лета взбрело в голову закупорить все окна.

После похорон Клементины, похожих на шумное цирковое представление, настал тот день, который Сонора предпочла бы забыть еще до его наступления. Пришла пора возвращаться в город, где из соображений строгой морали танцевать не разрешалось никому, кроме цыган - "посланников дьявола".

Глава 4. Шествие паяцев

Сонора боялась города еще больше, чем прежде. Теперь, научившись танцевать, она представляла для его жителей слишком большую угрозу, и ее появление, уж конечно, не могло остаться без внимания. И вот однажды утром смотрители на городских башнях, те самые, что возвестили о приходе Арельяхо, - ощутили давно забытое волнение. На предрассветной линии горизонта вспыхнуло яркое, рваное пятно и быстро увеличилось в размерах, производя все более громкие звуки. Наконец, шум стал таким сильным, что у смотрителей чуть не полопались барабанные перепонки, и чтобы не оглохнуть, они закрыли уши руками. В силу этого обстоятельства ни один из них не смог вооружиться подзорной трубой, и гостей разглядели только у самых ворот. Благо, звать никого не пришлось - этот бесцеремонный шум еще до рассвета перебудил всю округу, и в числе первых - грозного Арельяхо. Тот поспешил к воротам, едва заслышав стук барабанов. Он ждал этого дня долгие месяцы, утратив сон и вкус к жизни. С тех пор, как пропала Сонора, он не находил себе никакого применения, и вся его звериная сила сходила на нет от ощущения собственной бесполезности. Он брался за самую тяжелую работу, бросался пьяным в уличные драки и даже чуть было не отправился воевать куда-то в Берберию, но предпочел остаться наедине со своими муками, чувствуя, что когда-нибудь она вернется, и его суровая жизнь воина и защитника снова обретет смысл. Шум вырвал его из цепких лап забытья. Он вскочил с кровати после бессонной ночи и, едва одет, бросился к воротам, повинуясь тому же древнему чутью, что однажды привело его в этот город. Пугая горожан своим болезненным, изможденным видом, он приказал распахнуть ворота, к которым приближалась толпа разодетых цыган. По случаю летнего солнцестояния они привезли новое карнавальное представление и всем видом показывали, что оно уже в самом разгаре. И горе было тому, кто по болезни или по старости или в силу непобедимой своей глухоты ухитрился его проспать.

Зрелище было действительно неординарное. Галопирующим шагом друг за другом шли паяцы, не стесняясь ни прохожих, ни летящих в них оскорблений. Оскорбления были частью представления, которое никто не хотел отменять. Боевым задором они высекали искры на раскаленной булыжной мостовой, взбирались на плечи друг другу, заигрывали с толпой и тыкали в небо деревянными палками, на которых возвышались таблички с призывными надписями: "Кланяйтесь принцессе!", "Где ваши овации?!", "Радуйтесь!", "Головы - не тыквы".

В наспех сколоченных деревянных масках, разукрашенных ярко и вызывающе, они корчили рожи зрителям, изображая то разъяренных животных, то мифических тварей, по большой милости пожаловавших сюда - в пошлую прозу обывательских будней. Это были, в основном, веселые паяцы, но попадались меж ними и грустные. Где-то ломаные - наподобие отчаяния, где-то изогнутые - наподобие горькой ухмылки, очертания их масок напоминали человеческие лица больше, чем лица некоторых горожан. В скрипучем ветхом балагане с поблекшей вывеской "Театр" циркачи везли в город Сонору, обряженную китайской принцессой.

Она сидела в балагане, подогнув под себя длинные, тонкие ступни в полупрозрачных тапочках, сшитых из какой-то блестящей паутинки и удрученно склонив голову под тяжестью двухэтажной короны с поддельными самоцветами и пером фазана. Лица ее с кричащим, аляповатым гримом не было видно за плотной завесой из украшений, гроздьями свисавших с ее короны. Это мудреное облачение, помимо всей своей театральности, должно было служить главной цели - оставить ее неузнанной в глазах обозленной, напуганной толпы. Сердце колотилось в пьяном синкопированном ритме, и звуки доносились будто из-под воды. Балаган старчески кряхтел и переваливался с боку на бок, подбрасывая Сонору то вверх, то в сторону, то по диагонали - выписывая невидимые иероглифы. Клементина, любившая гадать по китайской Книге Перемен, видела в этих символах магическое значение. Нет, ее никогда не интересовала собственная судьба - по древним знакам она пыталась определить судьбу человечества. Сонора вспомнила один из таких вечеров, в котором всегда было больше вопросов, чем ответов.

- Если какой-то умник удосужился придумать название для всего на свете, да еще и в сотнях разнообразных форм и звучаний, то неужели ты думаешь, что под Солнцем осталось хоть что-то непознанное?, - говорила ей Клементина, склонившись над своей книгой. - Нет-нет, для каждого из нас все решено окончательно и бесповоротно, и никаких загадок в будущем быть не может. А если разобраться совсем уже обстоятельно, то и само ваше хваленое будущее - это не больше, чем позабытое прошлое. Хочешь знать, что будет завтра? Посмотри на вчерашний день. Хочешь знать, что ждет твое юное личико? Спроси у любой дряхлой старухи, а ей самой впору задать этот вопрос новорожденному - жаль, тот не ответит, да и она не услышит.

- Зачем же ты гадаешь по этой книге, если ничего интересного вовек уже не случится?

- Есть лишь одно событие, которое способно меня удивить. Наш народ ждал его не одну тысячу лет и не дождался, но все еще продолжает ждать. И никто - ни один пророк и ученый муж - не в силах определить доподлинно. когда же оно случится. Все, что мы знаем из книг - таких старых, что их авторства уже и не вспомнить, - это бесконечное "завтра". Можешь себе представить?

- Событие, которое случится завтра?

- Да, дорогая моя, так близко и так далеко. Бесконечное, великое, неумолимое завтра! А если вдруг так случится, что оно все-таки станет сегодняшним днем, то можно ли будет верить пророчеству? Сбывшись, не утратит ли оно свой сакральный смысл?

- ЧуднОе нагородили китайцы - лишь бы чужаки ничего не поняли. Можно ли верить тем, чей император был то ли порождением дракона, то ли других змееподобных существ - хоть и золотых, но оттого не более приятных?

- А китайцы здесь вовсе не причем. Этот миф - самый невероятный и самый чудесный из всех - родился в другой части суши.

- Что же в нем чудесного, если он никак не может сбыться?

- Он дает людям надежду. Все несбыточное так хорошо для этого подходит.

В этот миг Сонора живо и совсем близко представила себе Клементину, ее смуглое лицо цвета засохшей глины, испещренное глубокими рвами - суровое, как у солдата, и мягкое, как у кормящей медведицы. Клементина поцеловала ее в лоб, и оттого стало пронзительно больно - Сонора поняла, что это - теперь уже точно - была их последняя встреча. Грациозный, легкий силуэт этой лучшей на свете танцовщицы растворился в небесной лазури, оставив далеко внизу дряхлую повозку с надписью "Театр". Оставленный без покровительства, балаган остановился на полном ходу и от неожиданности качнулся назад - толпа преградила ему путь.

- Что за представление вы сюда притащили? - звук был гулкий и металлический, но его источником служила не ржавая труба, а неприятный здоровяк с лысоватой и красной башкой, из носа которого так густо росли волосы, что издалека их можно было принять за усы. Трудно было вообразить улыбку на лице этого человека - и слава Богу! - должно быть, с улыбкой он был еще отвратительней, как если бы в испорченное блюдо сыпанули сверху еще и сахару.

Соноре казалось, что сердце отделилось от нее, что оно теперь было главным, жило собственной жизнью, выколачивая горячие волны, а она болталась на нем как кукла, как пришпиленная бабочка. "Это компас, это мой новый компас, - бормотала она под нос, как безумная, - только ему я теперь повинуюсь. Только он укажет мне правильный путь".

Балаган качнуло сильнее прежнего - в его тряпичную "дверцу" залетел увесистный кусок грязи, а потом еще один и еще. Снаружи явно происходило нечто увлекательное, и Сонора прислушалась к разговору. Цыгане обступили повозку со всех сторон, а главный паяц Маноло, не снимая огромной красной маски в виде лошадиной морды, заговорил с одним из горожан, которому красная морда досталась от природы.

- Наше представление - по Книге Перемен. Прекрасный спектакль в честь летнего сонцестояния. Сегодня любой желающий сможет узнать свое будущее.

- Никакие перемены нам не нужны. С тех пор, как сюда не ступала нога цыган, в городе установился идеальный порядок, и мы успели сполна оценить его прелести. Теперь ни один представитель вашего проклятого племени не сможет его потревожить. Ни одна собака и, к слову сказать, ни одна лошадь. - на этих словах толпу мог бы охватить дружный смех, если бы толпа не разучилась смеяться даже перед лицом общей угрозы. Маноло, напротив, довольно усмехнулся под своей маской.

- Дружище, мы всего лишь паяцы. От нас во веки веков не воспоследует ничего дурного - ни в словах, ни в мыслях, ни в общественном устройстве. Если кто в этом мире и бережет порядок, так это мы - не сносить мне головы! - Маноло пронзительно гикнул, и толпа зазывал-паяцев тут же отозвалась синхронной, оглушительной перекличкой. Артисты называли это "звериным хором", а шествие - "звериным маршем". Двое самых громких "зверей" - на ходулях - возглавляли шествие. Один из них с головы до ног был облачен в костюм из красного меха, другой - из зеленого, и сверху их голоса звучали еще громче и еще убедительней. Из своих поясных сумок они загребали горстями зерно и сушеный миндаль, щедро осыпая ими толпу и собирая вокруг себя стаи птиц.

Порядок так управился с горожанами, что большинство из них от громких криков впадало в оцепенение. Они застывали на месте, беспомощно разинув рты и по-детски округлив глаза, следуя за толпой невидящим взглядом. Многие стояли так до самого вечера, хотя и балаган, и менее пугливые жители города тоже не успели уйти слишком далеко. Те, кто не утратил способности к перемещению, становились частью бродячего театра, который - устранив главное препятствие в виде косности и уныния - держал курс на городскую площадь. Арельяхо тенью следовал за ними, не привлекая к себе внимания, и впивался взглядом в маячивший вдали балаган. Он знал, что Сонора рядом, что скоро он обретет ее, потому что наконец придет время ее защищать. В конце концов, ради этого он пришел в Понта-Крус, ради этого готов был его покинуть. Только бы с ней - окончательно и бесповоротно.

Пестрые, как ядовитые цветы, палатки цыган заполонили площадь быстрее, чем взошло солнце, а их задиристые песни смешались со звуками воскресной мессы. Ни один даже самый добропорядочный горожанин был не в силах им помешать - оцепенение от этих древних, звериных криков пугало больше, чем временные неудобства. На городском совете, ради всеобщего блага, было решено переждать эти дни в молитве, а когда "посланцы дьявола" соблаговолят покинуть город, закрыть за ними ворота и больше никогда их не отворять.

Маноло просунул свою лошадиную морду в балаган, и Сонора, которая и так была ни жива, ни мертва, вскрикнула от неожиданности.

- Ну-ну, принцесса, не бойся - проговорил он, снимая маску со взмокшей головы со спутанными темными волосами и посмеиваясь широким, индейским ртом. Вот и приехали. Добро пожаловать домой!

- Здесь так много изменилось, что это место вряд ли снова станет мне домом.

- Может, ты изменилась, а? - подмигнул ей Маноло и вытащил из кармана спелое яблоко. - На вот, не раскисай. Скоро твой выход. Чем черт не шутит, вдруг ты придешься им по вкусу? Тогда можно будет надеяться, что они примут и нас. Клементина верила в чудеса. А ты?

- Клементина верила, что для каждого из нас все решено заранее, а китайцы умели читать будущее как книгу. Только одно событие так и осталось загадкой - потерялось во времени - и при этом считается самым чудесным из всех...

Маноло устроился рядом и улыбаясь смотрел на нее глубокими, искристыми глазами - глазами самого беспринципного пройдохи и самого безнадежного философа. Ему жутко хотелось курить, но при Соноре он не смел этого делать.

- Ох уж эти старческие бредни... В последние годы ей пришлось особенно туго. Я бы точно с катушек съехал, а она ничего - держалась как последний боец в своем отряде. Знаешь, ты очень скрасила ее старость. Кроме шуток, это просто благодать какая-то или как там говорят в таких случаях... Если радость снисходит, когда уже ничего не ждешь, и прикасается к тебе нежным перышком. В такие моменты я верю в Бога.

- А в остальные моменты?

- Все остальное время меня греют воспоминания о редких проблесках истинной веры - и мне этого довольно. Так в дряхлой, больной старости мы спасаемся воспоминаниями об искренней, чистой, вечно юной любви.

- Сегодня мне будет особенно тяжело танцевать.

- Ну, все-таки это не раскаленные угли.

- И в этом-то вся беда.

К полудню возвели сцену и украсили сотней китайских фонариков. Зрители потянулись на площадь хотя и с опаской, но все же с самым искренним любопытством, которое от страха становилось только сильнее.

Еще никогда Маноло, покинувший караван, не курил с таким остервенением, вдыхая дым жадными рывками, до боли в переносице, до жжения в горле и почти забывая выдыхать, - так, что у него слезились глаза и кружилась голова. В этом горьком дыме сладострастие смешивалось со стыдом. Он страстно желал Сонору с той самой секунды, как впервые увидел ее, танцующую на раскаленных углях, и впервые почуял запах ее обожженной кожи. И теперь сам страдал от невыносимой физической боли, доводившей до исступления, но старался не подавать виду ни словом, ни дурным взглядом. Для Соноры он был добрым другом и старшим братом – практически единокровным. Сам же для себя Маноло давно стал быком, который ежедневно мчался навстречу смерти, но каждый раз вновь обретал любовь. Он зависел от ее невинного и бесстрашного взгляда, разящего как заточенный вековым камнем нож, от ее неуловимого, только ему слышного, запаха морской соли и пряной ванили. Ради него Маноло пробирался ночью сквозь враждебные заросли рядом с домом Клементины, когда Сонора спала, проводя ночи в бесплодных мечтах и умоляя Всевышнего лишь о том, чтобы она не закрыла окна, разбуженная внезапным шорохом, и не лишила его источника жизни. Маноло хватался за жизнь, за буйные, как стихия, неодолимые чувства, потому что презирал смерть. Не боялся, а именно презирал, считал высшей слабостью. Что есть смерть, как не отказ от борьбы? Что есть смерть, как не отказ от любви? Так думал он и не отделял любовь от борьбы.

Вот и теперь, стоя у балагана, он услышал, как звучат трубы, зовущие к представлению, и вспомнил о смерти, скривившись презрительно и надменно. Он вспомнил тот час, когда впервые услышал этот гнусавый звук. То был не спектакль бродячего театра, а гораздо более гадкое зрелище. Его отец был палачом, и в тот день на мадридской Пласа Гранде вынес смертный приговор быку, который даже не подозревал об этом. Во всех человеческих смыслах это был честный бой. Шпага вошла в грудь быку по самую рукоятку, с ювелирной точностью пройдя между ребрами и пронзив сердце – великое сердце, не ведавшее страха. Когда матадор в золоченом костюме, насквозь мокрый от пота, который капал даже с его бровей, склонился над быком, чтобы по традиции отрезать трофейные уши и хвост на потеху публике, его сын вырвался на арену и преградил путь. Маноло – так звали его – лег рядом с быком, который был так разгорячен после боя, что казался ему живым, обнял его и дышал, уткнувшись в мощную шею. От быка пахло грозой, теплой кровью и борьбой за жизнь, которая внушала ему беспредельную необъяснимую страсть, а смертью не пахло совсем. Маноло прильнул к нему, как к горячему лону земли, чтобы не потерять и капли трепетного тепла, и казалось ему, что бык все еще дышит вместе с ним. Зрители напрочь утратили способность кричать хором с трибуны. И мало кто в тот момент мог представить себе зрелище более грустное и величественное, чем Маноло, обнимающий быка.

- Сегодня мы увидели настоящую буффонаду, – сказал кто-то отцу Маноло, подавая ему полотенце.

- Буфонию, ты хотел сказать.

- Нет уж, во время буфоний быков убивали на алтаре, приносили в жертву, пока те жрали разбросанное зерно. А здесь какая-то клоунада, ты уж меня прости.

- Выбирай слова, не то сверну шею.

- Что ты, Родриго, я совсем не то имел в виду. Но ведь ты самый известный в Мадриде тореро, и зрители хотят видеть другой финал честного поединка.

- Иногда мне хочется поступить так же. А если честно, почти всегда.

- Мадонна... Не вздумай жалеть зверей. В этом бреду – твоя гибель. Ты убиваешь, потому что так дОлжно! Потому что из вас двоих всегда выживает один. Ты должен благодарить за то, что 28-й раз выходишь с арены на двух ногах, под крики восторженной толпы.

- А мог быть на его месте, да? – Родриго кивнул в ту сторону, где его сын все еще оплакивал мертвого быка. – Я никогла не хотел, чтобы Маноло пошел по моим стопам. Но теперь уверен, что лучше ему и правда стать паяцем и раздражать людей, вечно знающих «как должно». В этом он точно преуспеет. И пусть сегодня достопочтенная публика оставит меня без оваций, а мясник лишится недельной прибыли, мой сын будет обниматься с трупом быка сколько захочет. Побережем чувства тех, кто будет скорбеть о нас после смерти. Никогда не знаешь, какая победа станет последней.

Невзирая на грустное зрелище, публика, вдохновленная убийством, до последнего ждала, что расправа над быком завершится привычным и достойнейшим образом – отрезанием ушей и хвоста. И каково же было всеобщее потрясение, когда безупречный тореро, золоченый солдатик, гладко причесанный и ходивший у них по струнке, решил вдруг сыграть по своей партитуре и покинул арену, не удостоив их даже взглядом. Бык! Публику не волновал поверженый бык! Величайшее наслаждение доставляло ей, когда лучшие качества человеческие – храбрость, мужество и презрение к смерти – приносили ей на потеху, для одного только ее развлечения! Но вот, не к месту и не ко времени, на арену приволокли милосердие – упрямое и глухое к овациям. Маноло, обнимавший быка, не играл никакой роли, и с наступлением сумерек о нем все забыли.  В глубокой беззвучной ночи, оставшись один посреди арены, он разжал объятия и нехотя упал на спину, разглядывая созвездия, многие из которых знал по астрономическим картам. Впервые в жизни он не мечтал прочитать по ним будущее, потому что впервые познал одиночество – безбрежное как небо – и едкий, прогорклый вкус бессмысленной буффонады, которая отравляла и переворачивала с ног на голову все лучшее, с чем могли встретиться люди за свою короткую жизнь и уничтожала любые попытки придать ей какой-нибудь смысл. Так лежал он, раскинув руки и не закрывая глаз посреди арены, окруженный призраками убитых зверей. Ему отчаянно хотелось, чтобы они считали его своим.


***

Горожане, парализованные звериным криком, не могли и предположить, что ожидает их в самом ближайшем будущем, что цыгане – миролюбивые с виду и поначалу лишь корчившие смешные гримасы – вдруг обратятся в диких животных и пойдут разгуливать по улицам города, не оставляя камня на камне от его вековых устоев. Они взбирались по стенам на крыши, изображая леопардов и кугуаров, свисали с деревьев и прыгали на головы прохожим, подобно обезьянам, бросались на сонных бродяг из-за угла с диким ревом бизона и только что не поднимали их на рога, но вот «лев», напившись до беспамятства, учинил такой разгром в мясной лавке, что ее хозяин в тот день предпочел бы быть съеденным, чем разоренным!

Сонора не успевала следить за тем, как ее ветхое временное жилище, которое всю дорогу ходило ходуном при дуновении ветра, с каждым часом становилось все тяжелей и устойчивей, наполняясь добычей – мешками, коробками, ящиками и другими емкостями, пригодными для хранения. Ее ушлая братия, вопреки внешнему легкомыслию, не теряла времени на пустые развлечения. Их искусство служило единой цели – укрепить благоденствие цыганской коммуны. Плату за представления паяцы брали не только золотом, но и драгоценностями, редкими видами тканей, фарфоровыми изделиями, ценной домашней утварью вроде бронзовых подстаканников, серебряных ложечек и часов с автоматическим боем, музыкальными инструментами и даже годным к употреблению оружием. Словом, в качестве оплаты принималось все, что можно было найти в домах, оставленных без присмотра, – такова была цена любопытства. Еще до того, как на площади началось главное представление, цыгане обчистили в городе каждое уважающее себя жилище, минуя, разве что, логово грозного Арельяхо, о котором знали по рассказам покойной Клементины.

Судьбу горожан можно было понять без Книги Перемен. Пока большинство из них ожидали зрелищ на площади, главное действо драмы разворачивалось в их собственных домах. Быстрее, чем стражник мог прокричать «Караул!» артисты вынесли на свет Божий все самое ценное, что годами и даже столетиями хранилось в грузных фамильных сундуках. По пути им попадались застывшие фигуры особо чувствительных бедолаг, что еще не вышли из  боязливого ступора и беспомощно наблюдали, как существа с головами зверей шествуют мимо них на двух ногах, прихватив мешки с награбленным добром. В тот миг они, вероятно, поняли причину своего странного положения. Бродячие артисты пробудили в людях древние инстинкты, наиболее свойственные их натуре. Те, в ком еще был силен богобоязненный страх, просто застыли на месте, а самые безнадежные грешники бродили теперь с головами животных и, точно обезумев, таскали на себе ненужный скарб. Так это выглядело со стороны, и потому ничто не помешало Великому Ограблению.

«Животные» несли сокровища в караван и складировали к ногам утомленной Соноры мешок за мешком. Поначалу происходящее лишь забавляло ее, но когда в повозке не осталось места даже для того, чтобы разлечься в полный рост, она перешла в наступление.

- Какое невиданное скотство! Что, во всем городе не нашлось больше пустого балагана? – обратилась он к «бегемоту», который бесцеремонно забрался в повозку, водрузил свой набитый тюфяк прямо у нее под боком и даже не подумал спросить разрешения.

- Сонора, – отозвался вор, не снимая маски, – ты сначала взгляни на содержимое этих мешков, а потом, может, и потеснишься? Конечно, не королевское это дело, но ведь из каждого правила есть исключения.

Сонора развязала мешок и, заглянув в него, зачерпнула горсть золотых монет – эскудо и дублонов, отчеканенных, очевидно, не менее полувека назад. В глубине этой золотой бездны блестел изумрудами католический крест размером с мужскую ладонь.

- Вы ограбили пиратский корабль?

- Хуже – обнесли дома наших благочестивых зрителей. Они настолько заняты представлением, что совсем забыли об осторожности! Многие даже не заперли двери! Но кое-что мы  вернем – если твое выступление оценят по достоинству.

- Вы рехнулись! Я не выйду на публику, зная все это! Они хватятся тотчас и перевернут все вверх дном, а потом нас отправят на виселицу – всех и каждого. О, зачем я не вернулась одна! Чего испугалась?

- Поздно, Сонора, – невозмутимо сказал «бегемот», – Пора выступать. Пока ты владеешь их вниманием, нам ничего не грозит. Вдохновляет, не правда ли? Чего не сделаешь ради братьев? А потом Маноло покажет им пару фокусов, и ты поймешь, ради чего все это затевалось на самом деле. Еще ни одно ограбление, которое нам удалось провернуть, не заканчивалось без сюрпризов. – он подмигнул и без промедления скрылся.

Снаружи Сонору ждал паланкин, в котором «китайская принцесса» должна была проследовать к сцене и куда она покорнейшим образом взобралась, вдохновленная рассказом «бегемота» и подхваченная расторопными «слугами» в  масках. Совершив торжественный обход по всей площади, «звери» вынесли Сонору на помост и с оглушительным ревом усадили на трон, распластавшись у ее ног. Ряженый старик в китайском халате и с длинной седой бородой, в котором она узнала черты Маноло, поклонился ей самым почтительным образом и обратился к публике. На этот раз голос его был тихим и вкрадчивым, но привлекал внимание не хуже, чем самые громкие крики.

- Друзья! Принцесса любезно согласилась почтить нас своим присутствием – несмотря на все наши прегрешения. Это значит, что сегодня каждый сможет увидеть звезды и узнать судьбу. Откроем же Книгу Перемен и вдохнем полной грудью жизнь, которая нам предназначена. И не убоимся мы завтрашнего дня, ибо теперь он наверняка будет лучше, чем день вчерашний.

Длинный и несуразный, похожий на соломенное пугало, чужестранец отделился от толпы и бесцеремонно прервал эту пафосную речь. Он не произнес ни слова, лишь сделал едва заметное, волнообразное движение левой рукой, которая от локтя до самых пальцев была покрыта россыпью солнечных пятен. Листки древней китайской книги задрожали и оторвались от земли, не соединенные переплетом, и один за другим поднялись в воздух. Они закружились вихрем вокруг Маноло, который едва успел различать захватившие его символы. Он думал, что от любви к Соноре и от жары у него помутился рассудок, – в тот день ему было совсем не до представлений. Все внутри разрывалось от предчувствия потери и осознания собственного бессилия. Он знал - когда этот глупый спектакль окончится, когда довольная толпа разойдется по домам, когда солнце зайдет третий раз и время их маскарада будет исчерпано, он потеряет ее навсегда. Смешной паяц, меняющий маски, останется лишь послушной игрушкой в руках Господа, навек лишенный единственной тайной радости – безответной любви. О чем еще могла рассказать книга его судьбы? Не все ли было равно, читать ее не хотелось и, и вот так фокус! Книга вдруг ожила и вышла из-под контроля.

Когда вихрь ослаб, Сонора была рядом с ним и складывала листки в ровные стопки – наобум, порядка она не знала. Спокойствие, казалось, не покинуло ее, но незнакомец, устроивший переполох, вызвал самый искренний интерес.

- Как вас зовут? – спросила она с легкой улыбкой, кинув небрежный взгляд вполоборота, как подобает принцессе.

- Ладино.

- Занятно. Вы не из наших мест?

- Об этом нетрудно догадаться по моему странному виду. Но ведь и вы не отсюда?

- Почему же? Я здесь ро... – Сонора чуть не выдала себя раньше времени и быстро осеклась. – Вы правы, я родилась в далеких краях – таких далеких, что большинство людей знают о них только благодаря книгам. А вы так небрежно с ними обращаетесь!

- Я всего лишь хотел придать некоторую спонтанность вашему продуманному представлению. В спонтанности так много искренности! Можете осведомиться у вашего верного друга.

- Этот тип пытается сорвать спектакль! – Маноло вспыхнул под своей седой бородой, шепотом обращаясь к Соноре. - Люди уходят! Если все пойдет не по плану, скоро нас обвинят в грабеже! Нужно любым способом удержать остальных.

- Любезный, – сказал он незнакомцу, – принцесса в восторге от ваших способностей и предлагает именно вам начать чтение книги. Не откажите! Поднимитесь на нашу скромную сцену и приоткройте завесу будущего! Что ждет, к примеру, вот эту супружескую пару?

Ладино взошел на помост – он оказался на голову выше Маноло – и странно изменившимся, мелодичным голосом обратился к взволнованным зрителям.

- Мне потребуется взглянуть на один фрагмент, но лишь для того, чтобы подтвердить мои догадки, – он поманил пальцем, и листок оказался у него перед глазами. – Да, так и есть. Будущее ваше безрадостно, дорогие друзья. Уже совсем скоро вы обнаружите, что были бесцеремонно ограблены кучкой мелких проходимцев. Они выдают себя за безобидных фокусников и паяцев, но стоит вам зазеваться, и у вас из-под носа исчезнет все самое ценное.

«Мы пропали», – читалось на лице у Маноло, который подавал знаки Соноре, мысленно готовя пути к отступлению. Зрителей охватило нешуточное смятение, никто из них уже и не помышлял о том, чтобы вернуться к себе домой.

- Что же это за проходимцы? Назови нам их имена и расскажи, где искать их! Пока не натворили дел, отдадим их алькальду, а еще лучше – на суд Арельяхо! В нашем городе с незапамятных времен не случалось ни грабежей, ни самых ничтожных краж.

- Боюсь, достопочтенные мои слушатели, что вы опоздали. Ограбление уже случилось, более того – оно каждый день происходит на ваших глазах. Вы спросите меня, кто ворует драгоценные секунды вашей жизни? Так вы не хуже меня знаете, что этих мерзавцев зовут леность и праздность, разврат и чревоугодие. Но если бы все было так просто! Как, скажите на милость, зовут тех негодяев, что ежедневно, ежечасно заставляют нас жить без любви? Вот это вопрос, на который, боюсь, даже я не смогу ответить. Но такая жизнь, без сомнения, – самое жалкое, самое обездоленное существование...

- И ты прочитал это все в китайской книге? – спросил кто-то из зрителей.

- Нет, я прочитал это в книге одного безнадежно влюбленного мужчины – он богач, каких поискать, и даже не догадывается об этом. Я, видите ли, в каком-то смысле читаю мысли, слушаю их как музыку, – как бы оправдываясь, сказал он, глядя на Маноло, – Да, выгляжу я порой весьма странно, но как я успел выяснить на протяжении веков, каждый видит меня по-разному.

- Ну, а что ты скажешь мне, знаток человеческих душ или тот, кто мнит о себе слишком много? – от этого голоса, тихого и сосредоточенного, толпа расступилась. Арельяхо, желавший ранее оставаться незамеченным, не мог больше терпеть. Ревность пробудила его внутренние силы от многолетнего сна, и это теперь, когда Сонора была так близко, почти в его власти. – Кто посмел ограбить меня?

Ладино был не расположен к шуткам. По изумрудному сиянию, которое исходило от этого угрюмого человека, он узнавал в нем сущность иного порядка, и потому беседа с ним предполагала тон самый серьезный. Мысли Арельяхо звучали как гром, как извержение вулкана, танцуя у дверей катастрофы на самых чистых и полных нотах.

- Если я правильно понял, и вы тот самый Арельяхо, то ограбить вас никому не под силу. Никто не захочет делать это с риском для жизни.

- Ну, а любовь? Я тоже живу без любви? Только думай хорошо – на случай непрошеных болтунов я всегда ношу с собой заточенное копье. Сбежать не получится – насажу на вертел как дрожащую лань.

- Не стоит делать этого в присутствии женщин, особенно тех, с которых вам хотелось бы сорвать одежду.

Так уж распорядилась природа, что Ладино совсем не умел скрывать своих мыслей и, несмотря на немногословие, бывал неосторожен в выражениях. На сей раз это обошлось ему слишком дорого. Арельяхо жестом подозвал его ближе – будто хотел внимательней разглядеть лицо этого наглеца. На самом же деле он уже не различал перед собой ничего, кроме красных и черных вспышек, которые отзывались в его висках ритмичными спазмами. Тело уже не подчинялось ему, и будто по своей собственной воле рука его схватилась за висевшее на поясе копье и молниеносно метнула его на звук приближающихся шагов. Силуэт мужчины, расплывавшийся перед глазами, упал ничком, и толпа взорвалась оглушительным криком. Громче других кричала Сонора – он хорошо различал ее голос.

Незнакомец, который рискнул оскорбить его, лежал на спине с раскуроченным брюхом, а копье – пройдя насквозь через левых бок – вонзилось в землю подле него. Зрелище было настолько невыносимым, что через минуту на площади не осталось никого из горожан. Когда к Арельяхо вернулось ясное зрение и власть над телом, он увидел, что незнакомец лежит в луже собственной крови, а с левого бока клубком красных змей свисают еще теплые внутренности. Но ужасней всего было то, что поверженный не спешил умирать и бормотал, посмеиваясь, что теперь ему предстоит долгий и трудный путь.  Подойдя к нему совсем близко, Арельяхо пришел в смятение – вместо конопатого чудака перед ним лежал могучий, длинноволосый индеец, закованный в бронзоватую кожу. Его темные глаза, отливающие золотом, глядели величественно и обреченно.

- А я ведь знал, что все закончится именно так, – говорил он, сокрушаясь. – Знал, что ты не будешь в восторге от нашей встречи. Твой великий огонь, рожденный там, куда мы все, в конце концов, возвратимся, сокрушит еще много препятствий на пути к твоей цели. А знать будущее тебе, пожалуй, не стоит – ты, главное, береги ее. И однажды, дорогой Арельяхо, ты непременно вернешься домой, несмотря на все свои прегрешения.

Не успели утихнуть звуки этой речи, как силуэт его стал расплываться, тускнеть и дрожать на ветру, пока очередной слишком сильный порыв не развеял его как видение, оставив едва заметную горстку серого пепла. В ней не осталось ни капли крови, но блестели ярко и ослепительно крупицы золотого песка.

Маноло, до сих пор ограждавший Сонору от вида чудовищной сцены, наконец, ослабил объятия, не веря собственным глазам. Казалось, он был удивлен больше, чем Арельяхо, который с усталой обреченностью вытирал кровь со своего заточенного копья. Гнев – его тяжкий крест – жил своей собственной жизнью, и ему оставалось только покорно носить за ним оружие и вычищать следы его преступлений. Он прекрасно понимал, кого убил на этот раз, но изумрудное сияние вокруг него становилось только сильнее.

- Награбленное нужно вернуть горожанам. – невозмутимо сказал он, обращаясь к Маноло. – Если угодно, я сам выпотрошу этот фургон и разнесу мешки по домам. Я знаю, кто вы такие и зачем вы здесь, и терплю вас только за то, что именно вы привезли Сонору. Но глумиться над городом, который вверен мне, я никому не позволю – как и намекать мне на мою ревность. Убирайтесь сегодня же, до заката. Я лично проверю сохранность вещей и прикажу отсыпать вам пару сотен дублонов. Сонора останется здесь – под моей защитой.

- По какому праву ты распоряжаешься жизнью Соноры?

- Такова ее высочайшая воля. Не правда ли?

Сонора не видела Арельяхо с того самого дня, как он впервые спас ей жизнь, зарезав ее собственного отца. Тогда, в младенческом возрасте, она не могла запомнить ни лица его, что склонилось над ней, плачущей в колыбели, ни крепких рук, что дрожа от нежности, забрали ее из кроватки с королевским балдахином и пронесли через весь город в дом епископа Каудильо – ее нового отца. Но теперь, слыша его голос, она трепетала – не поднимая глаз, представляла его воочию, будто он все эти годы был подле нее, и каждую ночь обнимал, как только она засыпала.

- Да, – отозвалась Сонора, – мне бы хотелось остаться в городе, где я пережила чудесное спасение, и где лежат кости моих предков. Я в бесконечном долгу перед цыганским племенем, но этот долг не позволяет злоупотреблять вашим гостеприимством. Теперь я буду танцевать здесь. Если же горожане сочтут мое ремесло оскорбительным, Арельяхо сможет меня защитить.

Маноло не стал умолять, он знал, что его страсть бессильна перед властью Арельяхо.

- Что ж, принцесса сделала свой выбор с завидной легкостью. Не будем спорить. Мы ведь просто паяцы, и наш удел – веселиться, не отвлекаясь на серьезные размышления. Не позже, чем зайдет солнце, оглушительный звук наших барабанов вновь пронесется над городом, знаменуя прощальное шествие. Мы уйдем гордо и громко, и ни возьмем ни дублона чужого добра, потому что грабителей – тех, о которых говорил убитый тобой незнакомец, – нет и никогда не было между нами. Этот бедняга – земля ему будет пухом – пришел для того, чтобы напомнить нам, кто мы есть. О том, что мы в своей бедности богаче любых королей, потому что мы – именно мы, Сонора! – научили тебя танцевать. Так не забывай же и ты своих верных зверей.

На закате в городе не осталось и следа от Великого Ограбления, а прощальные барабаны цыганского племени звучали веселее, чем прежде. Эти звуки были полны надежды.

***

На исходе дня летнего солнцестояния Сонора вернулась в дом епископа Каудильо, где провела детские годы, не подозревая о своем истинном происхождении. Время здесь тянулось медленно и благопристойно, и она так и не сумела определить, сколько же дней, а может быть, лет провела она в ученицах у Клементины. Соседи встретили ее бескомпромиссной фразой «Епископ умер», с немым укором осмотрели ее стройное тело с крепкими бедрами и налитой грудью и немедленно затворили двери своих домов. Такой гостье здесь, очевидно, были не рады. Алое, полупрозрачное платье с воланами, обнажающее с боков поджарые смуглые ноги, казалось им оскорбительно пошлым, как и этот дерзкий, игривый взгляд, в котором не было ни малейшего чувства вины за мятежную красоту. Она не удосужилась даже как следует собрать волосы – густые каштановые кудри вырывались из-под заколок и небрежно падали на плечи. Узнать ее действительно было трудно – в этой молодой женщине не осталось ничего от взволнованного ребенка, которым она покидала отцовское жилище. Но для горожан было очевидно – на ней одной теперь лежит вина за безвременную кончину епископа. Свою мучительную болезнь, которая на самом деле свела его в могилу, он держал в строжайшем секрете, потому что в глубине души знал ее истинную постыдную причину – тошнотворное презрение к жизни, которое он так и не смог победить. О том, как умерла его жена, и вовсе не осталось никаких сведений – она всегда предпочитала быть только тенью, и вполне могло статься, что после смерти деспотичного супруга она просто исчезла, и никому не пришло в голову вспомнить о ней.

Скорбный дом с крышей острой как нос покойника, казался иссиня-черным в вечерних сумерках. В мутных оконных стеклах, покрытых с одной стороны густым слоем пыли, а с другой – следами тысяч дождевых капель, Сонора безуспешно пыталась разглядеть очертания знакомых предметов. Она решила, что останется здесь и снова вдохнет жизнь в эти стены, отмоет полы и окна, выбросит старый хлам, посадит живые цветы и обязательно устроит так, что по вечерам в каждом окне будут гореть свечи, а в полдень – будет играть музыка из огромной цыганской шкатулки с автоматическим механизмом, которую перед смертью вручила ей Клементина. Эта удивительная шкатулка, собранная, кажется, во Флоренции еще в XVII веке, могла с поразительной точностью воспроизводить не только звуки всех известных в мире инструментов, но и пение всех видов птиц – даже тех, что уже давно не встречались в живой природе. Для исполнения ее замыслов оставалось преодолеть последнюю преграду – заколоченную входную дверь. Это было чуть сложнее, чем тогда – в заброшенном сливовом саду, когда прошлое буквально само бросилось ей под ноги. Теперь доски были прибиты наглухо, и она изодрала все руки в кровь, прежде чем одна из них издала еле различимый скрип. Арельяхо, от помощи которого она отказалась, бродил за ней по пятам и наблюдал, притаившись под навесом соседнего дома. На тот случай, если Сонора в силу своего легкомыслия вздумает навредить себе, он будет рядом и не спросит ее разрешения. Вот и теперь он не мог больше ждать и был вынужден обнаружить себя.

- Позволь это сделать мне. – сказал Арельяхо, оказавшись у нее за спиной. Вежливо, но решительно он отстранил Сонору и без особых усилий сорвал ветхие доски. Двери протяжно вздохнули, выпустив наружу едкий запах воспоминаний. Потом он взглянул на ее руки, покрытые свежими ссадинами, и скомандовал: Дай сюда.

Скривившись от боли, Сонора протянула ему руки ладонями вверх. Кое-где между пальцами продолжала сочиться кровь.

- Это все ржавые гвозди... Если бы не они, я вполне справилась бы сама. Видишь, я почти расшатала верхнюю доску.

Арельяхо не слушал этих оправданий. Самозабвенно он приложил к лицу одну ее ладонь, затем вторую, оставляя на щеках и на лбу своем кровавые, жуткие следы – как будто он только что вышел из боя. Потом он поцеловал ее пальцы, один за другим, как собака удаляя остатки крови сырым, обжигающим языком. Когда это было сделано, он простился и ушел с пугающим узором на лице, ни разу не обернувшись и оставив перед ней открытую дверь в прошлое. Когда Сонора перестала смотреть ему вслед и взглянула на свои руки, то обнаружила, что они были целы и невредимы, словно Арельяхо унес на себе все ее раны.

***

Когда дом покойного епископа преобразился, горожане заметно подобрели к Соноре и не стеснялись оказывать знаки почтения – уступали дорогу и на рынке предлагали  самые свежие цветы и спелые фрукты. Ее жизнерадостная красота, поначалу вызывавшая только зависть и похоть, постепенно стала неотъемлемой частью городского порядка. При одном взгляде на нее прохожие расплывались в улыбке, и когда она в конце концов решилась станцевать перед ними на большом празднике по случаю Дня Сопротивления, никто не сказал слова против. Сонора не подозревала, что такой теплый прием был возможен только благодаря шкатулке, звуки которой каждый день доносились с ее балкона, настраивая весь город на нужный лад. Старая пройдоха Клементина слишком любила свою ученицу, чтобы отдать ее на растерзание без надежного средства по управлению толпой. Она объяснила Соноре, что заводить шкатулку непременно нужно каждый день, чтобы слух горожан – имеющий прямую связь с сердцем – всегда находился под воздействием позитивных вибраций. «Музыка освящает нас и делает подобными ангелам, но при условии, что музыка эта полна любви. Когда сердца оскудевают, наполнить их не так уж и сложно. Главное – выбрать нужную мелодию».

Поначалу, чтобы не привлекать внимания, шкатулка звучала исключительно птичьими голосами, и эту удивительную симфонию объясняли миграцией редких видов соловьев с востока на запад. День за днем мелодия преображалась – в ней появлялись звуки арфы, пианолы и даже скрипки, но они были так искусно вплетены в унисон, что горожанам казалось – это их собственный слух, привыкший к прекрасному, на ходу сочиняет музыкальные шедевры. Многие даже жалели о том, что не знают нотной грамоты, будто одно это знание отделяло их от гения Моцарта или Бетховена.

В День Сопротивления шкатулка играла на полную громкость и заменяла собой целый военный оркестр. С тех пор, как в Понта-Крус запретили танцы, музыкантов там было не сыскать, да и войны давно ушли в историю. Никто, кроме самых древних старцев, уже и не помнил, какому сопротивлению был посвящен праздник, и памятный день давно стал частью доброй семейной традиции – знаком почтения к подвигу предков. И так как никто толком не знал, что в этот день было разрешено, что запрещено, а музыка вошла у всех в привычку, городской совет позволил Соноре исполнить праздничный танец - в подтверждение того, что любая даже самая страшная война всегда заканчивается праздником.

В тот памятный день, когда главная площадь города утопала в красных знаменах и белых цветах, Понта-Крус соблюдал только один обычай. В память о Сопротивлении нельзя было предаваться печали, и каждый, кого замечали с кислой миной, немедленно получал затрещину или подзатыльник. А поскольку никто не был уверен в своих силах - радоваться весь день напролет - мужчины не снимали широких соломенных шляп, бросающих тень на лицо, а женщины - ярко-рыжих париков с длинной челкой, свисающей до подбородка. И только узнав, что эта чудачка Сонора собирается плясать на раскаленных углях, на битом стекле и даже на иглах ядовитого терна, они поняли - ни шляпы, ни парики им больше не пригодятся. Их глаза горели от предвкушения.

Арельяхо услышал странные звуки барабанной дроби вперемешку с пением невиданных птиц. Он выглянул в мутное, будто заиндевевшее от грязи окно, и распахнув его, увидел, как по узкой улочке сплошным потоком движутся люди. Разоделись они торжественно и сверху напоминали небесную реку из снежно-белых накрахмаленных рубашек и лазурных сатиновых платьев. Арельяхо не нашел рубашки в своем неказистом шкафу, который служил для складирования пустых бутылок. Еще до исчезновения Соноры он приобрел у портного костюм - на тот случай, если однажды он пригласит ее на свидание и она согласится. На подкладке его красными буквами было вышито: "Hijo de la guerra, marido de alegria". Костюм этот с кровавым атласным кантом на широком воротнике-стойке он хранил исключительно в чемодане - чистый, отглаженный и готовый к долгому путешествию. И теперь он впервые решил надеть его."Этот день стоит того, - сказал он себе. - Сегодня или никогда".

Арельяхо никак не мог найти объяснения тому, почему горожане - которых он знал слишком хорошо - до сих пор не растерзали Сонору за ее вызывающую красоту и мятежное искусство. Даже страх перед ним не смог бы так долго держать в узде их природные инстинкты. Соноре грозила опасность, и сегодня - теперь уже точно - эти звери должны себя показать. Увидев танец, они непременно набросятся на нее, и уж тогда... Тогда-то он проявит себя! Он заберет ее из этого злачного, Богом забытого места, и всегда будет подле нее. А если нет... Все это не будет иметь никакого смысла. Он открыл чемодан и убедился, что револьвер лежал на своем месте, рядом с костюмом. Арельяхо никогда не носил его с собой, так как сам запретил в городе все огнестрельное оружие. У этой штуковины была особая задача.

"Отличный наряд, чтобы пустить себе пулю в лоб", - подумал он, затем побрился, оделся и в полной готовности вышел на улицу, чтобы слиться с толпой. Слиться не получилось - он был единственным темным пятном в этой небесно-белой реке и каждый встречный спешил поклониться ему.

"Здесь что-то не так, - думал Арельяхо, глядя на эти восторженные лица, - их явно кто-то околдовал. И откуда в местечке, где давным-давно не видели музыкантов, раздается звук барабанов?"

Проходя мимо дома Соноры, он заметил, что барабанная дробь стала громче, а значит, ее источник находился где-то неподалеку. Его сердце зашлось от волнения и подступило к горлу - он знал, что вечер проведет здесь, рядом с ней, и выяснит все до конца.

Рано утром алькальд - человек упитанный и степенный - произнес достойную речь по случаю важного праздника, которая не менялась из года в года, и передал слово членам городского совета. Горожане боролись со сном только ради выступления Соноры и прилагали все усилия, чтобы не зевать во время этой мучительной увертюры. Наконец, речи смолкли, а музыка заиграла громче. Все взгляды устремились на низкий деревянный помост, усыпанный битым стеклом. Она появилась будто из-под земли, босая, и бубен звенел в ее руках. Сонора уже не боялась осколков, она научилась парить над землей. Но зрители готовы были поклясться, что до сих пор не видели ничего страшнее - даже изрубленный на куски человек не привел бы их в такое волнение. И только Арельяхо, казалось, не был ни удивлен, ни напуган. Когда-то такие же фокусы показывала его собственная мать. Всю жизнь она только и делала, что плясала и переводила мудреные арабские книги. Даже отец не выдержал и сбежал от нее на поиски Эльдорадо, так и не узнав о сыне. А потом сбежал и сам Арельяхо - среди цыган ему не было места, и он никогда не считал себя одним из них. Вот, видимо, и Сонора, случайно попавшая в это племя, не смогла остаться там навсегда.

"Бедная девочка. Ты наивно думаешь, что твое ремесло принесет тебе счастье. Что моя безумная мать могла научить тебя чему-то важному и полезному для других. Открой глаза, ты не видишь их истинной природы. Клянусь, если бы не музыка, усыпляющая сознание, они бы съели тебя по кускам, жадно обгладывая кости. Музыка! Ну, конечно..."

В тот момент Арельяхо понял, что револьвер, скорее всего, не пригодится ему. Он будет жить и возьмет свое, - и ей будет некуда деться. И пока взгляды горожан были обращены на черную, металлическую жаровню, из которой рукастый громила выгребал раскаленные угли, Арельяхо вернулся к дому Соноры - бегом, по опустевшим улицам. Оконные рамы дрожали от оглушительных звуков скрипки и пианолы, барабанов, цимбал и трубного гула, что эхом отзывался в соседних зданиях. "Она здесь, - сказал себе Арельяхо и, подтянувшись на руках, пролез в открытую створку первого этажа. На втором этаже - прямо посреди гостиной, окруженный цветочными кашпо, - стоял на двуногой подставке огромный сундук и подвижными металлическими пластинами высекал из себя мерзкие звуки.

Он впервые увидел этот сундук в пятилетнем возрасте, когда безжалостная детская бессонница одолела его, и мать не нашла ничего лучше, чем притащить бесовский аппарат в его комнату и приводить в действие каждый вечер - чтобы сын не вздумал бродить по ночам и не стал кормом для диких животных. Все это, конечно, сработало, но ненадолго. Не сработает и теперь.

Утвердившись в своих догадках, Арельяхо покинул дом, не тронув шкатулки. Решить этот деликатный вопрос он собирался в присутствии Соноры. В конце концов, она должна знать о последствиях - это поможет ей принять правильное решение. Оставаться здесь не имело смысла.

К моменту его возвращения площадь оживилась. Горожане, вдохновленные танцем Соноры, сами пустились в пляс. "Если этой чудачке ничто не мешает, то что может остановить нас?" - говорили они и в знак единодушия брались за руки, силой втягивая в свой хоровод всех, в ком еще оставались сомнения. И даже тот факт, что в прошлый раз все закончилось слишком плохо, более не внушал страха. Сонора укрылась от шума и суеты в пустом храме, где ее ноги впервые свело нестерпимой судорогой, определившей ее судьбу. Теперь, по ее милости, День Сопротивления избавился от скорби и превратился в День Радости, но ей почему-то было невесело.

- А, ты здесь. Любопытно. - Арельяхо искал ее и, наконец, нашел. - Не самое веселое место.

- Мне захотелось побыть в тишине.

- Вот как? А мне казалось, ты специально подняла весь этот шум. Тщеславие - опасная вещь, Сонора, оно делает человека слепым.

- Ты совсем обезумел. Преследуешь меня, оскорбляешь и зачем-то учишь жизни. Кто сказал, что мне это нужно?

Арельяхо присел с ней рядом и попытался выбрать тон наиболее ласковый. Уговаривать было сложно - он знал, что Сонора уже у него в руках и не мог дождаться вечера.

- Много лет назад я был также наивен, как и ты, и точно также сбегал из дома. Но это пошло мне на пользу - я узнал людей.

- И что же ты узнал?

- Что убивать они любят не меньше, чем водить хороводы.

Сонора впервые посмотрела ему в глаза - долго и с интересом. Да, этот человек был умнее ее и вполне мог пригодиться, если как следует его приручить.

- Сонора, я ведь таскаюсь за тобой не оттого, что мне нечего делать. Тебе действительно грозит опасность, но ты наотрез отказываешься ее замечать. Неужели ты правда думаешь, что какая-то шкатулка сможет надолго уберечь тебя?

- Но откуда ты знаешь о ней?

- Она играла мне колыбельные.

- Нет-нет, это невозможно. Помимо всего прочего, ты еще и обманщик, и я не хочу иметь с тобой ничего общего. - Сонора понимала, что выглядит театрально, но хотела во что бы то ни стало добить его и бросилась к выходу, кидая на ходу рваные фразы. - Пожалуйста, оставь меня в покое. Навсегда. Я не хочу тебя больше видеть.

И только когда она отворила тяжелую дверь и уже готова была выйти навстречу громкой музыке, он решился выложить все карты.

- Клементина - моя мать. И ее шкатулка не так проста, как кажется на первый взгляд.

Она так и застыла в дверях - между светом и сумраком, между музыкой и тишиной, не зная, куда ей теперь податься. Снаружи танцевали люди, которые давно забыли о ней. А может, так и должно было быть.

- Клементина была твоей матерью... А ты даже не попрощался с ней.

Сонора сделала шаг назад и обернулась. Он не смотрел на нее и был погружен в свои мысли, и вековая усталость давила на его плечи. И тут коварная шутка пришла ей в голову.

- Подойди ко мне, - сказала она, стоя перед алтарем.

Арельяхо послушно приблизился и сжал ее руки в своих ледяных ладонях. Он сразу понял, к чему она клонит, и понял, что это все не всерьез, а только для того, чтобы испытать свою власть над ним. Тяжело дыша, он глядел на нее черными печальными глазами и видел, как весело и легко она собиралась разрушить мечты всей его жизни. Он сделал титаническое усилие, чтобы не поцеловать ее, и произнес отчетливо, тихо и угрожающе:

- Запомни, Сонора, несмотря на всю мою преданность, ты никогда не сможешь управлять мной. Наоборот - ты будешь в моей власти. И я клянусь тебе здесь, где никто врать не смеет, что даже смерть не сможет разлучить нас. Впрочем, можешь проверить - под кроватью я всегда храню заряженный револьвер.

Он больно сжал ее руки, бросил их и стремительно вышел, готовый разрушить весь город, лишь бы умолкла эта чертова музыка.

***

В лавке у Педро Алькараса можно было найти все, что угодно - даже новую фамилию. Свою прежнюю он предпочел сменить, как только прибыл на Пиренейский полуостров, и назвался на арабский манер в честь "вишневого дерева". Но Сонору интересовала одна только вещь - мухобойка. Вынырнув из-под прилавка, старьевщик посмотрел на нее с презрением. Это же надо было настолько не уважать прошлое! Он глубоко вздохнул, что предвещало долгую нравоучительную сентенцию, но тут же зашелся неистовым приступом кашля. Это лишило его последних сил, и когда он снова смог говорить, то выглядел так, будто просит милостыню.

- Дорогуша, ну подумай еще разок. Неужели тебе правда ничего больше не нужно? Взгляни хоть на эти древние манускрипты - XII век, и даже клей уже не держит страниц. А гобелены - из дворца Людовика двадцать пятого! Был ведь, кажется, и такой... Или вот роскошный набор столовой посуды - тончайший китайский фарфор, белое золото! О деньгах не беспокойся! В этом городе есть достойный человек, готовый всегда платить по твоим счетам.

Старьевщик забавлял ее и вместе с тем вызывал жалость. Чудак, чужестранец, бывший моряк, он прибыл давным-давно на голландском корабле под черно-белым флагом с надписью VOC, сменил имя и по какой-то неизвестной причине остался здесь навсегда. Он так и не стал своим среди испанцев, и от одиночества привязывался к вещам. Прошлое было его самым большим богатством.

- Дедушка По, я знаю, ты любишь воспоминания. А не найдется ли на задворках твоей души историй, связанных с Эльдорадо?

Старьевщик, привыкший ко всевозможным прозвищам, не обижался. Он охотно открывал душу тем, кто просил об этом искренне и с уважением. Он нахмурил пепельные брови и прищурился на манер сонного филина.

- Дай-ка подумать... Эльдорадо... В наши дни его, кажется, называли Индеамос. Но ни то, ни другое - увы - так и не нашли. Да, было золото, много золота - оно текло рекой из самых разных стран. Но все почему-то думали, что Индеамос - великий и ужасный - таит в себе неиссякаемый источник. На самом же деле, это самое страшное место из всех, о которых мне доводилось слышать. Тот, кто уходил туда, никогда не возвращался прежним. Или не возвращался вовсе. Один из моих сыновей сгинул в Андах, спасаясь от ацтеков. Мне бы хотелось верить, что он сгинул, а не был, скажем, заживо освежеван, съеден, посажен на вертел или сварен в кипящем масле. И что его череп не стал чьей-нибудь кружкой... Странная штука. Сначала ты не можешь думать о смерти своих детей, а потом находишь своеобразное утешение в мысли о том, что копье или стрела поразили его в самое сердце и он, во всяком случае, умер настолько быстро, насколько это возможно. Какие ничтожные вещи порой греют нам душу! И если бы мой второй сын не сошел с ума и не орал по ночам, снова и снова видя во сне, туземцы вспарывают врагам животы и поедают внутренности на глазах своих пленников, я бы, конечно считал поиски Эльдорадо самым безобидным занятием. А тебе-то чего взгрустнулось? Дела это давние, покрыты могильной пылью. Байки старьевщиков, в которые уже никто толком не верит. На вот, лучше примерь эту шляпку!

- Нет, дедушка По, для меня это важно. Эти байки погубили дорогого мне человека. И кому, как не тебе, меня понять. Мы быстро забываем и страшные дни, и счастливые, но мысль о том, что нечто страшное может вновь повториться, не дает мне покоя. Нельзя ли сделать так, чтобы миф об Индеамосе и ему подобные навсегда исчезли из людской памяти?

- Забудется один миф, тут же придумают другой. Людям, по большому счету, без разницы, за что погибать. Лишь бы это ценилось выше их собственной жизни.

Только в этот момент он опустил взгляд на ее босые, грязные ноги.

- Неужели ты так и шла босая по улицам? Тебе непременно нужно обуться!

Стены в лавке старьевщика были увешаны листками рваной бумаги с мелкими цифрами, издалека их можно было принять за пожелтевшие от времени счета. Сонора обратила на них внимание из-за едва уловимого шороха, который с каждой минутой становился все громче. Потом еле заметная дрожь пробежала по полу, и она ощутила ее своими босыми ногами.

- Не притащила ли ты незваных гостей на своих пятках? - заволновался дедушка По и бросил ей стоптанные туфли. - Не зря говорят, что ходить босиком - плохая примета. Или денег лишишься или чего похуже.

Дрожь становилась сильнее и ее можно было принять за начало землетрясения. И когда с навесных полок полетели китайские чашки, дедушка По схватился за сердце одной рукой, а другой - пытался поймать все, что мог... Но посуда, вазы и, главное, бутылки с вином падали со всех сторон, и он не нашел ничего лучше, чем расстелить на полу персидское покрывало эпохи Сефевидов. За окном стемнело так быстро, что тощий огарок свечи на столе остался единственным источником света.

- Вот так диво! Сколько живу в этих краях, никогда не был свидетелем землетрясения. А живу я здесь долго - можешь убедиться сама.

Сонора, наконец, вгляделась в развешанные по стенам клочки бумаги. Оказалось, что это страницы отрывных календарей. Новый день, новый месяц, новый год - и так бесчисленное количество раз.

- Сначала это помогало мне не растеряться во времени, иметь хотя бы символическую власть над ним. Но когда их накопилось слишком много, я попросту сбился со счета. Не спрашивать же у покупателей, какой сегодня год? Тяжело жить в тех местах, где один сезон похож на другой - здесь время вовсе застывает. Поэтому я так люблю редкие явления вроде снега или грозы - они приносят собой перемены, единственное доказательство жизни. В старости очень важно постоянно получать подтверждение того, что ты еще жив.

Всю эту речь Педро произносил, стоя на одной ноге и, дрожа всем телом, пытался приладить на место книжную полку, которую подпирал вторым коленом.

- Нет уж, баста. Никакое землетрясение не сможет разрушить то, что я создавал ценой своей жизни. А ты присмотри за свечкой, иначе этот дом сгорит раньше, чем развалится.

Сонора ухватилась за край дубовой тумбы, которая казалась самым устойчивым местом в лавке, и одной рукой придерживала свечу. Дом ходил ходуном, и в полумраке было слышно, как скрепят перекрытия и хилые дверные петли. Старьевщика с его смешной лысиной и крючковатым носом почти не было видно, но, судя по голосу, он не боялся умирать.

- Порядок - вот, что нужно оставить после себя, а хаос забрать с собой. Но не сегодня, милый друг, не сегодня. Скажи лучше - ох! - что привело тебя в этот вечер ко мне?

- Я уже говорила - от этих мух нет никакого покоя, вот я и пришла к тебе за мухобойкой.

- Ну-ну, как не стыдно - ты станешь врать в такой судьбоносный момент? - он неловко крякнул, видимо, не успев увернуться от упавшей на него книги.

- Я говорю сущую правду, а история об Индеамосе волновала меня давно, и я просто к слову спросила о ней.

- Значит, мухобойка. И потому ты прибежала босая, полуголая и растрепанная, да  еще и напуганная до такой степени, будто за тобой гналась толпа вооруженных бандитов.

- Не толпа... А судя по всему, кто-то один.

- Кто-то? Вот как? Да, это небывалый человек - еще не появился, а уже произвел впечатление.

- Не могу сказать точно, человек это был или нет, но в самом разгаре праздника я вдруг поняла, что не замечаю гнетущего взгляда толпы. Мужчины смотрели на меня с вожделением, а женщины с завистью, так бывало и прежде, а сегодня... Мне вдруг стало не по себе - будто кто-то следил за мной с мучительной тоской, а я не знала о его существовании. Будто он видел меня всегда, а я почему-то не видела.

- И ты решила, что здесь тебе будет легче. Ну что ж, милый друг, услужила. - на этих словах дедушка По грохнулся с табуретки, пытаясь повесить на место голландский пейзаж XVII века. - Куда?! Держи свечу. Я еще в состоянии подняться сам.

Сонора хотела выглянуть за дверь, но в ужасе отшатнулась - ее выламывали снаружи. По крайней мере, звук был именно такой. Однако ждать было нечего, страх утомил ее и сделал безрассудной, - она сжала ручку и рванула ее на себя, не опуская свечи. Будь что будет. Ворвавшийся в лавку ветер задул дрожащее пламя, но в нем больше не было нужды. Все стихло, и на улице - как ни в чем не бывало - светило усталое, предзакатное солнце.

Эта странная буря совершенно точно не привиделась ей. Тот тут, то там на глаза попадались следы разрушения - сорванные куски черепицы, выбитые стекла и поваленные деревья. Но самый неприятный сюрприз она обнаружила в своей собственной гостиной. Бесценная шкатулка - подарок Клементины и залог ее безопасности - была разбита вдребезги, будто кто-то в приступе ярости прошелся по ней топором. Сонора так и не узнала, что Арельяхо в тот вечер собирался наведаться к ней, но не сделал этого из-за острого приступа гордости. Он был оскорблен ее насмешливым тоном и даже не заметил стихийного бедствия, что обрушилось на ненавистный город и чуть было не стерло его с лица земли.

***

Утро после бури выдалось особенно тихим. Впервые за долгое время Понта-Крус проснулся без музыки. Тоскливо заревел петух, потом еще один и еще, зазвучали в лавках сонные голоса, чуть слышно заплакали дети, застучали колеса по мостовым - и никто не заметил перемены. До сих пор ненавязчивая шкатулка так виртуозно владела людским сознанием, что это не вызывало ни подозрений, ни привыкания. И все было бы ничего, но как только умолкла музыка, в город пришла чума. Лекарь Фернандо, живущий в двух кварталах от кладбища, первым обнаружил у себя на груди черную язву размером с дублон, и пока лицо его не стало свинцовым, он еще до рассвета сбежал из дома через заднюю дверь в погребе - чтобы не разбудить дворовых собак, а вместе с ними жену и детей. Окольными путями, прячась от ночных бродяг, он приволок ноги на кладбище - тихое и безлюдное, как и во все времена, и начал срывать с себя спальное облачение - рубашку и брюки, пропитанные холодным потом и ядовитыми испарениями скорой смерти. Силы покидали его, но он предпочел сам вырыть себе могилу и засыпать землей все, что после него осталось, чтобы не стать источником эпидемии. У одного из свежих захоронений он приметил лопату, вцепился в нее и начал копать из последних сил на пустыре, заросшем буйной травой. Почва оказалась чересчур влажной, и он кое-где вязнул ногами, но думал, что это из-за дождя и не отступал, надеясь все же упокоиться в твердой земле, будто это могло служить гарантией вечной жизни. Лекарь знал, что от этой давно позабытой болезни, не было спасенья, и жить ему оставалось не более суток. Но менее всего он хотел утащить с собой кого-то из своих близких и потому копал будто в агонии, с каким-то болезненным остервенением. Ни жена, ни дети, ни один из его пациентов не узнают о том, что с ним приключилось. Он просто исчезнет - безмолвно, безопасно и самоотверженно.

Лекарь с таким рвением копал себе могилу, что не услышал странного металлического стука, который издала лопата при очередном погружении в сырую землю. Только присев передохнуть, он заметил недалеко от вырытой ямы крошечный кусок золота, а потом еще один и еще. Только древние, как чума, старцы помнили, что лет двести тому назад на месте кладбища резвилась горная река, но пересохла после страшного землетрясения, что передвигало горы и стирало с лица земли целые города. На этом месте остался лишь скорбный пустырь, поросший травой. Взбудораженный своим открытием, лекарь вмиг забыл о болезни и передумал копать могилу. Он схватился за лопату с прытью двадцатилетнего матадора и целился уже только вглубь, и когда увидел, что добычи становится больше, отбросил лопату и начал рыть голыми руками, выковыривая частицы золота из черной липкой грязи с запахом дождя. Не найдя, куда сложить их, он связал мешок из своей потной одежды, позабыв, что она заражена чумой и несет смерть каждому, кто приблизится к ней. Набив мешок до отказа, лекарь засыпал могилу и взвалил неподъемную ношу на голую, дрожащую спину, рассчитывая вернуться на кладбище завтра и выгрести из этой ямы столько золота, сколько сможет унести. Обливаясь потом, бледный до синевы, он еле переставлял ноги и, наконец, потащился ползком через весь город, не замечая прохожих. Те сначала безучастно наблюдали за ним, а потом кто-то заметил на груди у лекаря черную язву.

- Смотрите, да это чума! Лекарь заразился чумой! - заорал мясник и преградил ему путь, сжимая в руках окровавленный топор, которым только что разделал теленка. - Стой, где стоишь, Фернандо, и не смей двигаться дальше. Тебе стоит убраться отсюда той же дорогой, которой ты пришел. Тебе ли не знать, что болезнь твоя крайне заразна?

- По какому праву ты встаешь у меня на пути? Я возвращаюсь в свой дом и даю тебе слово врача, что пребываю в полном здравии. Взгляни - разве я смог бы тащить такой мешок, будучи больным? Не стоит верить в средневековые байки. Чума ушла четыреста лет назад и никогда более не вернется. И в конце концов, если бы я где-то и мог заразиться, то только среди вас.

- Не с места! - мясник поднял топор и готовился запустить в лекаря. - Забирай свое барахло и возвращайся туда, откуда пришел. Ты выбрал неверный путь, кладбище в другой стороне. И поверь, никто из нас не захочет составить тебе компанию.

Со всех сторон заскрипели двери. Услышав о тревожном происшествии, горожане поспешили на помощь. Все они - кто со свечами, кто с факелами - решили бороться с чумой единственным способом, известным с древних времен.

- Его нужно сжечь! Спалить одежду! Да нет, лучше полностью! Окружайте! Несите хворост и тряпки!

Лекарю вмиг отрезали единственный путь к отступлению. Десятки напуганных лиц окружили его стеной, оставаясь на почтительном расстоянии. И если бы он в тот момент решился бросить свой мешок с золотом и как следует разбежаться, то пробил бы собой любую брешь. Но болезнь, жадность и разочарование в людях лишили его последних сил. Он уселся на свою ношу и стал невозмутимо наблюдать, что эти болваны собираются делать. Весь ужас состоял в том, что другого лекаря в городе не было. И вряд ли во всем мире нашелся бы врач, который смог бы ему помочь. Но судьбу Фернандо решила не болезнь и даже не людской страх, а небольшое отверстие в его наспех связанном мешке, из которого успели выпасть несколько желтоватых камней. Те, кто первым понял, что за груз тащил на себе Фернандо, решил не терять время даром.

- Братья, чего мы ждем? Нам всем грозит опасность! Избавим же от нее город! Спасем наших жен и матерей! Мы принесем эту жертву ради всеобщего благоденствия и получим прощение в веках.

Долго взывать не пришлось. Со всех сторон в лекаря полетели горящие тряпки и сухой хворост, потом загорелись его штаны, и он, не успев толком опомниться, превратился в сплошное пламя. Когда лекарь последним криком молил о помощи, звонили колокола, но даже этот звук не смог вызвать сострадания у толпы. Горожане терпеливо ждали, когда догорит пламя, чтобы накинуться на гору еще не остывшего пепла, и разрывая друг друга зубами, урвать свой кусок кладбищенских сокровищ.

Чума не отступила. После смерти лекаря она обрушилась на беззащитный город с неистовой силой, заглянув на каждую улицу, и принесла с собой бесконечный, вязкий траур, истребляющий все живое не хуже самой смерти. Понта-Крус, который воспрял ото сна с возвращением Соноры, снова погрузился во мрак и оплакивал своих мертвецов. И так как чума бушевала не год и не два, траур стал образом жизни и главным законодателем города. Городской совет впервые не обратился за помощью к Арельяхо, решив, что теперь у города есть более сильный правитель. Первым делом приняли закон о закрытых окнах. Во избежание радости солнцу не полагалось проникать в дома, и жители должны были закрывать их темными, плотными шторами, а на улицах прикрыть глаза вуалью или широкополыми шляпами. Второй закон - о запрете музыки - был сопряжен с массой трудностей. С тех пор, как замолчала шкатулка Соноры, здесь слышали только колокола большого собора, но на всякий случай решили запретить все остальные звуки, которые могут вызывать радость, даже пение птиц. И так как никто был не в силах запретить птицам их главное ремесло, горожане должны были заделать уши воском - до тех пор, пока в Понта-Крус не перестанут умирать люди. Когда дело дошло до танцев, даже самые законопослушные возмутились: "Нам уже запретили видеть и слышать. Если нам запретят еще и двигаться в ритме нашего сердца, то никакая чума будет нам не страшна. От такой жизни можно сразу улечься в гроб". Но законодателей - этих ревностных служителей траура - было не вразумить призывами к жизни.

С того самого дня, как Сонора заметила черный столб дыма со стороны старого кладбища, а потом узнала о жуткой гибели лекаря, ей не суждено было выйти из дома. Арельяхо предусмотрительно заколотил двери и окна первого этажа и каждый день поднимал приносил ей корзину с едой, которая при помощи веревки поднималась на второй этаж. И каждый из тысячи дней, что бушевала чума, он приветствовал ее снаружи одной и той же фразой:

- Сейчас самое время уехать. Уедем, Сонора. Ты увидишь Америку - она также прекрасна, как ты. Там люди не знают горя и деньги лежат у них под ногами, там мы с тобой будем свободны и наконец-то счастливы! Уедем, Сонора! Здесь только смерть.

- Тебя никто не держит, - отвечала Сонора из окна, забирая корзину. - Америка так Америка. Странное слово, чудное. Я думала, рай называется по-другому. Тебе непременно стоит поехать - но без меня. Там ты наконец-то найдешь себе применение. А я ничего не боюсь. Я хочу создать рай на своей земле, а не искать его на другом конце мира. Впрочем, ты ведь пошел в своего отца. А это так глупо - повторять чужие ошибки.

- Если меня здесь не будет, придется и тебе залепить уши воском и зашторить все окна, посмотрим, как ты тогда запоешь о своей прекрасной земле. Да какой там! Тебя сожгут как бедного Фернандо, как только за мной закроются ворота. Сонора! Что мне сделать, чтобы ты согласилась?! Я готов голыми руками растерзать тигра и вырвать ему язык, но, клянусь, я не смогу защитить тебя от чумы! За день сто тридцать! Сто тридцать покойников из двадцати тысяч! Если так пойдет дальше, вымрет весь город. Болезнь дошла до Мадрида, других стран Европы. Спасение - только за океаном, клянусь тебе!

Сонора затворила окно, чтобы не слышать его воззваний. Каждый день одно и то же. А по ночам - то же странное чувство, что посетило ее перед бурей и теперь, в четырех стенах, не покидало ни на минуту. Она осунулась и побледнела, потому что от тоски почти ничего не ела, но все же тайком танцевала в ночные часы, напевая музыку по памяти. В эти моменты она уже знала наверняка - кто-то невидимый следит за нею, но не как мошенник, исподтишка, а с каким-то беспомощным отчаянием - будто он тоже хотел танцевать вместе с нею, но был скован по рукам и ногам, хотел говорить с ней, но не мог произнести ни слова - или она неспособна была услышать.

На второй год чумы, ранней весной, когда Арельяхо стал особенно настойчив в своих уговорах, она вдруг проснулась посреди ночи, слыша как кто-то поднимается по лестнице уверенным шагом. Дверь была заколочена и заперта изнутри, но сердце ее от этого звука подскочило к горлу и замерло. Послушав спросонья еще немного, Сонора поняла, что стучали по крыше - но кто мог взобраться туда и как? Она набралась смелости, и через крошечное оконце под потолком пролезла на чердак, а оттуда - прямо на крышу, настолько крутую, что даже птицы едва могли усидеть на ней. Хватаясь пальцами за выступающие куски черепицы, Сонора поймала равновесие и, не увидев никого вокруг, решилась посмотреть вниз. Там, на месте скорбного города, раскинулась бескрайняя гладь океана - ослепительно синего и поразительно безмятежного, несмотря на всю его глубину. Потом кто-то невидимый подхватил ее и стал поднимать все выше, пока дом не остался черной точкой в океане, которой вскоре было не различить среди множества городов и стран, морей, океанов, гор, полей и рек. Они сливались в один большой пейзаж - похожий на тот, что висел у нее над кроватью, только без уродливой деревянной рамки.

Это чувство было знакомо ему, повидавшему все океаны и континенты. Конечно, она не могла заметить его - разве можно было на это надеяться? Оставалось только пригласить ее в свои сны, чтобы однажды - пусть даже руками его соперника - она оказалась ближе к нему. Там, где он вынужден день за днем тянуть ненавистную лямку золотоискателя. И кто знает - быть может, когда-нибудь все это закончилось бы ко всеобщему благу и после самой тяжелой работы наступил отдых.

Тот, кто хотя бы раз увидит океан, меняется безвозвратно. Он начинает верить в бесконечность, в свободу, которая дана каждому от рождения, но почему-то не каждому суждено вспомнить о ней. Океан - это наваждение. Тот, кто видел его, никогда уже не забудет, какую бы рамку ни смастерили вокруг него. Сонора была похожа на океан. Она стала наваждением для Гебрейесуса.

***

Даже Апроксимадо с его черепашьей мудростью не мог понять, что происходит под его окнами, в сыром закопченном проулке, где еще недавно сжигали вещи покойников, а теперь почему-то орали дети. Столетний старик, живущий напротив Соноры, помнил последнюю революцию и смутно догадывался о том, в честь чего праздновали День Сопротивления. Однако за всю свою бесконечную жизнь он не слышал настолько решительных и бескомпромиссных, как выстрелы, криков. "Эти дети - будущие бунтовщики. Они точно не дадут залить себе уши воском и уж тем более забить рот землей", - думал он, смутно различая силуэты этих оглушительных сорванцов в драных коротеньких брючках, что кидали камни в окна Соноры, требуя ее немедленного появления.

- Эй, Сонора, хватит скрывать свой лик от чумы. Народ устал горевать. Скоро случится бунт и мы победим смерть. А перед этим явись и хорошенько развлеки нас! - у главного зазывалы было смешное лицо с торжествующей улыбкой, в которой не хватало одного зуба. Из-за низенького росточка его камни не всегда достигали цели, и он подпрыгивал изо всех сил - лишь бы его заметила прекраснейшая из женщин. Авторитет его был непререкаем -  двое других мальцов собирали отлетающие камни и безропотно подносили ему.

Апроксимадо годами не покидал своей старческой кельи не потому, что боялся чумы, а потому что сил его едва хватало на то, чтобы встать утром с кровати. Теперь же он весь вспотел от натуги, пытаясь открыть проржавевшую форточку и прокричать этим самоуверенным недоумкам:

- Огонь по мятежникам! Живыми не брать никого! Именем алькальда! Пли!!!

Дети испуганно попадали на землю, но не услышав выстрелов, устыдились минутного страха и стали искать, откуда доносится голос. Заметив длинный нос Апроксимадо в его неказистой форточке, главный бунтовщик в шапке набекрень стряхнул пыль с колен и направился к нему с гордо поднятой головой.

- Старик, это ты призываешь убить нас? Какого черта?

- Щенок, мои глаза плохо видят тебя, но когда-то они очень хорошо видели революцию. И знаешь что? У таких, как ты, в те времена было мало шансов на выживание. - Апроксимадо достал из-за спины заранее приготовленное ружье, что полвека прятал под матрасом, и дрожащими руками направил на "бунтовщика". Тот не дрогнул.

- Не смеши! Твое время прошло. Этой ржавой кочергой только угли мешать. И даже под угрозой реального расстрела мы не отступим от своей цели. На каждом углу здесь воняет смертью, и мы вышли ей навстречу в поисках Соноры.

- Малолетние идиоты... Будто вашим родителям мало горя. Хоть у кого-то из вас остались живые родственники, чтобы оплакать вас? Чтобы спастись, вам приказано не покидать домов, не приближаться к другим людям на пушечный выстрел...

- Не пить, не есть, не дышать! Только все это не работает! Слышишь, старый кретин? Не работает! Те, кто укрывались в монастырях, в одиночных кельях - таких, как твоя, - уходили в горы и заживо хоронили себя в ущельях - и те не могли спастись от чумы! Как видно, одиночество не спасает. Не друг от друга мы заражаемся смертью. Эта чертовка по-другому выбирает жертв - ясное дело. И властям мы больше не верим.

На этом они вернулись к своим камням, чтобы продолжить воззвания к Соноре. Но та уже услышала шум, и первый же камень влетел в ее спальню через только что приоткрытую створку.

- Ура! Сонора проснулась! - дети захлопали в ладоши, а главный бунтарь, добившись цели, как-то вдруг оробел и залился краской.

Она была все также красива, как и в тот памятный день, когда танцевала на площади, а все горожане были здоровы и счастливы.

- Господа, вы кое-что обронили в моей комнате, - сказала она, улыбаясь, а потом добавила строго: Заберите и больше не теряйте.

Сонора хотела выбросить камень туда, откуда он прилетел, но глянув на него, оторопела.

- Это золото?

- Что? Не знаю. Урвал в куче пепла, что осталась от лекаря Фернандо. Того, который первым заболел чумой. Все время хранил на память, потому и запомнил его имя. Если хочешь, можешь оставить себе.

- Нет-нет, лучше отнеси это жене Фернандо и скажи всю правду. Она будет очень рада.

- Э, от семьи Фернандо уже ничего не осталось. Их сожгли еще в первый год. Жену, сына, двух дочерей, собаку и старую тетку, что жила у них в мансарде... Так что можешь забрать с чистой совестью. Я не знаю, что делать с золотом, даже если это оно. Но если бы ты видела, чего мне стоило урвать этот кусок, то точно согласилась бы.

- Согласилась бы с чем?

- С тем, чтобы помочь нам покончить со всей этой свистопляской. Теперь уже ясно и дураку - чем больше мы прячемся от чумы, чем больше поддаемся страху и скорби, тем больше крепнет болезнь! Но ведь ты сильнее страха, мы видели как ты пляшешь на раскаленных углях! Да что там угли - ты даже не зашториваешь окна!

После того, как ее приравняли к бунтовщикам, отступать было некуда. Сонора сжала в руках бесполезный кусок золота, оставшийся от Фернандо, и твердо решила остановить эти дьявольские жернова. Не хуже детей ей было известно, что их приводят в действие страх перед Богом, ненависть к людям и нежелание жить той рабской, угодливой жизнью, в которой не осталось ни капли здравого смысла.

- Ну что ж, друзья, руководите мной. Если вы говорите, что смерти нет, то кто я такая, чтобы не верить вам? Правда, вызволить меня отсюда - задача не из легких. Придется, подобно грабителям, взломать входную дверь.

- Что может быть проще? - обрадовались мальчишки и втроем набросились на приколоченные доски. Вдохновленные успехом, они справились с этой дверью быстрее, чем в свое время Арельяхо.

***

Письмо златоискателя

Услышь меня, Сонора, ибо я погибаю. Оборотись, не беги так резво, дай удержать тебя за руку и разглядеть твое удивительное лицо. Ноша моя тяжела и путь мой вечен, но я прошел неизмеримое расстояние, прежде чем мне посчастливилось увидеть тебя. И теперь - как бесконечно короток каждый миг нашей встречи! В один из моих однообразных, томительных вечеров судьба забросила меня в Понта-Крус – ничем не примечательный город, который изменил мою жизнь и заставил сердце биться быстрее. Я пробирался в твой дом после выхода звезд, чтобы полюбоваться на тебя спящую в свете луны, следовал за толпой, чтобы насладиться твоим неземным танцем, но ты никогда не смотрела мне прямо в глаза и не называла меня по имени, а значит меня попросту не было в этом мире. Отец обошелся со мной жестоко – не потому, что обрек на непосильный рабский труд, а потому что показал мне тебя и заставил идти за тобой на край земли безо всякой надежды когда-нибудь открыться тебе. Сонора! Мне покорились все континенты, и нет океана, который я не смог бы преодолеть. Но к чему тебе океан? Ведь ты сама есть свобода, и глубина, и величие, и непобедимая воля к жизни! Лишь одно различие между вами – океан лежит у моих ног, а ты ускользаешь прочь.

Кто был виноват в том, что ты всегда вытворяла то, чего никто не мог от тебя ожидать, следуя каждой своей мимолетной прихоти? В этом была твоя сила, но порой она оборачивалась против тебя. Я вернулся в Понта-Крус вечером, посреди неимоверно жаркого лета, в 827-й день чумы. От жары смертоносный воздух стал еще более гадким, удушающим и тлетворным, и вездесущая болезнь хватала за горло всех без разбора. Понимая, что спасение не вымолить, не купить и не выкопать из-под земли, горожане стали равнодушнее к смерти. На смену страху пришла меланхолия, которая душила не меньше жары. И все же улицы пустовали, так как торговля давно прекратилась, а без этого был ли смысл подвергать себя риску тягостных впечатлений? Сквозь занавешенные окна не было видно не только солнца, но и траурных верениц, что тащились в сторону кладбища с жалобным скрипом в сопровождении пары могильщиков с лопатами через плечо. Признаюсь, сначала мне было здесь непривычно легко: я не ощущал себя изгоем только из-за того, что меня никто не видел. Здесь никто никого не видел, и каждый был немного изгой, что ждал своей очереди у ворот смерти. На кладбище, под одной из могил, я обнаружил большое скопление золота, которое тут же опустошил и намеревался вернуться с этой ношей к отцу. Но прежде я хотел взглянуть на тебя – как делал всякий раз, когда ты спала. В тот день меня ждало потрясение: твоя кровать оказалась пуста, а дверь раскурочена и открыта настежь.

Не обнаружив следов преступления, я оставил свою добычу, и бросился на поиски, надеясь найти тебя в добром здравии. Я рыскал подобно волку по пустынным улицам, исследуя каждый заброшенный двор и темный закоулок, пока наконец вдали узкого закопченного лабиринта, стены которого чуть не соприкасались друг с другом, я услышал детский смех. Ребенок был не один, а как минимум трое, все наперебой обращались к тебе. Ошибки быть не могло – твое имя я различил бы в хоре из тысячи голосов. Потом помню отчетливо, как забрезжил свет, и на другом конце лабиринта ты оказалась почти предо мною – красивая, вольная и недосягаемая. Ты смеялась, запрокинув голову к небу, дети забавляли тебя. Твое платье изодралось с двух сторон о грубые кирпичи, торчавшие как зубы из закопченных стен, но ты не замечала ущерба. Ты хохотала, что было сил, ты устала от скорби. Когда на твоих смуглых щеках забрезжил румянец, мне еще больше захотелось расцеловать тебя, но не с вожделением, как мужчина целует свою любовницу – нет. Я хотел расцеловать тебя как единственно дорогое и близкое мне существо, которое я почти не отделял от самого себя. О, если бы могли навсегда стать одним целым! Но я не мог – нет, не мог разделить с тобой свой тяжкую ношу. Поэтому весь свой неуемный пыл я вложил в одно желание - вечной жизни твоему смеху!

В тот день я хотел бежать за тобой, сломя голову, но поневоле засмотрелся на твои стройные ноги под изорванным платьем. Твоя свита не отставала и на ходу бросала камни в зашторенные, слепые глазницы окон. О да, ты вновь собиралась танцевать у всех на виду, нарушая все траурные устои. Ты не знала, что скорбь жестока и беспощадна, что ее верные прихлебатели ненавидят тебя больше самой жизни. Знала бы ты, как жадно скалят они свои зубы каждый раз, когда видят твою искреннюю улыбку. Им хочется уничтожить тебя или, доведя до крайне степени отчаяния, обозлить и сделать такой же, как они сами. И перед такими людьми ты собралась танцевать в разгар их торжества! Ты посмела испортить праздник, думая, что можешь кого-то спасти. Клянусь, Сонора, если бы я только мог, я заслонил бы тебя своим телом и отдал себя на растерзание кровожадной толпы. Но я не мог, и хуже того – я был зряч. Как же мне хотелось ослепнуть в тот день!

Сначала ты преуспела. Все молодые и полные сил жители Понта-Крус охотно откликнулись на звуки твоего бубна – они вспомнили этот далекий голос надежды. По старой памяти ты легко утянула их в свой хоровод, который должен был положить конец Великому Трауру. Вы решили оставить чуму старикам, но старики оказались упрямы. Как я узнал много позже, твою судьбу решил Совет Старейшин. Собравшись в одном из своих холодных и сумрачных залов и слушая звуки преступного веселья, доносившиеся снизу, они постановили: признать Сонору безумной и прогнать из города, перед этим подвергнув самой жестокой расправе – в назидание прочим бунтовщикам. У западных стен города – там, где остались только выжженные поля, – они приказали отловить десять самых голодных собак, что питались только падалью или пожирали себе подобных, и к вечеру привезти на площадь. Самому злому псу они скормили клочок твоего платья, найденный там, где ты танцевала, и на закате, когда весь Понта-Крус оказался во власти твоих живительных чар, Совет объявил громогласно, что именно по вине безумной Соноры в город пришла чума, и потому каждый, кто впредь приблизится к ней, будет предан смерти. Ты вмиг оказалась одна, покинута всеми и не могла предположить, что ждет тебя впереди. На тебя спустили собак. Вот когда я предпочел бы ослепнуть! А теперь нет мне покоя ни днем, ни ночью. Собаки повалили тебя на землю, уничтожая твою одежду и вырывая волосы с кожей, и я не слышал ничего, кроме их жадного рычания и твоего пронзительного крика.

Я думал, что все уже кончено, когда появился он – будто бы из ниоткуда – и сделал то, что было мне недоступно. Он бросился на дикую свору, орудуя ножом как мясник, а потом разрывая пасти каждой из этих тварей. Когда Арельяхо, разметав вокруг себя окровавленные туши, склонился над тобой, ты была вся истерзана, но каким-то чудом - жива. Он провел по тебе ладонью, и ты задышала глубже. Потом он взял тебя, обнаженную, на руки, и безмолвно понес через весь город на глазах онемевшей толпы. Он был ужасен в тот миг и был готов разорвать каждого, кто приблизится к вам. Говорят, с таким же лицом он нес тебя, новорожденную, когда впервые спас тебе жизнь. Да, власть Арельяхо пошатнулась с тех пор. Уже никто не трепетал перед ним так, как раньше, и потому на этот раз он не стал бороться с порядком. Как только ты оправилась и смогла ходить без его поддержки, он принял решение покинуть город и впредь идти туда, куда тебе вздумается. В знак почтения перед ним торжественно распахнули ворота и горожане выстроились, склонив головы, по обе стороны главной дороги. Он вел тебя за руку и казался невозмутимым, и все только дивились тому, как легко неистовый Арельяхо отказался от своей мести. Но как только след ваш исчез из виду, Понта-Крус оглушил такой крик, какого не слышали там со времен нашествия мавров. Головы десяти членов Совета нашли в мясницкой лавке, пробитые клиньями как у свиней. За это я готов был броситься ему в ноги. И все же я буду ненавидеть его всегда, до конца его чертовой жизни, - ведь в тот роковой день он пришел слишком поздно!

Глава 5. Слепой птицелов

На сегодня с птицами было покончено. Он поймал штук восемь или, может быть, девять, что считалось вполне сносной добычей, и раскладывал теплые тушки по брезентовым мешкам. Вместо солнца он видел светлые пятна, и по их яркости определял время. На рассвете они были робкие и холодные, ближе к полудню становились смелее и дружелюбнее, но в разгаре дня бросались в атаку и обжигали невидящие глаза, если, конечно, смотреть в упор и не опускать головы. Теперь было поздно, и так как пятна – его главный ориентир - почти угасли, он все сильнее хватался за звуки скрипучего, душного одиночества и за шорох птичьих крыльев.

Мэскот был от рождения слеп, и на протяжении всей своей однообразной жизни мастерил ловушки для птиц. Чем ниже кружили они над равниной, тем чаще попадали в его силки, неразличимые в сиреневых сумерках. Как правило, к вечеру его мешки до отказа были набиты мелочью вроде беззаботных альбатросов и наивных горлиц. Единственным, кого он не мог поймать, не смотря на все свои усилия, был зоркий ширококрылый ястреб, что каждый день прилетал посмеяться над ним.

«Да, здесь, как видно, бесполезно расставлять сети, - говорил себе Мэскот, расслышав знакомый, ухающий шорох. – Он никогда не совершит такой ошибки. Воин презирает жертвоприношения и не клюнет на приманку в виде крошечного звереныша. Здесь нужно действовать жестче, решительней и стрелять прямо в сердце, как только он вновь обнаружит себя. При всей своей прозорливости он никак не ждет меткости от слепого». Так рассуждал Мэскот, сгружая убитых птиц на дно своей повозки. Однажды он привязал к ловушке подыхающего зайца с раненной лапой, но к своему отчаянию даже этим не смог привлечь ястребиного внимания. Тому, видите ли, зайцы были нужны живыми и полными сил – убивать их он предпочитал сам. Он был убийцей по природе и ни на шаг не отступал от ее священных законов.

Мэскот, старатель из Миннесоты, верил в свое невиданное везение. Он был одним из первопроходцев золотой лихорадки и одним из немногих, кто сколотил на ней целое состояние. А все потому, что несмотря на свою физическую слепоту, был силен и дальновиден. С самого начала он знал наверняка: здесь будет, чем поживиться. Он не видел людей, но оттого еще лучше чувствовал их дремучие страхи и тайные слабости, самые тонкие и уязвимые хитросплетения души, коснувшись которых можно было разрушить кого угодно – и расчистить себе дорогу. В любой самой крепкой броне этот хитрец нашел бы пробоину и невероятно гордился этим - с одной только маленькой оговоркой. Он сам состоял из сплошных пробоин, как сито для речного песка. И все его везение заключалось в том, что рядом не оказалось существа с такими же способностями, как у него.

С птицами было совсем легко – страх не мог уберечь их от смерти, наоборот толкал ей навстречу. Такова была цена легкомыслия и чрезмерного доверия к людям. Да и люди, сказать по правде, не отличались особой осторожностью. Вот, к примеру, сегодня Мэскот разжился еще и парой славных лошадей, чей хозяин оказался чрезмерно любопытен и глуп. История вышла грязная и отвратительная, но этот подлец заслужил свою смерть: из-за него слепой птицелов лишился лучшей лопаты, а в лагере старателей годные инструменты ценились дороже золота.

***

Здесь, в этой далекой и чужой стране каждый вдох преумножал тревогу. Иллюзия дома – самая важная для бродяги – была разрушена окончательно и бесповоротно. Арельяхо искал ее везде, куда бы ни держал путь. Но здесь... здесь было слишком много правды, чтобы строить иллюзии. Он наблюдал за тем, как изумрудная илистая вода Американ-ривер омывает его оголенные по колено ноги. Сонора была права: искать рай стоило не за океаном, а где-то гораздо-гораздо ближе, но отступать было поздно, несмотря на мерзкое, до сих пор незнакомое для него чувство. Это чувство не покидало его с тех пор, как Сонора стала его женой. И оно становилось тем сильнее, чем крепче была его любовь к ней.

Арельяхо заметил вдруг, что вода потемнела, будто кто-то потревожил глинистое дно. Но бурый след поднимался не снизу, а тянулся издалека по поверхности воды, и когда на него упал луч солнца, оказался красным. Арельяхо пошел против течения и вскоре заметил у берега черенок лопаты, торчавший из человеческой головы. Заостренная сталь расколола череп ровно посередине и пригвоздила к илистому дну. «Вот черт! Проклятые револьверы настолько дороги в этой дыре, что они экономят даже на убийствах». Оружие  действительно осталось здесь единственной вещью, которая ценилась выше лопат, а значит, и выше всего остального. Жизнь не стоила ничего, но убийство было самым дорогим развлечением. На лице Арельяхо жалость смешивалась с отвращением. Наступив ногой на голову незнакомца, он без особых усилий вырвал лопату, небрежно сполоснул в реке от следов крови и налипших мозгов, и закинул на плечо. Сталь была крепкой и качественной, как и дерево рукоятки. Такое орудие могло стоить не меньше сорока долларов. Оставалось только диву даваться, зачем убийца бросил его здесь без дела. Вряд ли ему не хватило сил или мужества, думал Арельяхо. Вероятно, индеец подстрелил его прямо здесь, пользуясь временным замешательством, и утащил тело, чтобы выкорчевать все золотые зубы. Туземцы делали из них обереги.

Арельяхо оглянулся по сторонам и проверил, заряжен ли кольт. С тех пор, как они с Сонорой покинули Понта-Крус, а затем и Европу, он еще ни разу не пригодился ему. Ветхий корабль, на котором они пересекли Атлантический океан, был полон таких же романтических идиотов, как и он сам. Они верили, что на новой земле им никогда не придется воевать за кусок хлеба и тем более за такие дармовые товары, как свобода и справедливость. О, как жестоко они ошибались. Арельяхо вздрогнул и оглянулся на резкий свист, похожий на звук летящей стрелы. Слух не обманул его – в двух шагах от него рухнул подстреленный ястреб. Стрелок не спешил за своей добычей. Он стоял неподалеку, облокотившись на необъятный ствол белоснежной секвойи и вращал головой, пытаясь по шагам определить, откуда движется незнакомец. Догадываясь, в чем дело, Арельяхо замер и пригляделся: по виду это был неуклюжий молодой ирландец, заросший красноватой бородой по самые уши. Глаза его, очевидно, были незрячи, но он как будто бы сам не подозревал об этом и напряженно таращил глазные яблоки то в одну сторону, то в другую. В самом деле, откуда ему было знать, что другие люди могли видеть чуть больше и что его зрительный аппарат был далек от совершенства? Но вдруг он заговорил, – заикаясь и торопливо глотая слова, как голодный, дорвавшийся до бесплатной еды.

- Н-надо же, д-думал подстрелить тебя, но этот к-красавец отвлек внимание. Н-навахо, или как их там, дадут за него не одну сотню – если не п-повреждено оп-перение. Поэтому п-палить по ним из Винчестера – самое бесполезное занятие, т-только мозоль натрешь, – он дернул головой и нервически усмехнулся, продолжая прислушиваться и сжимая руку в правом кармане.

- Я держу тебя на мушке, поэтому не делай глупостей, – Арельяхо убедился, что револьвер заряжен и улыбнулся. Он давно не тренировался в стрельбе по живым мишеням.

- С-странно, не слышал как ты взводишь курок. Ты, судя по говору, из испанцев? Или из цыган? Врать и в-воровать – это у вас в крови. Не удивлюсь, если ты п-прихватил уже и мою лопату, которую я бросил, услышав звук твоих шагов. Это было очень обидно и расставаться с ней я не н-намерен.

Удивленный такой проницательностью, Арельяхо не стал отвечать на вопрос. Его интересовало другое – пара бесхозных лошадей, брошенных на берегу реки. Ирландец тем временем прошел мимо него с невозмутимым видом - прямо к тому месту, где рухнул ястреб, и принялся наощупь обследовать его. Он был крайне доволен своей работой и бережно извлек стрелу из груди убитой птицы.

- Это твои лошади? – спросил Арельяхо с легкой досадой из-за того, что этот слепец, увлеченный своей добычей, не видел в нем никакой угрозы.

- Даже не думай и в самом деле направить свой ствол на меня, братец, или положить глаз на одну из моих кобылок, – Мэскот был так взбудоражен своим триумфом, что даже перестал заикаться. - Там в зарослях можжевельника ожидают мои товарищи с оружием не хуже, чем у тебя. И поверь, они очень ждут свой кусок добычи. Положишь меня – ляжешь сам. Калифорния живет по своим законам, и уважение здесь нужно заслужить кровью. Мы здесь подольше твоего, поэтому не перебегай нам дорогу. Лучше скажи, где бросил намытое золото. Ты ведь явился сюда с пустыми руками, но не говори, что вышел на прогулку.

- Твой слепой глаз дергается так, будто у тебя сейчас начнется припадок и ты вот-вот подавишься своей нижней губой, свисающей как у верблюда. Верный признак того, что ты врешь и нет у тебя никаких подельников, – сказал Арельяхо и направил револьвер на ирландца. На этот раз тот услышал отчетливый щелчок.

- Ну, нет так нет, что с того? Будешь стрелять в безоружного калеку? Это с нашими ценами на патроны? Если ты правда из цыган и у тебя есть капля здравого смысла, ты сбережешь их на случай реальной угрозы или приличной наживы.

- Так значит, это твоя лопата?

- Ты видишь здесь еще кого-то?

- По крайне мере, ты здесь самый экономный.

- Не только экономный, но и феноменально щедрый. У того бродяги полон рот золотых зубов, а я даже не стал тащить его с собой. Видишь, и тебе есть чем поживиться. Хотя... для вас это будет нечто вроде каннибализма, да?

Очередной намек на цыганское происхождение вывел Арельяхо из себя, и он перестал церемониться с этим оборванцем.

– Ты прав, на такое отрепье и впрямь жалко тратить патроны. От ирландцев ничего ждать не приходится – вы родную мать готовы пустить на корм свиньям, лишь бы сохранить в тепле собственную эгоистичную задницу. Каждый из вас не стоит и фунта гнилой картошки.

Мэскот мгновенно забыл о своем ястребе и весь чуть не задымился от нахлынувших на него эмоций. Он раскраснелся и стал задыхаться, слепые глаза – вот так диво – наполнились слезами и он бросился на звук, стараясь придушить того, кто был источником этих возмутительных нападок. Арельяхо оборонялся как мог, чтобы не покалечить слепого, и в перерывах между ударами различал короткие отчаянные фразы – вопль оскорбленного достоинства.

- Черномазая собака... как ты смеешь... ничего святого... глумиться над голодом... вся семья... дети, женщины, старики... страшной смертью... и никто, никто!.. не спешил им помочь... никому нет дела до ирландцев... все сыты, в тепле... даже Англия... наглые рожи... что вы знаете... чтобы вас также... войны-войны... тут и без войны... миллионы погибших... и как только... не отсохнет язык!.. собака, собака, паршивый пес... и мать твоя... подыхать под забором... удел для всех вас!

Когда Мэскот выпустил пар, Арельяхо отбросил его в сторону и отряхнул одежду. Оскорбленный все никак не мог успокоиться и продолжал доносить до обидчика сакральные смыслы бытия.

- Я американец, американец, запомни! Я Мэскот – аргонавт из Миннесоты, покоритель Калифорнии!

- А, по-моему, ты просто вшивый птицелов.

- О, если бы ты знал, что это за земли. Миннесота – край тысячи озер и хлеба с маслом. Там каждый, у кого руки растут откуда надо, сможет найти себе пропитание и обеспечить достойную жизнь. Если бы еще не эти чертовы шайены и эти, как их, шанти-сиу... Это досадное недоразумение ожидает нас в каждой точке  божественного континента. Так много возможностей и так много разрисованных морд, которые только и ждут случая изрешетить тебя стрелами или разрубить на куски.

- Так зачем ты убил его? – Арельяхо, наконец, дождался подходящего момента, чтобы задать волновавший его вопрос.

- Он подошел ко мне слишком близко и мешал ловить птиц. И, вероятно, мог убить меня первым. Он ведь задолжал мне денег и не хотел отдавать. Двести баксов, которые он просадил на рулетке у Саттера. Вот, кто действительно богатеет здесь... И мне было жаль бедолагу – как ни крути, я хорошо его знал. Но сам понимаешь, при таком раскладе из нас двоих выжить мог только один.

- Двести баксов, говоришь... Это весомый аргумент – минимум четыре лопаты. Слушай, парня надо похоронить.

- Да черт бы с ним, на каждого сил не хватит.

- А я сказал, бери лопату.

- Нет уж, если так хочется – копай сам.

- Еще чего.

- Одна лошадь тебе, другая мне.

- Да я хоть сейчас обеих заберу, а ты ляжешь рядом с ним, – настаивал Арельяхо.

- Не лягу.

- Откуда такая уверенность?

- Не станешь же ты убивать себе подобного. Это все равно, что убить брата или как там в Святом Писании говорится... Согласен, пример неудачный. Где, говоришь, надо копать?

- Подальше отсюда.

Они продвигались вдоль реки, ведя за собой двух лошадей, на одну из который водрузили тело убитого старателя, а к другой прицепили повозку, груженую мертвыми птицами. Мэскот говорил, что никогда и ни с кем не делил своей ноши, но Америка меняет каждого и учит настоящей дружбе.

- А все-таки, как ты здесь ок-казался? Неужели ваш цыганский брат настолько п-преуспел в Испании, что его изгнали и оттуда?

- Мы бежали от чумы, от смерти и, что страшнее всего, – от человеческой жестокости. Я спас жизнь одной своенравной особе, и после этого она таскается за мной следом, как будто мы муж и жена. Хотя я-то знаю, что ею движет один только страх за свою жизнь и ничего больше.

- Страх – не самый п-плохой союзник, если подумать. И если не т-требовать слишком многого, во всяком случае от женщины. Ты наивно п-полагаешь, что в мире нет ничего страшнее жестокости? А такая вещь все-таки есть, и здесь ты очень скоро о ней узнаешь.

- Ты меньше болтай и больше слушай. Здесь за каждым кустом по одному индейцу, а у тебя в руках такая добыча. Случись что – я за тебя погибать не стану.

- Очень надо. Можно подумать, я мало п-перебил краснокожих. Меня здесь знает любая пернатая собака. Недаром я птицелов!

- Заткнись!

От резкого хлопка лошади встрепенулись и встали на дыбы, поднимая облако пыли вокруг себя. Из зарослей дикого терна показался один лук, потом другой, третий, и за каждым из них – смуглые разрисованные физиономии с хищными расщелинами глаз.

- Ну вот, кажется, пришла пора показать таланты, – сказал Арельяхо. – Начинай, эту честь я с радостью уступаю тебе.

По звуку натянутой как нерв, звенящей тетивы, по едкому запаху пота и дубленых бычьих шкур, Мэскот определил, откуда исходит опасность. Он вцепился в поводья, аккуратно нащупывая револьвер свободной рукой и понимая, что любое резкое движенье может стать для него последним. Один из лучников издал пронзительный горловой клич, способный парализовать и животное, и человека, и добившись нужного эффекта, заговорил хриплым прокуренным голосом, будто бы высекая слова из камня.

- Что он говорит? – тихо спросил Арельяхо, не отрывая взгляда от стрелы, направленной прямо ему в переносицу.

- А мне откуда знать? Их тут триста разных п-племен, и каждое ни бельмеса на языке д-другого. Я что, по-твоему, п-похож на знатока всех языков мира?

- По крайне мере, из нас двоих у тебя было больше времени разобраться со всей этой тарабарщиной.

Очередной лающий выкрик, который, очевидно, был требованием немедленного ответа, взбодрил Мэскота и тот, судорожно перебирая воспоминания, наконец, произнес.

- На американском севере, где я прожил гораздо д-дольше... Словом, у шайенов в таких случаях принято забирать у путников всю д-добычу, а самих несчастных варить в кипящем масле.

- Обнадеживает.

- Кто знает, вдруг коренные калифорнийцы более милосердны.

- Чем некоренные? Предлагаю вот что. Достань свой кольт и медленно положи перед ним на землю. Я сделаю то же самое. Пусть, по крайней мере, видят, что от нас не исходит угрозы. А добычу пусть забирают. С ворованным расставаться легко и приятно.

Когда орудие оказалось у ног индейцев, они мгновенно утратили интерес к белым незнакомцам и принялись по-хозяйски осматривать лошадей. Человек, привязанный к седлу, не на шутку обеспокоил их – такая добыча, по всей видимости, была им ни к чему. Посовещавшись немного, они вновь перешли к мучительным вопросам, смысл которых можно было постичь только благодаря божественному провидению и жажде жизни, обретающей особую силу перед лицом смерти.

- Судя по всему, они спрашивают, насколько нам д-дорог наш п-покойный друг, – предположил переводчик. – И насколько глубока будет наша скорбь, если его похороны накроются медным т-тазом.

- Ну, это было бы не очень большой трагедией, – сказал Арельяхо. – Синьоры, лошади ваши, труп тоже. Делайте с ними, что пожелаете.

Индейцы быстро смекнули, что покойнику достались не самые преданные товарищи. Смерив новоявленных американцев презрительным взглядом, они окончательно предали их забвению. Убитый, напротив, привлек, неожиданно много внимания. Его сняли с лошади и уложили на спину на мягкой траве, развязав руки и изучая жуткую рубленную рану, что изуродовала его голову и лицо. Один из индейцев присел рядом с ним, извлек из складок своего кожаного одеяния небольшой коробок с какой-то мазью, похожей на глину, и, сокрушаясь, стал колдовать над покойником, чтобы привести его в божеский вид. Другой тем временем привел еще одну лошадь, груженую скарбом, и стащил с нее широкое плотное покрывало. Вскоре убитый старатель был обернут в него как в саван. Третий индеец, исчезнувший ненадолго, вдруг вернулся по реке – в деревянной, продолговатой лодке, и забрал ценный груз с собой, чтобы провести похоронный обряд по всем правилам, пока душа покойника не до конца покинула его бренное тело и еще могла рассчитывать на достойное будущее. Главное было не терять времени перед долгой дорогой и снабдить путника связкой табака.

***

Тонкий шрам на левой щеке ничуть не портил Сонору, но вносил в симфонию ее красоты надрывный, отчаянный лейтмотив, и когда она, повязав платье пунцовым поясом входила в игральный притон, то была похожа на атаманшу, перед которой трепетал не один десяток головорезов, иссеченных пулями вдоль и поперек. Собрав пышные юбки в охапку, как свежесрезанные цветы, она устраивалась на скрипучем стуле и закидывала ногу на край игрального стола, обтянутого ветхой, местами протертой тканью цвета иссохшей болотной тины. В этот миг все взгляды были обращены на ее смуглое, точеное колено, круглое и гладкое как нектарин, и каждый из наблюдавших за ней мужчин мечтал прикоснуться к нему губами, позабыв на мгновение об игральных костях и о милостях прихотливой фортуны.

Нельзя было вообразить места более жалкого и бессмысленного, чем казино в долине старателей, но по каким-то недоступным для разума причинам, именно сюда приходил каждый в поисках последней надежды, именно здесь пытался вернуть утраченное достоинство или обрести тихую, безмолвную, необъяснимую радость, которая иногда посещает даже самых никчемных болванов - не благодаря, а вопреки. Когда стало понятно, что деньги окончательно обесценились, здесь решили играть на поцелуи, только вот Сонора, которую жаждал каждый от мала до велика, ко всеобщему разочарованию постоянно выигрывала. Чаще всего она ставила на рулетку, и никто не мог разгадать секрет ее безошибочной интуиции. Задиристая наследница конкистадоров просто знала все наперед и без стеснения пускала свой талант в дело. Когда беззаботный шарик бежал по кругу, предоставленный сам себе, Сонора даже не поднимала глаз и уж тем более не впивалась в него алчным взглядом, как это делали пленники азарта. Возможно, в этом холодном спокойствии и заключался рецепт ее удачи. Говорили, что когда-то она танцевала, но теперь ничто не напоминало об этом странном ремесле, кроме смуглых изящных лодыжек, небрежно закинутых на игральный стол.

- Семерка красное! Ну вот, Сонора снова разорила все наши запасы, - ворчал преподобный Маттео Кальви, в прошлом священник католического прихода в горах Эмилии Романьи, а теперь владелец притона и библиотеки по совместительству. – Прости, дорогуша, сегодня твой джекпот скромен как никогда. Побрякушки с фамильными изумрудами от наших дорогих вирджинских помещиц, которые совсем разучились держать карты в руках, и для пущего блеска – портсигар с фамильным гербом. Только где его здесь продашь? Помню те времена, когда ты приносила деньги мешками и каждый раз забирала вдвое, а то и вчетверо больше. А сейчас за один такой мешок не купить и куска собачьего мяса. Что делать! Все материальное так быстро теряет ценность! Держи - побалуй себя иллюзией дорогой жизни. Когда вернешься в свою прогнившую палатку, положи этот портсигар себе под голову – у тебя ведь нет подушки? – и дай Бог, чтобы тебе приснился треск поленьев в камине и сухая кровать. Porca Madosca, она опять меня разорила!

- Маттео, basta, не дразни девчонку. Тебе просто тошно оттого, что она из другого теста. – Вирджинские помещицы играли здесь в карты с прованскими куртизанками, и Клавдия была одной из них, хотя говорила по-итальянски. Английский давался ей с трудом, что, впрочем, не мешало ей понимать любые прихоти своих англоязычных клиентов. Лучше других она знала цену вещам и людям и определяла ее с первого взгляда. С ее профессией любая ошибка была смерти подобна. К Соноре она испытывала необъяснимую симпатию и даже какую-то детскую, трепетную нежность. Видимо, шрам на щеке делал свое дело, включая тот самый надрывный лейтмотив, и служил подтверждением тому, что эта девочка кое-чего в жизни повидала, хоть, разумеется, и не так много, как сама Клавдия.

- Ты представляешь, вчера впервые в жизни переспала со слепым, – сказала Клавдия, прислоняясь к игральному столу мощным задом, туго обтянутым атласной юбкой, и отпивая из крошечной фляжки, которую она выудила откуда-то из глубин своей пышной груди. Итальянка лет тридцати с жестким, загорелым лицом, на котором не осталось ни одного признака юности, пристально вглядывалась в Сонору, требуя встречного вопроса.

- И как оно? – спросила Сонора скучающим тоном.

- Худшее, что случалось за всю мою жизнь. Когда тебя не видит мужчина, с которым ты спишь, – это постыдно и унизительно. Будто стал свидетелем онанизма.

- Свидетелем чего?

- Неважно. Когда тебя используют – это мерзко. Запомни. – Клавдия тяжело вздохнула всей своей грудью, и вздох был полон разочарования в собеседнице. – А все-таки заплатил он щедро – отвесил пару жирненьких куропаток, из которых я наконец-то приготовлю человеческий ужин и хоть на миг вспомню запах дома. Все лучше, чем эти паршивые медяки, на которые сегодня хлебной корки не купишь. Если поток идиоток в наши края не прекратится, мы все сдохнем от голода – или от идиотизма. Эх, кто бы знал, что билет отсюда будет стоить дороже, чем вся наша прежняя жизнь, пропади она пропадом.

Клавдия в последний раз приложилась к фляжке, резко запрокинув голову, и отдала ее Соноре. На выходе ожидал «кавалер» в пыльной шляпе, который еле держался на ногах.

- Слушай, а правду говорят, что раньше ты танцевала? – спросила она вдруг вполоборота.

- Правда, – грустно усмехнулась Сонора.

- А чего ж завязала? Здесь это многим пришлось бы по вкусу.

- Оттого и завязала, чтобы не развлекать голодранцев.

- Ой, врешь – по голосу слышу.

- Меня учили танцевать за монеты, которые имеют цену. А здесь ничто не имеет цены. Зачем танцевать, если никто от этого не придет в волнение, в лучшем случае зажмет где-нибудь в углу? Хватит с них голых коленок.

- Как безнадежно мы обмельчали, Сонора, а все потому, что нет в нас любви. Мне вот иногда кажется, что любовь - это единственная причина эволюции. А мы покупаем и продаем ее за бесценок, – смеясь, ответила Клавдия, и направилась к своему кавалеру. Она была довольна собой – редко ей удавалось так изящно подшутить над своей наивной подругой.

Сонора спрятала флягу вместе с драгоценностями, которые сумела выиграть без особого труда, не сомневаясь, что однажды найдет применение и тому, и другому. Ведь не бывает же так, чтобы нечто, помимо женской красоты, теряло цену всерьез и надолго? Она наблюдала за другими игроками и пыталась понять, какая сила изо дня в день приводит их сюда. Преподобный Кальви, когда напивался, говорил, что рулетка в его заведении символизирует круговорот жизни, а тараканы в тарелках несут собой благую весть, и потому истреблять их грешно перед лицом Создателя. Но в тот вечер он остался трезв. Сонный и пьяный лагерь старателей, построенный из отсыревших палаток и игральных костей, потрясла весть о новоприбывшем корабле. Его пассажиры – все как один – были уверены, что терять им более нечего.

***

Попавшая в силок птица билась о камни, пытаясь вырваться на свободу, и брызги крови разлетались вокруг нее. Мэскот не видел ее мучений и не мог понять, почему звук этой странной, бессмысленной, обреченной борьбы не стихает так долго. Он присел над птицей, когда она, чуть жива, перестала биться и из последних сил дергала левым крылом, неестественно вывернутым так, будто она готова была взлететь даже с разбитой, окровавленной головой. Это была желтоклювая лазоревая сорока с длинным и острым, как шпага, хвостом, и узором в области глаз, напоминавшим маску чумного доктора. Такие трофеи казались Мэскоту бесполезными – они не годились в пищу, а индейцы не делали из них украшений, поэтому все, что оставалось, – это пустить их на корм собакам, которые сторожили его жилище от нищих бродяг и бездельников. В глубине души Мэскот знал, и это утешало его: скоро наступит день, когда люди будут рады любому мясу, даже самому отвратительному. Когда сорока затихла, он освободил ее и с отвращением бросил в холщовый мешок. Эта шлюха Клавдия забрала последних его перепелок, и торговать было решительно нечем, – если только к закату он не разживется новой добычей.

Плотская любовь вызывала у него не меньшее отвращение, чем смерть бесполезных, дешевых птиц, но молодое тело принуждало день за днем совершать эти варварские обряды. Ни горячее дыхание, ни сдавленные звуки этих странных существ, зовущихся женщинами, не могли пробудить в нем ничего, кроме приступов тошноты, которая почему-то находила выход не в ротовой полости, а совсем в другой части его организма. Это началось лет в двенадцать, когда он лежал в холодном, пропахшем сырой землей картофельном амбаре, и боялся вернуться в дом, пока не задушит в зародыше гадкое чувство, захватившее в плен нижнюю часть тела. Это пыталось взять над ним верх, лишало власти над собой, и кому теперь принадлежала эту власть, он отчаянно не понимал. Только бы не этим визгливым существам, пахнувшим то рыбой, то молоком, и таким же полоумным, как его собственная мать. Только полоумная не догадалась бы прикончить слепого ребенка в младенческом возрасте, только садистка, равнодушная ко всему на свете, кроме чужих страданий, пустила бы его в этот мир – на потеху всех тем, кто глядел на него ясно и пренебрежительно.

В тот далекий день, лежа на картофельных мешках, он нащупал веревку и развязал один из них. Здесь было самое место. Оставалось найти в потолке или в корявых металлических балках что-то наподобие крюка и, считай, дело сделано. Из открытого мешка в нос ударил едкий, сладковатый запах, от которого тошнота подступила к горлу. «Наверное, так пахнут трупы», – подумал Мэскот, и почему-то подумал о матери, которая не убила его. Он вытащил из штанов руку, которой только что усмирил свое тело, и засунул ее в мешок. Картофель был мягким и влажным, и Мэскот, кое-что понимавший в еде, сразу смекнул, что в пищу он более не годится. Впервые в жизни его захватила тревога, которую было не задушить руками, эта тревога была сильнее всего на свете, и в этом запахе, который он запомнил навсегда и который преследовал его по пятам, он впервые угадал то, что родилось вместе с ним и имело над ним безраздельную власть, из чего состоял он до последнего волоска и до последней капли крови – непобедимый, всепоглощающий страх смерти.

Позабыв о своей веревке, при помощи которой намеревался свести счеты с жизнью, он бросился развязывать остальные мешки. Один, другой, третий – из каждого в нос бил все тот же сладкий, гнилостный запах, и когда он, пошатываясь, перемещался от одного мешка к другому, ему казалось, что он ходит по трупам. Когда скрипнула дверь, и испуганный женский голос позвал его, он не услышал – в ушах шумел раскатистый гром тысячи барабанов и миллиона колоколов, которые били похоронный набат. Наверное, в ту самую секунду любовь и презрение к женщинам, которые зарождались в его взволнованном теле, навсегда сплелись воедино со страхом смерти, которую он никогда не видел, как и свое отражение в зеркале, и оттого боялся еще сильнее – как и самого себя.

Так уж случилось, что именно слепой Мэскот первым возвестил о гибели целого урожая картофеля, который служил пропитанием для его обделенной, никому не нужной родины. Какие-то умники позже прознали, что виной тому стала неизвестная инфекция, завезенная авантюристами из-за океана, но это сакральное знание не помогло отвратить Великого голода. Исхудав до костей и потеряв до единого всех родных, Мэскот попал в число тех счастливчиков, кому удалось пережить эти страшные времена. Теперь слепой птицелов презирал несъедобных птиц и безмятежно внимал звукам их смерти, когда они, попав в силки, бились головой о камни. Он был убежден, что пережитые испытания в полной мере оправдывают его равнодушие.

***

Арельяхо возвращался всегда в одно и то же время - без четверти полночь, когда Сонора, утомленная своим рукоделием, прекращала петь. В сумерках ее бархатный голос, точно туман, стелившийся над долиной, убаюкивал несчастных и зарождал в их измученных сердцах надежду на лучшее завтра. Старатели знали, что это поет Сонора – только она умела петь так ласково и проникновенно, что даже старик ощущал себя младенцем в заботливых руках, вкушающим по капле материнское молоко. И время измерялось этими каплями, которые каждый успел впитать, пока сон не возымел над ним власти, и покачивалось в такт ее далекому голосу, выдерживая невольную, протяжную паузу между прошлым и будущим. Когда пауза завершалась, ее сменял обреченный храп, и лагерь погружался в грузную дремоту, чтобы проснуться ни свет ни заря в полнейшей тишине.

Два десятка пестрых одеял были сотканы сегодня ее резвыми, тонкими пальцами из послушных шерстяных нитей и разложены по сундукам в ожидании будущих хозяев. Среди старателей не найти было вещи, что ценилась бы также дорого, как эти покрывала, – по той простой причине, что к ним прикасались пальцы Соноры. Мрачные годы Великой Жажды были еще впереди, и пока – в относительно светлые времена – здесь еще отдавали должное произведениям искусства, которые грели и восхищали одновременно. Много позже, во время скорбных лет нужды и стенаний, они были признаны предметом второй необходимости.

- Теперь за все платят едой. Проклятье. Мы приехали сюда, чтобы выживать. Чтобы выполнять чужие приказы, чужие прихоти и унижаться для того, чтобы это продлилось как можно дольше, – Арельяхо рухнул рядом с ней подстреленным ястребом и нырнул усталым взглядом в глубокое, безбрежное небо цвета мерцающего сапфира.

Обоим не хотелось скрываться от этого неба, как первым людям в Эдемском саду, и оба охотно заночевали бы прямо здесь, на берегу реки, укутанные сочной травой, если бы она не кишела десятками ядовитых змей.

- Давай укроемся, – сказала Сонора, мягко отстраняясь от его объятий, – Уже поздно. И нам, вероятно, нечего будет есть, если завтра я не встану пораньше и не обменяю эти чудесные покрывала на десяток яиц и пару кочанов капусты. Ах да! Через дорогу от казино открылась пекарня. Держат ее два еврея из Амстердама, и клянусь Богом, такого мягкого белого хлеба я не ела за всю свою жизнь. И, видно, уже не поем. Сегодня эти добрые люди угостили меня, но когда я узнала цену на их товар, то поняла, что позволить его себе сможет, разве что, этот проходимец Мэскот, преподобный Кальви или вот еще – владелец новой газеты лорд Жирандо из Нью-Йорка. Он говорит, что теперь у нас всегда будет порция свежих новостей на завтрак! Вот так радость!

- Мое проклятье в том, что я не хочу служить никому, кроме тебя, – ни азарту, ни власти, ни даже религии. Будь я чуть посговорчивей – все золото мира было бы в наших руках. Теперь черт ногу сломит в том, кому оно принадлежит, но точно не нам с тобой. Эти умники с лесопилки Саттера что-то такое сотворили с руслом реки, что она почти обмелела, да только песка в ней больше не становится. Лето, жара, дожди почти прекратились... А этим только бы землю рыть. И знаешь, что они там ищут?

- Способ сбежать отсюда?

- Если бы. Золото! Кто бы мог подумать. Вместо того, чтобы искать воду, от которой зависит наше спасение, они копают все глубже и глубже, чтобы найти товар, который утратил всякую цену...

- У нас еще осталось немного мяса, которым любезно поделилась моя подруга Клавдия. Она говорит, что очень близка с этим Мэскотом, хотя эта близость не из приятных. Просто удивительно, как можно внушить людям такой страх и презрение, будучи абсолютно слепым. По природе своей мы склонны жалеть обездоленных.

- Только если они не имеют над нами власти. А Мэскот, так уж сложилось, приобрел власть невиданную в этих краях, – и все благодаря таланту ловить птиц. Сейчас он востребован как никогда.

- Да, я и представить боюсь, что было бы с нами без его жирненьких куропаток. И пусть человек он довольно скользкий, простить ему можно многое, ведь он спасает нас от голодной смерти.

- Ты просто не видела, что он делает с этими бедными птицами. А впрочем, кое о чем лучше совсем не знать.

Арельяхо прикоснулся к шраму на щеке Соноры, как делал каждый вечер, вспоминая о тех временах, когда другая, далекая жизнь так терзала и мучила их и все-таки казалась стократ соблазнительнее того, чем жили они теперь – гнетущего и разлагающего спокойствия. Арельяхо терзался без войн и боялся признаться в этом, и никакая самая каторжная работа не смогла бы извести его настолько, чтобы он забыл о трепете, который испытывал перед бурей. Шрамы Соноры будили в нем далекие отголоски шторма и возвращали к жизни – прикасаясь к ним, он видел бушующий океан. Второй рваный шрам рассекал ее правое бедро, и чтобы дотянуться до него, Арельяхо задрал ее многослойную юбку, впиваясь ногтями в разгоряченное тело. Он вдыхал запах ее кожи и слышал шум мятежных волн. Сонора игриво, но упрямо сопротивлялась, и овладевать ею было также непросто, как плыть против бурного течения, захлебываясь в соленой воде. И громче звуков шторма, от которых закладывало уши, звучал ее дерзкий, торжествующий смех.

- Помнишь, как мы поженились? – спрашивал Арельяхо, когда Сонора, утомленная этой громкой борьбой, затихала в его руках, и слышно было только ее глубокое, размеренное дыхание и учащенный стук взволнованного сердца.

- Не надо, не вспоминай об этом. Ты же знаешь, я не люблю этот день, – отвечала она, убирая со лба влажные, спутавшиеся пряди волос, что упрямо лезли в глаза, пользуясь минутным замешательством.

- Отчего же? Это был лучший день в нашей жизни.

- Вот как? И что особенно тебя радует в нем? Уж не тот ли факт, что я еле переставляла ноги и не могла танцевать на собственной свадьбе? Эти псы так изуродовали меня, что можно было поклясться – ни один мужчина, кроме тебя, вовек не удостоит меня взглядом. Да и твоя любовь не продлилась бы долго, если бы не тот загадочный случай, которому я до сих пор не могу найти объяснения.

- А ведь об этом я и хотел поговорить. Мне кажется, что сегодня со мной произошло нечто похожее.

- Ты проснулся в холодном и затхлом подвале, похожем на фамильный склеп, и вокруг не было ни души, чтобы объяснить, что с тобой происходит? Кажется, в таком склепе ты нашел меня в день нашей свадьбы и удивился, что я будто родилась заново – и только два шрама, на щеке и ноге, напоминали о моем горе. Только два шрама он не смог излечить...

- Раньше я думал, что у тебя помутился рассудок, что этот вездесущий призрак – всего лишь плод больного сознания, и проклинал человеческую жестокость, которая довела тебя до такого плачевного состояния. Только вот твое загадочное исцеление не давало мне покоя. А сегодня я впервые почувствовал нечто похожее. Мне показалось, что он явился ко мне.

- Наконец-то ты заразился моим безумием, – довольно сказала Сонора и крепче прижалась к нему. – Как же это случилось?

- Сегодня в лесу я высматривал диких уток и старался не издавать ни звука, но вдруг кто-то тронул меня за плечо. Я обернулся, но вокруг не было ни души. Не усмотрел я и подходящего места, где мог бы укрыться мой тихий преследователь. Я углубился в чащу, сжимая ружье и готовясь в любую секунду пустить его в дело. От нарастающей тревоги тело мое окаменело, и скрывать свое присутствие от острого слуха зверей и птиц стало сложнее, и в следующий раз, когда я отчетливо услышал в двух шагах от себя глухой треск изломанных ветвей, я приготовился стрелять и обернулся. Ты знаешь, здесь у меня врагов немало, но, клянусь, я ожидал увидеть кого угодно, только не его. Из густых зарослей чапораля, готовый к прыжку, на меня смотрел золотистый ягуар. Не знаю, как долго шел он за мной, но его умению скрывать себя от посторонних глаз позавидовал бы любой индеец Навахо. Клянусь, если бы не благословенный незнакомец, что в полной тишине положил руку мне на плечо, а затем бесследно исчез, мне бы и в голову не пришло обернуться или заподозрить неладное. И при подобном раскладе ты вполне могла бы остаться вдовой.

- Но раз уж ты здесь, стало быть, ягуар проявил недостаточно смекалки? – спросила Сонора с толикой недоверия. Она не любила переживать задним числом, когда угроза уже миновала.

- Напротив, он был слишком смекалист, и потому я решил покончить с ним раз и навсегда. Я понимал, что могу выстрелить только один раз и, если промахнусь, следующий ход будет за ним. А теперь, когда я стоял прямо перед ним, на расстоянии прыжка, у него-то уж точно не было возможности промахнуться. Я поднял ружье и прицелился, следя за его большой пятнистой головой, которую он держал неподвижно. Но за секунду до выстрела он вдруг рванулся вправо – на шелест листьев, и вскоре разрывал на куски тощего олененка, которого угораздило забрести в такую глушь. По этому безрассудному маневру я понял, что ягуар вовсе не видел меня и доверял только своему слуху, да разве что запахам, которые, смешиваясь, сбивали его с толку. «Подумать только, и ягуары бывают слепыми. Совсем как наш бедолага Мэскот», – сказал я себе и прицелился. Выстрел был точным. Ягуар повалился на землю, не успев завершить своей трапезы, а я подошел ближе, и склонившись над его окровавленной, сытой мордой, убедился в своей догадке.

- Это просто удивительно. Слышала, ягуаров почти не осталось в этих местах – вымирающий вид. Но что бы еще и незрячий...

- Должно быть, я убил одного из последних. И каждый раз, когда я смотрю на Мэскота, мне хочется сделать то же самое, чтобы он больше не убивал птиц и не имел власти над нами. Но, скажи на милость, чем же тогда мы будем питаться? Я не готов собственноручно губить столько невинных существ. Уж лучше пусть это делает кто-то другой.

- Главное, чтобы мы в конце концов сами не стали для него жертвами. Мэскот, сдается мне, одержим властью, как и ты в свое время. Только власть эта немного другого толка.

- Если будет забываться, я прикончу и его. Голод страшен, пока не возникло более серьезной угрозы.

- А все-таки, кто мог тронуть тебя за плечо? Привидение? – Сонора сомневалась в том, что Арельяхо мог всерьез поверить ее сказаниям о вездесущем призраке. Одной встречи для этого было мало.

- Такое бывает в местных лесах – говорят, проделки индейских шаманов. Здесь духи появляются ниоткуда, а люди исчезают в никуда. Первые хотят что-то сказать, а вторым говорить уже нечего – их песенка спета. Кто их хватится, если у половины живущих здесь авантюристов нет даже паспортов или жалкого их подобия. Они выдумывают себе имена, сочиняют историю жизни, становятся теми, кем всегда мечтали стать – но только на словах. Это не люди и не духи, а какие-то неприкаянные создания без прошлого и без будущего. И духи в таком окружении пугают меньше всего. С их статусом, по крайней мере, все ясно.

- Ты прав, в день нашей свадьбы тоже происходило много странных событий, только я к ним уже привыкла.

- Что это значит?

- Это началось еще в Понта-Крус, и тогда я была уверена, что это твои проделки, но потом поняла, что ты для этого слишком прямолинеен. После смерти епископа Каудильо я винила во всем его призрак и неустанно молилась о том, чтобы его душа прекратила гневаться и, наконец, обрела покой. Но тот злосчастный День Сопротивления и вечерняя буря, что чуть не разрушила город, окончательно сбили меня с толку. Потом он являлся ко мне по ночам и грохотал по крыше... Незадолго до начала чумы.

- Он?.. – Арельяхо сказал это с нескрываемой ревностью, чему сам удивился.

- Этот странный немой преследователь. Надо ведь как-то его назвать. Он всегда появляется в преддверии самых тяжелых и мрачных времен – будто хочет предупредить нас о чем-то, открыть нам глаза... Напомнить о том, как слепы мы сами – хотя и считаем себя вполне зрячими. В последний раз я вспоминала о нем в разгаре чумы, когда, не послушав тебя, сбежала из дома и пошла разгуливать по улицам города в компании дворовых мальчишек. В тот же день на меня напали собаки. Вот и теперь, после твоего рассказа, мне становится страшно. Что нас ждет и как от этого спастись? Если бы только мы могли это знать.

В эту бессонную ночь Арельяхо так и не признался, что притащил с собой убитого ягуара и растерзанного олененка, связанных одной веревкой. По хорошему, их полагалось немедленно освежевать, разрубить на мелкие части и погрузить в соль и перец. Но он допустил оплошность. К утру над телами животных поработали шакалы, оставив на память только два обглоданных скелета.

***

Второе письмо златоискателя

Я совершил преступление. Выкрал тебя всего на одну ночь – чтобы залечить твои раны и вернуть твоим дивным, измученным ногам первозданную легкость движений. Отец запретил даже прикасаться к тебе – земному созданию, в котором еще теплилась жизнь, но я сотворил нечто поистине возмутительное. Из ревности я похитил тебя с твоей собственной свадьбы, чтобы омыть твои раны живительной пресной водой из моей купальни. С тех пор, как двери ее распахнулись и стороживший их змей из редкого камня карбонадо впервые увидел солнце, с тех пор, как первый король из пучин соленого озера Мирамар вошел под эти своды, чтобы смыть с себя горечь и соль прошлого, я ни на минуту не забывал о тебе, охваченный навязчивой, бредовой идеей: это место я строил для тебя.

Казалось, что любовь к тебе жила во мне задолго до нашей встречи, и вся жизнь моя, полная тяжкого труда и пустых надежд, была лишь подготовкой к этому чувству. Когда я научился лечить любые болезни, возвращать зрение слепым и дар речи тем, кто утратил его навсегда, когда все короли мира пришли поклониться мне, а все книги были прочитаны и благополучно забыты, не потревожив моей души, какая-то неведомая сила потянула меня прочь из отцовского дома, заставив презреть чувство долга и вековые устои. От этого легкомыслия пошатнулась даже моя драгоценная башня, которую не могли разрушить ни дождь, ни ветер, ни лезвие ножа. Несмотря на всю ее высоту, ты научила меня видеть дальше.

Когда я впервые услышал твой голос, голова моя закружилась от невесомости. Почти одновременно, вопреки всем законам физики, передо мной предстали пирамиды Гизы и Карнакский храм, и усталые караваны берберов, бредущие по пустыне, и юрты монгольских кочевников, и огромные, безмятежные как Эверест, киты в Тихом океане. Теперь мне не нужны были примитивные телескопы и неуклюжие подъемные устройства – ты внушила мне такую силу, что я мог обозревать все и сразу, в любой точке земли, и ничто больше не могло укрыться от меня. Скажи на милость, с такой силой чего мне было бояться? Того, что до седых волос буду искупать грехи безрассудной юности? Ну уж нет, страх больше не имел надо мной власти. Опасался я лишь того, что ты, моя святыня, будешь отдана на поругание, и что ноги твои, созданные для вечного танца, окаменеют и перестанут тебе служить.

Арельяхо внушал мне ревность настолько мучительную, что перед ней отступала даже моя эйфория. Я ненавидел и боготворил его за то, что этой тупой, монотонной болью он приколачивал меня к земле, возвращал трезвый рассудок. Когда вы почти в обнимку покинули Понта-Крус, я совсем позабыл о золоте, которое необходимо было собрать как можно скорее. Каждое утро и каждый из пяти вечеров я следовал по пятам за вами, держа тебя за руку, когда ты спотыкалась, и обнимая тебя, когда он засыпал. В моих объятиях сон твой был глубоким и умиротворенным, а снились тебе нежные вересковые поля. На утро ты говорила, что отвар дикой мяты, судя по всему, очень хорош от бессонницы. Я насчитал на твоем теле – о, как близко я был тогда – не меньше пяти десятков едва зарубцевавшихся шрамов. Как ни мучителен был процесс изучения, под покровом ночи я рассмотрел их все – там, где собачьи клыки вошли вертикально, раны были глубокими и напоминали след от заточенного копья, а там, где в спешке разрывали плоть – остались широкие, размашистые зазубрины (такие шрамы я рассмотрел на животе и ключицах, еле сдерживая слезы). Под утро, когда я завершил исследование, безумный план, губительный для меня и для всего Индеамоса, уже созрел в моей голове. Обреченно и терпеливо я ожидал нужного момента. И вот, когда Арельяхо решил, наконец, сделать паузу в ваших бесприютных скитаниях, чтобы перевести дух и заодно сводить тебя под венец, мне удалось выбрать час, когда он оставил тебя без присмотра.

Тот скалистый остров на самом краю Европы, казалось, хотел сбежать в океан от материковой суеты и радостно обнимался с бурными волнами. Отсюда вам предстояло  отправиться в последнее путешествие, и Арельяхо настаивал на том, чтобы свадьба случилась именно в этой обители шторма, отрезанной от всего мира. Владелец одной из портовых гостиниц с название «Грозовой перевал» пустил вас переночевать на сыром чердаке, где едва помещалась кровать, но из крохотного, тюремного оконца под потолком открывался вид, способный свести с ума. На утро вы сочетались браком – в кафедральном соборе, построенном еще при Изабелле Кастильской. Но Арельяхо допустил оплошность - решил задержаться в прибрежном городе еще ненадолго и впервые оставил тебя одну, потому что океан манил его голосами тысячи сирен, и его древняя мятежная сущность, наконец, проснулась после долгой летаргии. Благодаря этому в ночь после свадьбы ты бесследно исчезла.

Усыпить тебя было не трудно – заботясь о твоем сне, я преуспел в этой науке. Затем я унес тебя сонную туда, где ни живым ни мертвым не было места, но к моему удивлению Индеамос не оказал нам никакого сопротивления. Прежде я думал, что для искалеченных душ существует только одна дорога к исцелению – через соленое озеро Мирамар, – но на твоем пути не было слез, ты проложила его любовью. Это было нечто из ряда вон выходящее и отвечать за такое самоуправство предстояло мне одному. Всю тяжесть своего проступка я понял по той невозмутимой, благоговейной тишине, в которую погрузился Индеамос в ожидании гнева с замковой горы. Но замок окутала тьма – ни в одном из окон, за которыми днем и ночью кипела работа, теперь не горел свет. Это значило только одно: меня более не хотят замечать. Вокруг не было ни души: раболепный слуга-альбинос не спешил отбивать поклоны и шепотом извещать о реформах, суетливая Консепсьон не оглушала потоком кухонных сплетен и звоном посуды, и даже мой верный переводчик Ладино куда-то запропастился в тот самый миг, когда распознал мою одержимость. Так я стоял на берегу Реки Забвения и, вместо костяного сита, держал на руках прекраснейшую из женщин. Сверху на меня смотрели с немым укором, но почему-то не торопились покончить со мной. Будто забыв о почетной миссии по спасению мира, я еще мог на что-то сгодиться.

***

При помощи высокой обуви с деревянным клинышком в каблуке Клавдия ловко скрывала свою хромоту. Этой хитрости ее научил один флорентийский мастер – последний мужчина, с которым она спала не за деньги. Вряд ли причиной тому служило нечто похожее на любовь, скорее это была благодарность – за то, что в отличие ото всех остальных, он видел в ней личность прогрессивную, свободомыслящую и готовую идти на риск ради собственной независимости. Даже если он лишь играл эту роль, то со всей виртуозностью, присущей бедным итальянцам, которые, подобно часовщикам, изучали устройство женских сердец, и подводя нужные шестеренки, никогда не знали недостатка в физической любви.

Однажды в середине октября она осталась ночевать в его мастерской на втором этаже с низким потолком, посреди раскроенных заготовок и банок с воском, куда не поднимались чопорные французы с туго набитыми кошельками. Итальянский квартал на южной окраине Марселя считался среди них местом злачным и даже опасным, и они старались обходить его стороной, а если и заглядывали сюда, прижав руки к карманам и нервно оглядываясь по сторонам, то лишь за парой новенькой обуви, об отменном качестве которой были наслышаны по всей Франции – от Руана до Авиньона. Когда один из таких смельчаков наведывался в мастерскую, то был похож на скупщика краденного, за которым по пятам следовал рой жандармов.

Проведя ночь в компании обувщика, Клавдия проснулась от мерзкого звука – суетливого, навязчивого шепота, который впивался в уши без каких-либо пауз и грозил наградить ее головной болью на весь оставшийся день. Будто запахов кожи и клея, которые пропитали ее насквозь, было для этого мало. Обернувшись простыней, он подошла к лестнице и, облокотившись на перила, разглядела внизу входную дверь и бледного француза с вытянутым от возмущения лицом. Гость «вошел» в мастерскую только по пояс – от съехавшей набок шляпы до длинных и беспокойных рук, которые вертели перед носом у мастера новую пару высоких сапог галифе, очевидно, указывая на их недостатки. Обувщик всеми доступными жестами пытался преодолеть языковой барьер и убедить покупателя в том, что обувь повредилась в результате неосторожной носки, и он охотно готов принять ее в ремонт за дополнительную плату, но вот возврат в данном случае никак не возможен. Клавдия была уверен, что ее друг говорит правду, но хорошо знала и о скупости французов, которые относив осенью пару обуви, спешили к весне приобрести новую за бесценок и шли ради этого на всевозможные ухищрения.

Жесты в арсенале мастера подходили к концу и он уже готов был сдаться под напором сверлящего, монотонного шепота, даже ценой недельной прибыли. Клавдия не могла допустить такой расточительности. Без лишних церемоний она сбросила с себя простыню и решительным, парадным шагом направилась вниз. Первая цель была достигнута моментально: звук, исходивший из возмущенного покупателя оборвался на неловкой визгливой ноте, будто ему прищемили палец, а сам он залился краской, глядя на обнаженную женщину безо всякой предварительной подготовки. С этой секунды он весь был поглощен единственным объектом – пышной грудью Клавдии – благоразумно не опуская взгляд ниже, чтобы совсем не лишиться чувств. А безжалостная Фемида, как ни в чем не бывало, обратилась к нему с вопросом:

- Месье, если вы готовы поклясться, что здесь вам действительно должны денег, то мы можем решить этот вопрос полюбовно – на втором этаже мастерской. Но сперва поклянитесь.

Онемевший француз выронил из рук сапоги, но так и не вошел полностью в помещение. Дрожащей левой рукой он дотянулся до шляпы, приподнял ее над головой, не отрывая взгляда от смуглой, налитой груди, что бесстыдно таращилась на него, а потом случилось ужасное. Его глаза на мгновение скользнули ниже – к упругому животу и темному треугольнику, который также оказался открыт всем ветрам. В это же мгновение, не успев обнаружить своего позора, силуэт покупателя исчез из дверного проема, чтобы больше никогда в нем не появляться.

Клавдия хохотала беззаботно и торжествующе, в то время как мастер почему-то не разделял ее восторга. Угрюмо затворив дверь, он присел на корточки и принялся изучать пару сапог, брошенных на произвол судьбы. Пару минут он молчал, склонившись над ними, а потом пробормотал исподлобья:

- Можешь одеваться, больше незачем мерзнуть.

- Отчего же? Сегодня довольно жарко.

- Я не хочу смотреть на тебя в таком виде, – он начинал терять терпение, но пока не повышал голос.

- С чего это вдруг ты начал мною командовать? Можно сказать, что я и так проявляю к тебе огромное расположение.

- И какое же? Спишь со мной бесплатно?

Клавдия бросила не него даже не гневный, а какой-то брезгливый взгляд, и не удостоив ответом, удалилась на второй этаж, чтобы забрать свои вещи и навсегда уйти отсюда. Больше встречаться с ним она не хотела, но обувщик взбежал по лестнице вслед за ней, желая любой ценой довести разговор до конца. Его голос дрожал и срывался, а юное лицо с пушком вместо щетины сводило судорогой от внутреннего напряжения. Еще никогда она не видела его таким и даже не подозревала, что этот бесхитростный добродушный парень без амбиций и болезненных страстей способен впасть в такое бешенство. В эту минуту она боялась за свою жизнь и жалела, что с ним перешла грань дозволенного между мужчиной и женщиной ее профессии. Нужно было сразу внести ясность в их отношения.

- Прости, я не знала, что эта невинная шутка может каким-то образом оскорбить тебя. Это показалось мне хорошим способом уберечь тебя от лишних расходов.

- В самом деле? А если бы он оказался не из робких? Ты в самом деле взялась бы исполнить свое обещание? За какие-то жалкие двести франков?

- С каких пор такая сумма стала для тебя «жалкой»? Только из уважения к твоей бедности я совсем не беру с тебя денег, -  на минуту страх покинул ее, и фривольная болтовня привела к фатальной ошибке. Она не успела ни рвануться к двери, ни схватить с пола короткий нож для раскройки замши. Широкие, грубые ладони обувщика сомкнулись на ее шее и пригвоздили к стене, ударив спиной об стену, с которой дождем посыпалась известка.

- Хромая шлюха, как ты смеешь так поступать со мной! Кем ты себя возомнила! Клянусь, ты не выйдешь отсюда живой! – после каждой новой фразы он бил ее спиной об стену, продолжая душить. – Я бы вырвал тебе обе ноги и посмотрел, как бы ты поплясала!

- Когда жертва его начала хрипеть и краснеть, обувщик выбился из сил, разжал хватку и позволил ей рухнуть к его ногам. Она зашлась в жутком приступе кашля и хватала ртом воздух с громким отчаянным хрипом.

- Ты хотя бы помнишь, как меня зовут? – она не могла говорить, но боясь новой волны гнева, два раза кивнула головой. А потом ощутила прилив счастья от того, что он сжалился и не стал бить ее ногами.

- Опять врешь. Ни черта ты не помнишь. У нищих нет имен, думаешь ты. Для тебя я всего лишь «обувщик», с которым ты «спишь бесплатно». Но больше мне твое снисхождение не нужно. Увижу тебя еще раз – убью. А теперь – убирайся.

Клавдия подобрала одежду, которую швырнул в нее оскорбленный любовник, натянула чулки, ползком добралась до лестницы и, хромая еще сильнее, чем прежде, спустилась вниз, ощущая боль по всему телу и даже глубоко внутри, будто состояла из тысячи осколков. Жестокое полуденное солнце почти ослепило ее, и она пошла наугад, опираясь на стены случайных домов и почему-то рыдая – то ли от боли и унижения, то ли от внезапной радости жизни. На перекрестке случилось то, чего ей меньше всего хотелось в этот момент. Кто-то подошел сзади и вежливо, но непреклонно взял под правый локоть.

- Вы можете не опасаться меня, мадам, – вкрадчиво произнес незнакомец, в котором она, присмотревшись, узнала утреннего гостя. Я ждал вас здесь и ловил каждый звук, опасаясь, что вам могут причинить вред. И теперь вижу, что опасения мои были не напрасны. Да вы хромаете! Что с вами стряслось? Возможно, вам нужен врач?

- Нет-нет, благодарю вас. Хромота – это с рождения, подарок небес, а с врачами я предпочитаю не иметь дела. Без крайней необходимости.

- Признайтесь мне. Он поднял на вас руку? У меня большие связи в Марселе. Если хотите, завтра он будет за решеткой.

- Мы повздорили, но я в полном порядке, – Клавдия предусмотрительно обернула шарф вокруг шеи, чтобы скрыть синяки и кровоподтеки, и уже ничто не выдавало в ней произошедшей беды, кроме, разве что, покрасневших глаз, и распухшего носа, который ничуть не портил ее благородного, античного лица, придавая ему слегка легкомысленное выражение.

Француз тем временем вновь приподнял свою шляпу, и как бы невзначай сверкнул золотым «брегетом» в вырезе пиджака.

- Прошу прощения, не назвал своего имени. Филипп Моруа. Наша текстильная фабрика – одна из крупнейших в Марселе. Мы обшиваем Париж, Тулузу, Авиньон, Гавр, Лион и, по правде сказать, половину Европы. С некоторых пор нам стало тесно и душно в Старом Свете, мы ищем партнеров на новых рынках. Знаю, вам это мало о чем говорит, но мое предприятие – честно говоря, я главный владелец, – делает большие ставки на Северную Америку. И как человек, на котором лежит ответственность, я намереваюсь лично поехать туда. И... – здесь он замялся и зачем-то снова потянулся к часам, будто они придавали ему уверенности.

- К чему вы клоните? – Клавдия в силу своей проницательности знала все наперед и не хотела терять время.

- Да-да, перейду к сути вопроса. Я бы хотел, чтобы вы составили мне компанию в этом путешествии, – сказал он и, уловив вопросительный взгляд, добавил – Разумеется, все расходы я беру на себя.

В подтверждение серьезных намерений он потянулся за бумажником и вытянул оттуда несколько крупных купюр.

- Этого хватит, чтобы заполнить ваши чемоданы лучшими платьями и навеки забыть о том, что вам пришлось пережить. Впереди вас ждет совсем другая жизнь, где вам не придется продавать себя за бесценок.

- Хотите сказать, что цены будут намного выше? – пыталась пошутить она, но поперхнулась, и слова застряли комом в горле.

Филипп отреагировал со всей серьезностью.

- Цены! Мы отправимся в страну, где каждый сможет стать миллионером, если только умеет обращаться с деньгами. И не слишком чувствителен в сердечных делах.

Последнюю фразу он добавил вполголоса, будто она не относилась к делу и случайно пришла ему на ум, как внезапное и не очень приятное откровение.

- А все-таки зря вы так с парнишкой. Ему теперь будет совсем тошно.

- О чем это вы?

- Да так, ни о чем, это мои пустые мысли вслух – иногда вырываются, нет им покоя. Наш корабль – обитый белым деревом парусник с рекламой золотых приисков - отходит через неделю.

Он протянул ей глянцевую именную карту, на которой, помимо печатных букв, виднелись несколько надписей от руки, сделанных наспех, в минуты томительного ожидания, и чуть смазанных по краям.

- Здесь вы найдете всю информацию обо мне и о месте нашей будущей встречи. Буду ждать вас у причала в восемь утра вместе с билетами. Только умоляю - не приходите по домашнему адресу, лучше пришлите посыльного, чтобы у моей жены не возникло вопросов.

Когда француз, не предложив проводить ее, откланялся с неизменной вежливостью, она долго смотрела ему вслед и удивлялась, как легко он распорядился ее жизнью, не допуская даже мысли об отказе. Клавдия внимательно пересчитала купюры и, бережно сложив уголок к уголку, спрятала во внутренний карман платья – поближе к сердцу. Дикий поступок мастера уже не злил ее, а вызвал недоумение. Навязчивые мысли снова и снова крутились у нее в голове. «Конечно, я помню твое имя! Как можно быть таким идиотом. Кто же виноват в том, что людям нашего положения приходится молчать о самом важном и сокровенном? Пока оно не вырвется наружу таким вот уродливым способом...» Ей хотелось сохранить этот день в памяти как можно дольше, и везде – куда бы не забросила ее жизнь – нести перед собой как знамя своей невинности.

Она развернулась и побрела прочь – в противоположную сторону от француза, чтобы больше не встретиться с ним, но вдруг резкий возглас остановил ее.

- Постойте! – Филипп догнал ее, задыхаясь, будто забыл о чем-то очень важном. – Постойте, я ведь не спросил вашего имени!

- Какая, к черту, разница? Ты ведь все равно не запомнишь. – Клавдия как бы невзначай оттолкнула его руку, предложенную ей в помощь, и продолжила свой путь, опираясь на стену. Ей оставалась всего неделя, чтобы проститься с прежней жизнью, и она хотела сделать это в одиночестве.

***

Будучи оборотистым дельцом с тонким нюхом и железной хваткой, Филипп Моруа быстро понял, что на новом континенте торговля тканями не принесет ему желанной прибыли. Он мечтал не просто иметь свой барыш, он мечтал купаться в деньгах, а для этого требовалось торговать самым дорогим и ценным товаром. Разобравшись немного во вкусах и предпочтениях «местного сброда», он основал первую газету в долине Американ-ривер. Его партнером по предприятию стал не менее жадный делец и одновременно лорд по фамилии Жирандо, хотя от лорда у него остались только титул, костяная трость с головой бульдога и надменное выражение лица всезнающего человека, который никогда и ни о чем не жалел.

Тем временем Клавдия, имя которой быстро стерлось из памяти ее покровителя, вернулась к своему привычному ремеслу и за короткое время умудрилась стать чуть ли не самой дорогостоящей проституткой в лагере старателей. Она славилась своей «человечностью» и «добросердечием», так как делала солидные скидки для тех, кто приходился ей по вкусу или попадал в отчаянное положение. Мужчины платили ей той же монетой – лезли из кожи вон, чтобы произвести впечатление или надавить на жалость. Словом, стремились разбудить в ней чувства, и благодаря этому Клавдия воображала себя королевой сердец. Все было не зря. Кое-чему она научилась от новоявленного газетчика Моруа и была ему благодарна, хотя этот скот уже несколько месяцев не давал ей ни цента и не вспоминал о ней, занятый своим невероятно прибыльным делом. Теперь и в ее ремесле появился деловой подход и порядок, а значит, она заслуживала уважения. Впрочем, газет Клавдия все равно не читала, так как, по ее глубокому убеждению, в них было не найти слова правды.

Название будущей газеты в свое время стало предметом особенно жарких дискуссий. Не менее знойным выдался день, когда Филипп Моруа – не в силах больше терпеть неопределенность – пригласил на  разговор своего партнера Жирандо. Тот предпочитал, чтобы его звали не по имени («от этого веяло прошлым веком»), а по инициалам, как делали все воротилы крупного бизнеса в Нью-Йорке. И вот, Пи Джей Жирандо, обливаясь потом, карабкался по деревянной калифорнийской лестнице в разгаре июльского пекла, опираясь на костяную трость, и проклинал француза за его неуемный, бескомпромиссный нрав. От прежнего Филиппа, – благовоспитанного наследника отцовских фабрик, что заливался краской при виде женской груди, - Америка не оставила камня на камне с одним, разве что, крохотным исключением. Он с тем же гудящим упорством бился за каждый цент, вложенный в предприятие, как в Марселе – за пару кожаных сапог.

Теперь судьба американской газеты была в его руках. Француз ждал в «кабинете» диаметром не больше семи шагов и, чтобы унять нетерпение, расхаживал взад-вперед в прилипшей к телу фланелевой рубашке с закатанными по локоть рукавами. С одной стороны он упирался в окно с видом на заброшенную лесопилку, а с другой - в раскидистую пальму, которая с немым укором бунтовала против тесноты. Казалось, он не замечал жары и активно жестикулировал, разгоняя духоту вокруг себя. Жирандо уже начал беспокоиться за него, когда заметил на узком диване - между страдающей пальмой и горой бумаг, под которой прятался стол, – еще одного гостя. Это был преподобный Маттео Кальви. Он сидел под портретом Джорджа Вашингтона и таким же благоговейным, полным достоинства лицом курил белую тонкую «сигарету» – из той первой экспериментальной партии, что Филипп заказал в Нью-Джерси в надежде найти идеальный рынок сбыта. Кальви поклялся ему, положив руку на Библию, что за это удовольствие вполне можно продать душу. Впрочем, к серьезной дискуссии его пригласили не по этой причине, а за редкий талант сочетать служение Богу с управлением казино.

Когда Пи Джей с тяжелым вздохом устроился в кожаном кресле, специально приготовленном для него, Филипп без промедления перешел к делу и первым предложил название для их совместного детища, на которое уже были потрачены огромные деньги – как на континенте, так и за океаном.

- Мы назовем ее «Мирамар», чтобы уважить испаноязычное население и заручиться его поддержкой на будущих выборах в Конгресс Штата. Верю, что рано или поздно этот день настанет, если эти олухи, одурев от пьянства и дешевых проституток, вконец не разучатся работать.

Жирандо бесславно погибал – его будто запекали в печи как индейку на День благодарения, и горячий воздух, переполнявший его, готов был вырваться через уши с протяжным гулом, но это не помешало ему произнести речь – настолько он ненавидел испанцев и любил спорить о будущих выборах.

- Только не говори, Фил, что собрался в политику! Северяне порвут тебя на сотни мелких ошметков вместе с твоей газетенкой. Если хочешь знать мое мнение – а я кое-что в этом смыслю – то ставить нужно на работяг! Здесь каждый тянет одну и ту же лямку, здесь всем плевать, белый ты или черный, испанец или индус. Перед сном все эти «олухи», от которых зависит твой успех на выборах, думают только о больной спине и кровавых мозолях. Поверь толстяку Пи Джею - их надо поддержать. Показать, что ты говоришь с ними, от их лица, представляешь их интересы. И начать нужно с названия. «The Prospector» – лучше не придумаешь. С одной стороны старатель, с другой – исследователь, а если копнуть чуть глубже – это еще и «перспектива», the prospect. Блестящая перспектива, которая ждет нас всех, если мы не совершим ошибки! Вот как нужно назвать газету, и тогда все выборы, все контракты в этом Штате будут твоими, Фил.

Филипп Моруа прервал прогулку по кабинету, чтобы выслушать эту речь, но не испытал радости. Его безошибочное чутье на деньги билось в истерике, а нервно поджатые губы выдавали вердикт – это дерьмо продаваться не будет. Чтобы отложить неизбежную войну со своим партнером, он обратился к владельцу казино.

- Ну, а ты что думаешь, Кальви? Будут старатели покупать «Старателя», чтобы прочитать о том, что могут узнать друг от друга? Чтобы я отвалил денег за кусок бумаги, которым из-за типографской краски даже подтереться будет нельзя, он должен как минимум открыть мне тайны мироздания. А в идеале – пообещать нечто особенно ценное.

Кальви помялся и решил пустить в ход философию – так он делал всякий раз, когда от него требовалось нестандартное решение.

- Господа, если вы спросите меня, чем привлечь читателя, я скажу: пишите о самом дорогом товаре, который одинаково важен для каждого – как для европейцев, так и для азиатов, как для мужчин, так и для женщин, для северян, для южан, либералов, консерваторов, католиков, протестантов, агностиков, атеистов и даже, прости Господи, обыкновенных индейцев – если им повезло говорить по-английски. Нужно предложить им такой товар, и все золото мира будет в ваших руках.

- Я заинтригован, Мэт, – сказал Филипп утомленным, скучающим тоном. – Что же это за товар?

- Время. Мы назовем ее «Время».

- Кого? – всполошился Жирандо.

- Как кого? Газету, конечно.

- Преподобный, Кальви... – не унимался лорд, – Признаться, не такого подхода мы ждали от вас. Все-таки вы в большей степени священник, чем владелец игорного дома. В казино-то уж точно за временем никто не следит.

- И при этом нигде оно не имеет такого огромного значения. Когда крошечный шарик своим прихотливым бочком за какую-то долю секунды перекатывается с красной ячейки на черную, разрушая чью-то шальную, беззаботную жизнь, поневоле задумываешься о времени.

- И все-таки для газеты мне кажется простовато, не пойдет, – упирался Жирандо.

- Я подумаю об этом на холодную голову, когда спадет жара, – сказал Филипп, чтобы оттянуть то самое время. В глубине души он уже принял решение, и не собирался от него отступать. – Что волнует меня не меньше: как мы заставим их покупать газету... допустим, «Время», как убедим поверить каждому слову и даже тому, что в ней – именно в ней – залог жизни и смерти? Чтение новостей должно стать ежедневным ритуалом, как завтрак, обед и ужин.

- Боюсь, что так часто они не едят, Фил, – подхватил увесистый лорд и от шутки снова вернулся к делу, – Есть тут один парнишка по имени Мэскот – абсолютно слепой, но нам это даже на руку. В лагере все ходят перед ним по струнке, ведь он у них главный по продовольственной части. Возьмем его на мушку, пообещаем золотые горы и будем водить за нос, а наш малец принесет нам голодного до сплетен читателя, которому мы сможем скормить все, что угодно. Газета должна стать высшей ценностью, и страх нам в этом поможет.

- Его слепота – большая удача для нас, – заметил Филипп, - он не увидит того, о чем мы будем писать.

- Да, так его совесть будет чиста хотя бы за это, – сказал Жирандо и, подумав, добавил, – Значит, все-таки «Время»?

- Сказать по правде, я сразу понял, что это блестящая мысль – еще до того, как она была озвучена, - Филипп Моруа с детства любил присваивать чужие идеи, с гордостью выдавая их за свои.

Так в лагере старателей появилась газета, которой суждено было изменить их привычную жизнь самым неожиданным образом. Слепой птицелов, еще не подозревая об этом, стал ее проводником во внешний мир.

***

Теория букв, которой придерживался журналист Лейден, не поддавалась никакой критике. Он считал их чем-то вроде элементарных частиц, из которых каждый миг создается Вселенная, и которыми вдоль и поперек нашпигованы пространство и время. В этом смысле процесс зарождения слов и более сложных конструкций, по его мнению, не зависел от человеческой воли и обладал абсолютной свободой. Когда из-под его пера выходила очередная гениальная статья, он говорил, что не имеет к ней отношения, и чтобы дистанцироваться как можно больше, подписывался псевдонимом «Флейтист». Свой писательский дар Лейден объяснял «идеальным слухом», который в бесконечном потоке смыслов, помогал ему улавливать те буквы, которые больше всего подходили друг другу, а потом складывать слова в предложения наподобие мелодии.

Когда крупный марсельский фабрикант Филипп Моруа, будучи наслышан о его мастерстве, предложил «светилу европейской журналистики» возглавить одну из первых газет на американском юге, он не сомневался ни минуты, и за один вечер собрал разбросанные по комнате вещи в один небольшой чемодан, захватил зонт и набор складных карманных ножей и до захода солнца прибыл в порт Амстердама. Моруа приобрел для него билет на корабль и прислал в лакированном конверте вместе с приглашением на работу. Лейден был полон надежд. И дело было даже не в том, что француз предлагал баснословное жалованье, а в том, что его теория независимых букв могла, наконец, найти практическое применение. Газета «New York Post», которая однажды по большой случайности попала ему в руки, с завистью писала, что на юге Соединенных Штатов – полуиспанском, полуиндейском – еще не сформировалось цивилизованное правительство, а значит, некому было позаботиться о цензуре и других побочных эффектах цивилизации. Всякий, кто разбирался в человеческой натуре, понимал, что из тысяч «старателей», устремившихся на поиски золота, добрая половина мечтала не разбогатеть, а вновь обрести утраченную невинность свободной мысли и общественной морали. Лейден принадлежал к этой половине, и за свою веру готов был бороться до конца.

В глубине души он знал, что фабриканту нужен цепной пес, мальчик на побегушках, который заправит своим талантом конвейер по производству денег, и будет плясать под его дудку, подхватывая каждое слово с кормящей руки своего спонсора. Лейден не был наивен, он всего лишь верил в теорию букв – в огромную, созидательную силу, неподвластную никому из живущих людей – ни королю, ни президенту, ни Папе Римскому. «Пусть Моруа плетет интриги, продает сигареты и тешит себя надеждой на мировое господство. Его газета, покуда я жив, будет говорить на своем языке, способном передать тысячи смыслов и остаться непонятым для тех, кто не готов слушать и слышать», - думал он, поднимаясь на корабль. Ему не раз приходилось писать заказные статьи для узколобых, не слишком взыскательных буржуа, и вальсируя, обходить острые углы примитивной цензуры, поэтому Лейден в полной мере отдавал себе отчет в том, что его желание при всей его смелости трудно было назвать безрассудным.

Когда этот двухметровый атлант, закованный в бронзоватую кожу, впервые появился в кабинете Филиппа Моруа и едва ли не уперся головой в потолок, тот потерял дар речи и подумал, что гость ошибся адресом. Но услышав его имя, спешно предложил присесть, выпить виски и даже закурить сигарету из его экспериментальную северной партии, которая «разлеталась на глазах». Лейден расположился в плетеном кресле, но благоразумно отказался от всего остального.

- Рад видеть вас в добром здравии! Надеюсь, долгое путешествие было не слишком мучительным. Прошу простить за легкое замешательство – представлял вас совсем по-другому.

Лейден снисходительно улыбнулся. Его внешний вид удивлял посторонних не меньше, чем его талант.

- Отчего же? Журналист непременно должен быть суетливым коротышкой с громким, визгливым голосом и отвратительными манерами?

- Боже, конечно же, нет. Мы – люди, далекие от творчества, часто мыслим стереотипами. Даже не знаю, что с этим делать. Стало быть, добрались без нареканий?

- О, благодарю вас. Путешествие первым классом – это один сплошной праздник, особенно в сравнении с другими классами. Несколько месяцев пролетели как один день, но это не помешало мне обдумать все нюансы нашей будущей работы.

- Это похвально – тем быстрее мы сможем ее начать. Вы, должно быть, догадываетесь, что на первых порах вам придется работать в одиночку? Не то, что бы мы экономили на сотрудниках. Людей не хватает – вот, в чем дело. Боюсь, что на данный момент вы единственный человек, который мог бы взяться за эту задачу и выполнять ее быстро и качественно. Возможно, со временем мы найдем вам кого-то в помощь, но это будет совсем не скоро.

- Как часто должна выходить газета?

- На первых порах один раз в неделю, но в перспективе хотелось бы чаще. Справитесь?

- Пишу я быстро, с этим проблем не будет. Но вот иллюстрации... Надеюсь, у вас есть на примете хороший рисовальщик?

- Черт, я совсем не подумал об этом. Знаете что, Лейден, даю вам полную свободу действий. Как главный редактор найдите себе рисовальщика и всех, кого посчитаете нужным. От меня и второго владельца газеты по фамилии Жирандо будет только один человек, но его кандидатура не обсуждается. Он станет для вас чем-то вроде торгового представителя – поможет сделать так, чтобы газету покупали и читали как можно больше. И... если у него возникнут какие-то рекомендации, советы по редакторской части, то вы уж не обижайте его – он толковый малый. Идет?

- А как быть, например, если его советы будут идти вразрез с позицией главного редактора?

- Лейден, ну во-первых, это маловероятно, а во-вторых, наша главная цель – сделать газету популярной среди старателей. А в этом наш человек кое-что смыслит, он сможет найти к ним подход. Уверен, что вы поладите, и нас ждет успех.

- Ну что ж, когда выбора нет, жить гораздо легче, – рассмеялся Лейден, сверкнул темными глазами, и все-таки решил выпить. – Между прочим, в Амстердаме уже вечер. Теперь я живу в двух временах – в американском и голландском, стало быть, и вечер наступает дважды. Предлагаю тост за причуды времени и за то, чтобы одноименная газета имела успех во всех часовых поясах.

- Не могу не поддержать, – ответил Филипп, не распознав иронию в словах журналиста.

- К слову сказать, а как вам пришло в голову такое... странное название для газеты рабочего класса?

- Честно говоря, это идея владельца местного казино. Если вы - поклонник азартных игр, у вас будет шанс познакомиться с ним. А что, название не кажется вам удачным?

- Кто я такой, чтобы спорить с вашим мнением?

- А все-таки - как бы вы назвали газету?

- Я бы выбрал что-то попроще – например, «The Prospector». Чтобы нас услышали, мы должны говорить на языке своего читателя.

- Что ж, Лейден... Можно попросить вас об одолжении?

- Безусловно.

- Не говорите об этом мистеру Жирандо.

***

Первый номер газеты «Время» вышел в годы великой жажды. На его первой полосе красовалась реклама пресной воды из подземного хранилища Филиппа Моруа. Когда засуха и безрассудство старателей истощили полноводные реки, источник жизни пришлось искать под землей, и фабрикант преуспел в этом деле, намереваясь с каждым днем погружаться все глубже и глубже – особым способом, известным ему одному. Извлекая воду на поверхность, он продавал ее на разлив, и чтобы гибнущий от жажды лагерь старателей узнал о единственном способе спасения, великодушно сообщил об этом в своей газете. К тому времени глаза у людей пересохли настолько, что они уподобились несчастному Мэскоту, испытывая при этом страдания куда более сильные.

В какой-то момент смотреть по сторонам стало так больно, что старатели предпочли вовсе не открывать глаз, чтобы не моргать лишний раз и не расходовать драгоценных слез понапрасну, а также не подвергать себя воздействию прямых солнечных лучей, выжигавших из них остатки жизни. Даже Сонора, пережившая чуму, предпочитала оставаться в тени до тех пор, пока не случится чудо и в проклятой долине зноя и неизвестности вновь не пойдет дождь. Она не пила уже восемь дней и с трудом могла говорить, но все еще плела наощупь одеяла из цветных нитей – этот процесс напоминал ей пение. По ночам она с завистью слушала тоскливую перекличку волков, которым природа не велела молчать, даже когда они изнывали от жажды.

На девятый день сбылось ее самое темное предчувствие. Мэскот, который прежде спасал их от голода, объявил себя распорядителем пресной воды. Ни свет ни заря он собрал всех мужчин у пустых торговых рядов, что разрастались с каждым днем недалеко от заброшенной плотины, желая подчеркнуть значимость момента. Изможденные старатели – кто щурясь, а кто наощупь – добрались до места судьбоносной встречи в надежде услышать от птицелова добрые вести. Но Мэскот не спешил открывать карты – он наслаждался своим превосходством. Во времена всеобщей слепоты он видел лучше всех остальных, потому что привык к своему скорбному положению и худо-бедно научился с ним жить. Наступал его через смеяться. Вместо того, чтобы поговорить с теми, кто – как он хорошо понимал – находится в его власти, – он раздал им газеты. Тираж был отпечатан огромный, и чтобы сгрузить его полностью, потребовалось два катафалка.

Когда первые экземпляры газеты «Время» оказались в руках старателей, те ощутили невыразимое раздражение, которое острой болью отзывалось в их обезвоженных пальцах – сухих, как типографская бумага.

- Ты вздумал издеваться над нами, Мэскот? – взревел Арельяхо, дрожащий от негодования, но голос его рокотал глухо, будто из-под земли, и связки не желали подчиняться ему.

- Ну-ну, не стоит кусать руку, которую завтра, быть может, придется целовать, – рассуждал Мэскот, прохаживаясь среди подгнивающих на жаре объедков и длинных деревянных настилов, пропитанных прогорклым запахом требухи. По тому, как звонко и уверенно звучал его голос, было понятно, что пил он совсем недавно, и это внушало к нему ненависть настолько глубокую, что она граничила с раболепством. Еще большее отвращение вызывала его удивительная способность обходить любые предметы и острые углы и без труда прокладывать себе путь, хотя многие только и мечтали о том, чтобы он наконец сделал неверный шаг и расшибся насмерть.

- У вас есть еще один-два дня, чтобы внимательно изучить то, что по счастливой случайности оказалось у вас в руках, – продолжал Мэскот. Да, сейчас это представляется трудным, но если не поспешить, может и вовсе стать невозможным. Поэтому я советую все-таки не пренебрегать чтением, – особенно, если от этого зависит ваше спасение.

Мэскот выдержал паузу, чтобы продлить долгожданный момент, и окинул белесым подобием глаз, раздутых от гордости как у рыбы, собравшихся перед ним почитателей. Каждый из них готов был размозжить его череп о землю, но не смел двинуться с места, парализованный одним только животным страхом. Ради этого момента стоило прожить жизнь.

- Что ж, не буду томить, – наконец, выдохнул он, наступив на рыбью голову и подняв перед собой номер газеты, перевернутый вверх ногами. – На первой полосе, если позволит зрение, вы найдете адрес магазина, где всего за два доллара и двадцать пять центов сможете купить целый литр чистейшей пресной воды. Вот удивительно – деньги снова обрели ценность, как только у нас появился дефицитный товар!

- Какого черта, Мэскот? – не отступал Арельяхо, к которому вместе с гневом вернулись былые силы. – Что это за бредовая мысль – продавать воду? Еще неделю назад мы пили ее абсолютно бесплатно. И как быть с животными, деревьями? С них тоже потребуешь денег?

- Любезный Арельяхо, мир меняется на наших глазах. Прошу прощения за столь нелепый каламбур. Именно быстротечность жизни и ее переменчивость заставляет нас ценить то, что мы име...

На сей раз Мэскот не смог вовремя увернуться от встречного препятствия, потому что оно налетело на него сверху и глыбой прибило к земле. Придавив коленом его грудную клетку, Арельяхо дождался, когда хрустнут ребра. Пока Мэскот давился и синел, пытаясь сделать бесплатный глоток воздуха, его мучитель прохрипел ему прямо в лицо.

- Где ты взял воду, мерзкая гнида? И кто все это устроил?

Мэскот замахал руками, пытаясь ответить, и Арельяхо уменьшил давление на его ребра.

- Ты можешь не платить, – сказал он чуть слышно, и будто обессилев, подал знак, чтобы слушатель наклонился поближе. – Лучше приведи свою мамзель. Пусть станцует.

Глядя на Арельяхо, Мэскот захохотал как безумный, невзирая на боль в груди, потому что понял – в этот раз и в ближайшее время его жизни ничто не угрожает. Подумать только – сам Арельяхо, изгнанный отовсюду, попался в его силки. Даже этот забавный бунт оскорбленной справедливости не смог испортить лучший день в его жизни. Слепой птицелов намеревался убить о камни еще много вольных птиц. И найти подходящую стрелу для каждого ястреба.

Тем же вечером Мэскот наведался к своей болтливой любовнице, прихватив канистру с водой в качестве подношения, но вместо привычных мерзких развлечений, о которых Клавдии даже вспоминать не хотелось, почему-то решил поговорить. С первых же его слов она раскаялась в том, что дала волю своему непотребному языку и, судя по всему, подвергла большой опасности одно прекрасное и невинное существо, которое и без того много выстрадало на своем коротком веку. Мэскот небрежно болтал о Соноре, которой совсем не знал и чья дивная красота была недоступна его взору, но которую он не колеблясь мог погубить из одного только чувства собственного бессилия. Именно это чувство было написано на его искаженном, бледном лице и злобно дрожало в каждом нерве под медной, колючей щетиной. Клавдия утешала себя тем, что он еще не начинал раздеваться, и всей душой уповала на то, что этот внезапный приступ любопытства спасет ее от очередного варварского соития, больше похожего на жертвоприношение.

- Ты не удивляйся, что пришел с таким неожиданным вопросом. Будет, конечно, и все остальное, – он протянул к ней руку, но она в ужасе отстранилась. Мэскот осклабился и продолжил. – Что ж, сначала поговорим. Я хочу знать все об этой... Соноре. Ты говорила, так зовут жену Арельяхо? Ту, что в полуголом виде шатается по казино, пока этот наивный балбес гнет спину на золотых приисках?

- Ты что-то путаешь, Мэскот. Сонора – самая скромная девушка в нашей долине, и ни разу не подпустила к себе никого, кроме Арельяхо.

- Скромные девушки не станут путаться с тобой, крошка. Вы ведь подруги, а это в каком-то смысле клеймо.

- Вот ты дрянь. Забери свою воду и убирайся. Я лучше сдохну от жажды, чем еще раз лягу с тобой в постель.

- Не кипятись, Клавдия, ты ведь сама говорила, что она в прошлом плясунья, водилась с цыганами, даром что выросла в семье пастора... или как там его. Словом, клейма негде ставить. А все туда же! Жена!

- Тебе-то какая печаль? Ладно бы глаз положил, так и того не можешь. Постой-постой... Уж не досадил ли тебе чем-нибудь Арельяхо? Его буйный нрав всем известен, и его не запугаешь вашими дешевыми фокусами с фальшивой засухой. Ничего, придет время - и он повесит на подтяжках и тебя, и этого марсельского проходимца.

На последних словах Клавдия вышла из себя и потянулась за фляжкой, чтобы меньше дрожали руки. Благо, Мэскот не видел ее волнения. Он даже не подозревал, что именно Моруа, вообразивший себя лендлордом, привез ее в эту дыру и заставил водиться с мерзким ничтожным отребьем. «Интересно, как бы он запрыгал, если бы знал», – размышляла она, в равной степени презирая и того, и другого.

Все было очевидно – Арельяхо взбунтовался против аферы с водой, и единственным способом усмирить его была Сонора. И черт знает, до чего могли дойти хозяин «Времени» с его верным прихвостнем в стремлении защитить свою прибыль и власть над долиной. С каждым днем она все больше напоминала тюрьму, куда не каждому суждено было попасть, а уж выбраться – и подавно.


***

Весьма странное занятие – описывать город, которого еще нет, который как будто еще не родился, но уже знает о своем блистательном будущем. У подножия его зеленых холмов разбегаются в стороны первые неровные дороги и субтильные улочки, множатся наспех сколоченные дома старателей, желающих разбогатеть, и добротные особняки чуть более изощренных дельцов, которым уже улыбнулась удача – потому что они умели выбирать друзей, выжидать нужный момент и рисковать, сохраняя трезвый рассудок. Надо всеми этими крышами – удачливыми и не очень – заходит великолепное солнце, являя взору такой безбрежный пурпурный закат, какой бывает только над океаном, где встречаются две бесконечности – земная и небесная, и безо всяких разногласий становятся одним целым. И город, которого пока еще нет, заглядывает в свое далекое будущее, представляя, как изменится его облик, скажем, через пару сотен лет, и чем будут жить люди – удачливые и не очень – в домах новой эпохи, когда никому не придется гнуть спину ради такой безделицы, как кусок золота или стакан воды.

Впрочем, иногда гораздо полезнее заглядывать в прошлое, нежели в будущее. Тогда становится очевидным, что некоторые элементы нашего бытия – такие, например, как закаты, остаются неизменными при любых обстоятельствах и в этом смысле могут быть приравнены к очень дорогим предметам искусства, которые с годами все больше ценятся на аукционах (даже если их покупатели ни разу не слышали о Тициане). Но это изобразительный жанр. Что же касается такого ремесла, как литература, то вопрос ее ценности во все времена становился предметом куда более серьезных дискуссий. Популярность книги у публики, ее слог и захватывающий сюжет не дают никакой гарантии, что о ней вспомнят спустя год после смерти автора – какими бы связями он ни обладал и чего бы ему ни стоил коммерческий успех его творения.

Сложить буквы так, чтобы они стали частью истории и впечатались в души каждого следующего поколения еще до того, как оно научится читать, – вот настоящий вызов, коварный и привлекательный одновременно. Коварство его состоит в том, что книги, которым довелось стать частью истории, как правило, «забывают» своего автора или низводят его до пары условных обозначений и черно-белого портрета, который нужен лишь для того, чтобы недоверчивые потомки спрашивали, нахмурив лоб:  «А существовал ли этот тип на самом деле? Вряд ли такое лицо можно было встретить на улице». Так и выходит, что самые грандиозные, самые важные книги человечества со временем как бы лишаются авторства, превращаясь в общественное достояние и плод коллективного разума. А кто записал его на бумаге, в конце концов, не так уж и важно.

Об этом размышлял журналист Лейден, попав в самую жуткую западню в своей жизни. Он выпустил первый номер газеты «Время» и, не сумев даже подержать его в руках, горько раскаивался в содеянном. Ночь он провел в редакции, для нужд которой Филипп Моруа выкупил просторное здание бывшей лесопилки и даже устроил типографию по соседству. На полу не было свободного места от исписанных бумаг и карандашных набросков, сделанных графистом. На этой перине Лейдену и пришлось спать, насколько это возможно, – потому что дверь его кабинета была заперта снаружи, – до тех, пока первый номер «не выйдет в народ».

О чудовищной ситуации с засухой, которую Моруа использовал в своих целях, журналист не подозревал. В течение месяца он уходил с работы под утро, полностью поглощенный ответственной миссией, возложенной на него. Вежливый, но довольно подозрительный парень по имени Мэскот, которому владелец газеты доверил ее продвижение, ежедневно снабжал редактора всем необходимым – водой, продовольствием и чернилами. За день до той проклятой пятницы, он был особенно весел и даже интересовался темами материалов, которые попадут в первый номер. По понятным причинам Мэскот не мог читать сам, но рассказывал, что на слух знает не меньше пяти десятков книг. И что для него нет большей радости, чем за обедом послушать отрывок из «Фауста».

- Ну, «Фауста» не обещаю – у нас тут вещи более приземленные, – говорил Лейден, но как и все творческие люди, был польщен вниманием к своему детищу.

- То, что делаете вы, гораздо более интересно. Но скажите, разве за весь этот месяц у вас не было желания пойти к людям, узнать, как им живется на самом деле?

- О, я обязательно сделаю это для следующих выпусков – лично познакомлюсь с каждым жителем долины, от простого старателя и продавца хлеба до сумасбродных фабрикантов, которые вознамерились построить здесь второй Чикаго. Их истории – настоящий клад для журналиста. Однако первый номер преследует немного другие цели. Мы обсуждали это с Филиппом Моруа. Он хочет, чтобы этот выпуск вошел в историю.

- Вот как? Ну, это ведь не книга, в самом деле. Газета живет один день – как бабочка. И даже не как птица.

Лейдену было абсолютно плевать, что сидевший напротив него человек не видит его и не способен понять половины его рассуждений. Он смотрел ему прямо в глаза, проговаривая каждое слово четко и обстоятельно, как говорят ребенку или иностранцу.

- Понимаете, в этом номере я пишу не о людях, хотя и о них тоже, но не о ком-то конкретно... Я рассказываю о качествах, о свойствах нашей души – если хотите, о божественных силах, живущих в каждом из нас. О чувствах, созидающих и разрушающих, о том, что они делают с нами – и с окружающим миром. И в конце концов, о том, как с ними жить – ведь для чего-то они нам даны?

- Боюсь вас огорчить, мистер Лейден... Но не уверен, что здешняя публика вас поймет.

- Да бросьте! Что может быть ближе, проще? Вы, например, никогда не испытывали страха, гнева, или, скажем, простой человеческой радости?

- Бывало, и не раз, – соврал Мэскот.

- Вот об этом мы и напишем, – рассмеялся Лейден, – если вы расскажете, до чего страх вас довел.

- Знаете, господин Лейден, – сказал птицелов, вставая, и отчего-то вдруг помрачнел. – Я ведь не просто так пришел к вам сегодня.

- Выкладывайте, – не смею больше мешать, – журналист шутя поднял руки вверх и затем беззаботно откинулся на спинку стула.

- Я должен обсудить с вами первую полосу.

- А что там обсуждать? Рисунок давно согласован, Филипп дал мне добро. Художник потратил несколько суток, но вы бы видели этот шедевр! Простите...

- Нет, вы не поняли. Это сделать необходимо. События последней недели... Словом, поверьте мне на слово. Впрочем, можете не верить – просто сделайте так, как велел господин Моруа.

- Так... И что же он велел?

- Разместить на первой полосе рекламу воды «Мирамар».

- Что?! Какую еще рекламу? У воды бывает реклама?

- Здесь – бывает.

- Послушайте... Чтобы не оскорблять вас своим недоверием, сделаю вид, что хочу обсудить детали с мистером Моруа. Идет? Отложим до завтра.

- Нет. Завтра номер должен уйти в печать.

- Кто так решил?

- Он. Хочет быть уверен, что все пройдет гладко.

- Зачем потребовалась реклама? В этой долине полно пресных источников. В студенческие годы я изучил все топографические особенности американского континента.

- К счастью, кроме вас, этим мало кто занимался. Разве что, господин Моруа.

По нервным и суетливым движениям Мэскота было понятно, что он намеревается уходить, не доведя разговор до конца.

- И вот еще что... – сказал он как бы в растерянности. Лейден был симпатичен ему, и он явно боролся с собой, собирался с духом, но наконец продолжил. – Я украл ключ от входной двери, который вы постоянно оставляете в замочной скважине. – Эти слова он произнес, приближаясь к выходу.

- И вы, конечно же, вернете мне этот ключ, – промолвил Лейден, вставая из-за стола, но понимая, что при всем желании не сможет в два счета настигнуть своего визави и выкрутить ему руки.

- Нет, – ответил Мэскот и нащупал ручку двери. – Поймите меня правильно, но так будет лучше для всех. Пока тираж газеты – в новом исполнении - не будет отпечатан, вам придется побыть здесь, а дверь я закрою снаружи.

Лейден бросился к выходу, но длинные ноги не помогли достичь цели. Дверь захлопнулась перед ним, как крышка гроба. Из-за нее послышался голос Мэскота, который успел сделать два оборота ключом.

- Только не держите на меня зла. Это всего лишь работа. А вам бы книги писать, в самом деле. Почитаю – если напишете.



Глава 6. Годы великой жажды

Гебрейесус искал Сонору всю свою жизнь и не заметил, как волосы его поседели. Эта перемена обнаружилась случайно – когда два пепельных волоска упали упали на ворот его безупречно черного, сверкающего смокинга с серебряными пуговицами, который он надевал только по самым торжественным случаям – вроде весеннего приема в замке его отца, с которого каждый год начиналось пробуждение природы. Он не имел привычки смотреть в зеркало, и до сих пор проделывал это лишь дважды – в возрасте четырех лет, когда увидел перед собой неуклюжего мальчугана с испуганным взглядом, который долго не мог понять, кто перед ним находится и зачем в замок, полный взрослых людей, привели такого маленького странного гостя, и второй раз – когда увидел Сонору, а точнее, услышал ее далекое пение. Все это время цвет его волос был огненно-рыжим и отливал медью, только во второй раз такие же волосы появились и на щеках, что заставило его взяться за ножницы и научиться стричь бороду наощупь. Ему бы и в голову не пришло усомниться в том, что так будет всегда, но вот настал день посмотреть в зеркало в третий раз. Сначала он не узнал себя – так бывает с теми, кто пренебрегает своим отражением. Впрочем, привыкнуть было нетрудно, а еще проще – отойти от зеркала и больше никогда в него не заглядывать. Какая разница, что ты там видишь, если другим на это плевать, и для них ты как бы не существуешь. Ему требовались каких-то сто тысяч лет, чтобы собрать все золото мира и получить право на счастье, а до тех пор... время было невластно над ним – ведь кроме седых волос, ему больше нечего было терять.

В большом колонном зале был накрыт длинный стол на тысячу двести персон, и эхо множества голосов разлеталось в стрельчатых сводах подобно мелодии оргАна. Во главе стола по традиции восседал вождь, непривычно обеспокоенный, и смотрел на пустующее кресло по правую руку от него. В ногах у него лежала большая мадагаскарская черепаха и медленно переводила усталый, всеведущий взгляд с одного гостя на другого. Каждый из ее выпуклых голубовато-зеленых глаз напоминал планету Земля, какой ее изображали астрономы нового времени.

- Ты приобрел плохую привычку опаздывать, – вполголоса сказал отец, когда Гебрейесус, вынырнув у него из-за спины, приветствовал гостей небрежным поклоном и, наконец, соблаговолил занять место, которое полагалось ему по праву.

- Я совершил оплошность – взглянул на себя в зеркало, и это спутало мне все карты. Неужели я стал такой важной персоной, что праздник весны не может начаться без моего присутствия? – гости не слышали этот напряженный диалог между отцом и сыном, и довольно принялись за еду, решив, что все встало на свои места.

- За последнее время и впрямь много изменилось, – отец смотрел на него изучающим взглядом и как всегда вкладывал в каждое слово тысячу только ему понятных значений. – Утром слуга-альбинос не нашел тебя у Реки Забвения и был вынужден сам выполнять всю дневную норму работы, а в его годы это слишком тяжелое испытание. Бедолага сорвал спину и не меньше месяца проведет прикованным к постели – по твоей милости. Но я верю – верю! – что у всего на свете есть не только следствие, но и причина, даже у самых безрассудных поступков. Позволь же узнать, где ты провел эту ночь? И по какому праву оставил без присмотра город, построенный тобой?

- Я нашел город, который стал для меня стократ милее, хоть и не я создал его.

- Занятно. Чем же он так дорог тебе?

- Тем, что туда стремится мое сердце.

Чтобы скрыть волнение, отец принялся за еду, одной рукой подкармливая под столом гигантскую черепаху, которая медленно разевала круглый рот при виде сочного, спелого фрукта, а затем долго-долго, по-стариковски, пережевывала его, довольно прикрыв свои всевидящие глаза.

- Тинторетто сегодня голоден как-никогда, даже в нем просыпается жажда жизни. Весна всем приносит радость, а для наших гостей это очень важно. У них впереди трудный путь, и подготовиться к нему нужно как следует. Для того мы и собираемся вместе – чтобы поддержать друг друга и наполнить сердца надеждой на будущее. Даже если кажется, что надеяться больше не на что.

Он замолчал и многозначительно посмотрел на сына. Тот чувствовал этот взгляд кожей, не поднимая глаз, – в нем был и немой укор, и гнетущая вековая печаль, и ожидание немедленного ответа. Но ответить было нечего. Число гостей весеннего праздника росло с каждым годом, и только он был тому причиной.

- Когда-то, в совсем еще юном возрасте, ты построил башню, чтобы видеть дальше других. Что ж, получилось? – спросил отец, поднимая кубок с вином.

- Смотря, с кем сравнивать. Кругозор – вещь относительная, – ответил Гебрейесус и поднялся вместе со всеми, чтобы выслушать приветственный тост вождя. Гости дружно умолкли, и в стрельчатых сводах застыла такая безупречная тишина, что даже неосторожных шелест юбок (а женщин среди гостей было мало) напоминал раскаты грома. Наконец, вождь заговорил, обращаясь ко всем, и в полную силу его голос звучал совсем по-другому – по-юношески звонко, уверенно и торжествующе.

- Дорогие гости, каждого из вас я знаю по имени, хотя и не направлял вам приглашений. Вы пожаловали сами – как это всегда и бывает в этом достопочтенном замке. Вы не ошиблись. Здесь вы найдете теплый прием и добрый совет, но, к сожалению, не сможете остаться надолго. Вас ждет долгий путь, и мои слуги помогут вам преодолеть его. На берегу Реки Забвения, что несет свои воды в зеленой долине под этим окнами, ожидают лодки – они-то и доставят вас в пункт назначения. И чтобы дорога была приятной, вы уж пожалуйста, не отказывайте себе в еде, а я подниму этот кубок за ваше здоровье.

Среди многообразия незнакомых ему лиц Гебрейесус не сразу заметил, что многие из гостей так и остались сидеть, когда вождь говорил, но имели для этого самые веские причины – такие, например, как отсутствие обеих ног. Были среди них и такие, что пытались стоять на одной ноге при поддержке своих товарищей, но по их измученным лицам было понятно, что такой подвиг дается нелегко. Вождь поспешил закончить речь и вернуться в сидячее положение, подавая пример всем остальным. Вид чужих страданий глубоко ранил его и пробуждал утихший было гнев в отношении сына.

- Что я вижу? Неужели ты стыдливо отводишь взгляд? Не хочешь ли ты сказать, что вид безногих людей смущает тебя? Помню-помню. Когда-то давно ты пытался помочь таким, как они, залечить их раны. Да, наших гостей здорово потрепала жизнь. Ну ничего, сейчас они поедят и к Реке Забвения прибудут как новые. В талантах нашего повара я не сомневаюсь. А чего ж ты не ешь? Неужто нет аппетита?

- Отец, вероятно, ты хочешь сказать, что я виноват во всем этом? Ты с детства пытаешься убедить меня в том, что я могу изменить ход времени, остановить войны, победить все зло в мире и создать рай на земле, но только все это полная чушь! – разволновавшись, Гебрейесус стал говорить чуть громче, чем было допустимо, и гости со всех сторон в недоумении оглядывались на него. – Дожив до седых волос, я понял: ничего я не могу! Даже быть с той, кого люблю. Надежды твои напрасны – и тебе наверняка стоит выбрать кого-то другого себе в подмастерья. Силы мои ничтожны, старания тщетны, мой путь полон ошибок и судьба моя, как видно, предрешена.

- Если бы у меня был выбор, – на глаза старика навернулись слезы. – Но, к сожалению, твой брат взбунтовался против меня еще раньше. На него я возлагал самые большие надежды за его большое, горячее, самоотверженное сердце. Когда он появлялся передо мной, от него исходило изумрудное сияние, ярче солнечного света, глаза сверкали как молнии, а язык жалил как у змеи. Один у него был недостаток – он никого не боялся, в том числе меня. И где он теперь, мой дерзкий бунтарь... Ты не в пример ему оказался послушен, но слишком робок, и похоронил мои последние надежды.

Отец изо всех сил держался, чтобы не зарыдать, но плечи его подрагивали, и лицо искривилось мучительной жалобной судорогой.

- Клянусь, я и понятие не имел, что у меня был брат.

- Был... Ты возненавидел его прежде, чем узнал  о вашей родственной связи.

- Нет...

- Все так – твой гневный братец и бережет твою возлюбленную, наслаждаясь всеми радостями ее любви, пока ты малодушно корчишь из себя жертву отцовского деспотизма.

- Но отец, как же...

- Ай! – вождь махнул на него рукой и принялся за еду.

Он молчал до тех пор, пока тарелки гостей не опустели, а затем, восстановив душевное равновесие, обратился к ним.

- Ну что ж, любезные, у нас остается все меньше времени. Быть может, кто-то из вас хочет задать мне вопрос? Пожалуйста, отбросьте стеснение, такой возможности вам больше не представится.

- Великий вождь, у нас у всех вопросов больше, чем ответов! – заговорил веселый, чернявый парнишка лет девятнадцати, сидевший на небольшом расстоянии справа от Гебрейесуса. – Вот, например, стрела торчит у меня прямо из сердца, а я, видите ли, не только могу болтать без умолку, но еще и с аппетитом уплетаю перепелов под соусом голландез. И если бы не боль в пояснице, мне было бы вовсе не на что жаловаться. Как же такое возможно?

- Вождь, перед тобой образчик не хуже, – крикнул с дальнего конца стола один из тех, кто не смог подняться во время тоста. Совсем недавно мне оторвало ноги одной игрушкой под названием «динамит» – и я не жалуюсь! А если предприятие Филиппа Моруа назначит мне пособие по инвалидности, я еще и в плюсе останусь. Вы, уж пожалуйста, замолвите слово. Жрать-то все равно нечего – хоть с ногами, хоть без!

Услышав знакомое имя, Гебрейесус попытался разглядеть лицо незнакомца.

- Как ты сказал? Филипп Моруа?

Отец гневно взглянул на него – это было невиданным нарушением регламента.

- Так точно, уважаемый наследник. Приятно, что вы слышите нас, простых работяг.

- Да, и я очень хочу узнать, каким образом тебе оторвало ноги.

- Это случилось в долине старателей, где ты, должно быть, не раз бывал. Золота там столько, что работы хватит на всех. Но вот незадача – все, что можно было добыть легко, уже добыли и вывезли на север. И теперь придется попотеть. Говорят, все самое ценное залегает на самой большой глубине, вот наш главный затейник Филипп Моруа и придумал способ докопаться до недр земных. Чудо науки, еще не имеющее патента, он назвал «динамитом». Говорят, изобретатель получил щедрое вознаграждение за свой блестящий ум, и еще более щедрое – за молчание. Правда, о таких, как я, вряд ли получится молчать долго.

- Как это случилось? – спросил Гебрейесус.

- Э, брат, сначала никто из нас не знал возможностей этой штуки. Нам сказали сделать воронку побольше и выдали «инструмент». Кто ж мог подумать, что все так обернется... Когда я совсем обезумел от боли, пустил себе пулю в висок. Но, как видно, не помогло.

- Так вот что за грохот я слышу по ночам? Сначала я думал, что это гром, но черт возьми, это страшнее любого землетрясения...

- Вот видишь, дорогой Гебрейесус, к чему приводит твоя нерешительность, – сказал отец, – скоро таких гостей в нашем доме будет еще больше.

Затем он обратился к остальным.

- Как я понимаю, главный вопрос, который волнует здесь всех и каждого, заключается в неопределенности вашего положения. Вам любопытно, как вы можете говорить со мной, хотя по всем признакам, речевая деятельность в вашем теле должна была прекратиться? Отвечу: только сейчас мы наконец-то и можем поговорить по-человечески, в тишине. Один день в целом году! Не то, чтобы в остальное время я молчал, только вы – да и мой сын не лучше – вечно заняты другими делами и поди до вас докричись. Чаще всего я думаю о времени. Для меня его как бы не существует, но когда речь заходит о вас, мне хочется говорить, говорить, говорить, лишь бы успеть сказать вам все то, что действительно имеет значение, и я пытаюсь докричаться до вас с первого до последнего дня вашей жизни, но сначала мне приходится прорываться через детский плач, а потом – через старческую глухоту, и – увы – сказать удается ничтожно мало. А потом вы заглядываете на ужин, задаете один вопрос – он всегда один и тот же – садитесь в лодки, и отправляетесь вниз по Реке Забвения, чтобы забыть все, чему я вас учил, и так по кругу, до бесконечности...

- Отец... – перебил его Гебрейесус, заметив, что слуги убрали почти всю посуду и стали поторапливать гостей к выходу. – Можно и мне задать вопрос?

- Будто тебе для этого нужно разрешение.

- Неужели и я после смерти забуду о ней?

- Да ну вас всех к черту! Зла на вас не хватает! – вождь со всей силы хлопнул по столу, отплюнулся и решительным, воинственным шагом покинул парадный зал.

***

За первым взрывом последовал второй, еще более громкий, раскатистый, и земная твердь поддалась с болезненным и сухим кашлем, отхаркивая клубы черной пыли. В этом зловещем рокоте раскуроченной преисподней отчетливо слышался визгливый скрежет столетних костей, на которых, очевидно, и держалась старая плотина, разрушенная взрывом. С тех пор, как в долине пересохли реки, Филипп Моруа распорядился уничтожить все сооружения, связанные с водой, чтобы воспоминания о ее природном происхождении как можно скорее стерлись из памяти. Так было гораздо проще продавать воду в разлив. Перспектива стать ее единственным поставщиком, владельцем источника самой жизни, дурманила его разум и кружила голову лучше табачного дыма и той босоногой девчонки, что он однажды приметил в игорном притоне Маттео Кальви и никак не мог забыть. Таких соблазнительных, дивных коленей он и впрямь нигде не встречал, и следуя за своей фантазией, представлял как ласкает их языком, поднимаясь все выше и заглядывая под ее трехслойную юбку, благоухающую сандалом и миндалем. Готовый лишиться чувств под воздействием этого дурмана, он вдруг вздрагивал от резкой боли, как от удара в селезенку, – потому что из-под юбки на него взирал грозный лик Арельяхо. Возвращенный в реальность столь варварским и жестоким способом, он видел перед собой черную яму.

Старатель, которому поручили взрывные работы, был похож на кляксу – он обливался потом и тонул в черной пыли, размазывая обе субстанции по лицу, и оттого приобретая боевой и одновременно жалобный окрас. Не смотря на жару, он не смел обнажиться даже по пояс, потому что сегодня наблюдать за действием динамита пожаловал сам Филипп Моруа – человек настолько большой и важный, что никто не смел смотреть на него ни снизу вверх, ни сверху вниз. Самому Филиппу это было даже на руку – от посторонних взглядов укрылось его постыдное замешательство. Никто не заметил, как его лицо, затуманенное сладкой грезой, вмиг прояснилось и обрело то жесткое и хищное выражение, с которым он подсчитывал прибыли и убытки. «А впрочем, все в этом мире имеет свою цену. Вопрос только в том, кто будет платить», – успокоил он себя, отложив сердечные дела в долгий ящик. Обращенный на последствия взрыва, его взгляд был чист, как бутылочное стекло.

- Господин Моруа, позвольте представиться, – обратился к нему взрывник, торчавший из рукотворной ямы по колено в грязи. Он бормотал себе под нос еле слышно, не смея поднять головы, пока Филипп не попросил его говорить громче. – Рик Паркинс, старатель. Вот уже девять дней мы заняты на взрывных работах, о которых ранее не имели ни малейшего представления. Честно говоря, я мало о чем имею представление – в прошлом году я должен был поступить в колледж, но вместе со всеми уехал сюда. По вине нашей непроходимой глупости и неосторожного обращения со сложным устройством многим из ребят поотрывало ноги. Оно-то ладно, невелика потеря, но ведь и с ногами-то далеко не уйдешь без денег. Так вот, шеф, когда нам выплатят наше жалованье за последний месяц? Страсть как хочется жрать, а пить – еще больше. На день на выдают всего по одной бутылке.

Да, динамит и впрямь был хорош и вполне заменял усилия пары сотен копателей, довольно отметил Филипп Моруа. С такой скоростью добраться до месторождения можно было не более, чем за неделю, и когда золото вновь будет лежать под ногами, готовое к отправке на север, ничто не помешает избавиться от лишних людей. Он придумал для этого способ более действенный, чем убийство. Иногда, чтобы уничтожить человека, достаточно лишить его способности задавать вопросы, считал господин Моруа.

- Получите через неделю, – если к тому времени котлован будет готов, – ответил он, сидя верхом на лощеной, откормленной лошади, отливающей серебром, и ощущая неприятное жжение в месте соприкосновения с седлом. Мысли о Соноре (кажется, так ее звали) были прерваны в самый неподходящий момент и теперь вызывали в нем изнуряющий зуд, тихое бешенство и желание убивать каждого встречного с особой жестокостью и остервенением. Впрочем, он без труда сохранял невозмутимый и даже приветливый вид, великолепно владея собой при мысли о будущей прибыли.

Трое сопровождавших его индейцев, одетых на европейский манер и обутых в высокие английские сапоги для верховой езды, были вооружены одновременно луками и новенькими винчестерами, которые, очевидно, еще ни разу не применяли по назначению. По их дубленым, неподвижным физиономиям, похожим на деревянные маски, было понятно, что свою новую роль они считают великой честью. Для них это было чем-то вроде защиты свирепого истукана – повелителя воды, бесполезного существа, которое кто-то неизвестно зачем наделил властью надо всем сущим. Таков был порядок, и они принимали его с той же немой покорностью, с которой встречали смену времен года, смертельные болезни или собственную старость. Но если бы Арельяхо вдруг оказался свидетелем этой сцены, то он подумал бы, что от жажды у него помутился рассудок. Ведь это была та же самая троица, что застала их с Мэскотом на месте преступления и чуть было не подстрелила как куропаток, а потом с такой заботой похоронила убитого старателя. В те дни, когда на них еще не было английских сапог, индейцы являли собой пример истинного благородства - будто и в этом Богом забытом краю у людей осталось что-то святое.

***

Если бы сухость в горле, превращавшая голос с собачий лай, и жжение в глазах, не позволявшее видеть ясно, были единственным следствием Великой Жажды! Однажды Арельяхо проснулся и понял, что лицо его покрылось многослойной паутиной, а в ногах птицы свили гнездо, потому что он спал больше трех месяцев кряду. В поисках новых источников пресной воды он стал уходить высоко в горы, и утомленный смертельной тоской, так и уснул в зарослях чертополоха, под палящим солнцем, и далекие звуки взрывов, предвещающие конец времен, не могли потревожить его. Как диссидент, отказавшийся рыть землю и приносить пользу обществу, он был лишен дневной нормы воды, и чтобы не обрекать Сонору на такую же скорбную участь как соучастницу, решил покинуть ее ради ее же собственного блага – до тех пор, пока небеса не сжалятся над ними и живительным дождем не спасут их от гибели.

Но благородный мотив не был его главной движущей силой. Сильнее всего, он хотел сбежать: скрыться от посторонних глаз, чтобы она не увидела его тем, во что неминуемо превратит его жажда. Поначалу, чтобы заполучить хоть каплю воды, он ел цветы и траву, впивался зубами в кору деревьев, не замечая, что постепенно дичает и возвращается в какое-то первобытное состояние, в котором обнажались все его дремлющие инстинкты и срывались с цепей ручные демоны. Его мозг, руководимый одной только жаждой, утратил другие желания и даже мысли. Он засыпал и просыпался со словом «пить», и оно вырывалось из него сдавленным мычанием. С утра до вечера он набивал свой рот самой сочной зеленью, которую срывал без разбора, иногда с землей и налипшими на ней слизняками, давился и ел, смакую каждую каплю заветной влаги.

Бывало, что его взгляд – блуждающий хаотично – вдруг замирал, встревоженный обрывком воспоминаний. Тогда он мог часами глядеть в одну точку мрачно и сосредоточенно из-под черных полуопущенных ресниц, как обиженный ребенок, но сколько ни старался, не мог вспомнить уже ни своего имени, ни прежней жизни, ни обратного пути. И даже рассказ о славном городе Понта-Крус и самой прекрасной женщине мира показался бы теперь бессмысленным, раздражающим шумом в его темной, пустой преисподней.

На беду Арельяхо силы не покинули его вместе с потерей зрения и разума, а только приумножались в нем, закипая огненной лавой в глубине вулкана и не находя выхода на поверхность. Чем выше в горы он поднимался, тем тише становились звуки взрывов и тем ниже был шанс встретить здесь хоть одну живую душу – по таким непроходимым тропам, не спотыкаясь, могли бродить только сумасшедшие. «Здесь хорошо умирать», – мелькнула в голове Арельяхо последняя здравая мысль и тут же исчезла из памяти. А смерть и впрямь была близко – он понял это, когда за очередным поворотом едва различимой дороги, что скалилась легионом зубастых булыжников, с тихим скрежетом вырывавших из под ног, он заметил в расщелине белесый известняковый след – не так давно из скалы бил источник, способный утолить жажду десятка страждущих бедолаг, но теперь и в нем не осталось жизни. Он поднял взгляд выше – к соседней горной гряде – и  сквозь густой туман разглядел силуэт неприступного замка, будто парящего над обрывом. Откуда ему было взяться там, куда не ступала нога человека и куда не каждому удавалось дотянуться даже взглядом? Этот странный и неуместный мираж только усугубил его отчаянное положение – он опустился на колени перед тем, что осталось от источника, закрыл лицо руками и зарыдал беззвучно и не проронив ни единой слезы. Горечь и соль – во все, что осталось с ним, и сам он покрылся таким же белым налетом, как и надгробие старого источника. Он, должно быть, появился здесь задолго до Арельяхо и помнил те стародавние времена, когда люди любили строить больше, чем разрушать.

С большим трудом и болью в разбитых ногах Арельяхо поднялся и отправился выше, не замечая как сверху на него посыпались камни. Надвигалась ночь, а в сумерках он видел яснее и жадно рыскал в поисках воды, припадая к земле, заметив лазурный отблеск и услышав нечто похожее на плеск – как подкошенный выстрелом. Он так одичал, что не готов был встретить ни души, а потому силуэт человека,  мелькнувший среди кривых изможденных сосен, какие бывают только на пепелище, сначала не привлек его внимания. Лишь когда он подполз совсем близко, по-собачьи обнюхивая землю, и уткнулся лбом в его ноги, он понял, что это был не мираж, а вполне осязаемое препятствие. Поднявшись, Арельяхо оказался на голову выше – он глянул на встречного сверху вниз и в ужасе отшатнулся. Даже в сумерках это зрелище было трудно не распознать. Бедняга таращил глаза и судорожно хватался за шею, пытаясь совладать со своим горлом, из которого бурным потоком вырывалась кровь. И руки его, и одежда, и земля под ногами были уже все в крови, а воротник заострился как лезвие топора, но справиться со своей бедой ему не удавалось, как и объяснить, что довело его до такого плачевного состояния. Он не сводил с Арельяхо лихорадочного взгляда, весь обратившись в немую мольбу о помощи, но Арельяхо при всем желании не мог вспомнить о жалости и задуматься об обстоятельствах этой встречи. Безо всяких эмоций он дотронулся до окровавленной руки незнакомца, и этой кровью провел по своим пересохшим губам, с наслаждением представляя, что это была вода. Но звериный инстинкт толкал его вперед, не позволяя задерживаться безо всякой цели, и он оставил этого мученика, не оглянувшись и тут же забыв о нем – как когда-то в городе Понта-Крус он забыл алькальда, который оскорбил его достоинство и понес за это вполне справедливое наказание.

На рассвете, когда листья и трава покрывались росой и Арельяхой, счастливый, припадал к ним губами, он мог бы поклясться, что слышал пение ангелов и прекрасную симфонию в сопровождении тысячи небесных колоколов. В эти мгновения обрывки воспоминаний озаряли его омраченный ум, как падающие звезды. Но громче всех звуков был то ли женский, то ли детский смех, который отзывался внутри него эхом давно забытой бури. Он готов был убить за этот смех, но убивать было некого. Впрочем, новая встреча не заставил себя ждать – и Арельяхо на сей раз внимательно и без удивления вгляделся в силуэт, возникший будто из-под земли. Фигура, странно пошатываясь, отделилась от дерева, а потом рядом с ней показалась еще одна – чуть подлиннее. Обе не двигались с места и даже как будто парили над землей, послушные каждому порыву ветра. Арельяхо сделал несколько шагов им навстречу и убедился: фигуры и впрямь покачивались на ветру, как набитые тюфяки. Он подошел еще ближе и вздрогнул как от удара: двое мужчин были подвешены на холщовых веревках, которые крепко впились им в шеи, оставляя багрово-синие следы и ломая позвонки так, что головы их свисали чуть набок, но они при этом весело и с любопытством вращали глазами – неестественно выпученными. Бесполезно было ждать объяснений – один из них лишь бессильно хрипел, у второго язык был зажат между зубов. Арельяхо достал нож и поспешно обрезал веревки, предоставив этих бедолаг на милость судьбы и отправился дальше, досадуя, что и в этой глуши не смог обрести заветного одиночества. Единственной отдушиной было то, что эти непрошеные гости, по крайне мере, не пытались заговорить с ним.

Арельяхо окончательно утратил представление о времени и самом себе, когда миновав сотни нехоженых троп и разбив ноги в кровь,  наконец, покончил с горным лабиринтом и поднялся к широкому безветренному плато, что скалистым обрывом возвышалось над  долиной златоискателей. Выше подняться было нельзя, да и в эти края добирались немногие смельчаки, и потому он надеялся найти здесь последний неиссякаемый источник, укрытый завесой тайны от посторонних глаз. Но и здесь он не смог насладиться своим одиночеством. Какой-то бродяга расположился на самом краю обрыва и как ни в чем не бывало раскладывал перед собой сотни исписанных бумаг. Он читал их диковинным образом – перемещая по воздуху мановением руки. Бродяга был лохмат и несуразен, но когда он встал, оказался довольно высок и крепко сложен, только вот посреди живота торчало нечто, чему там точно было не место – длинное увесистое копье. Чтобы не терять времени, Арельяхо поспешил к нему, и ухватившись за древко копья, вырвал его резким нетерпеливым движением и швырнул в пропасть. Затем он взглянул на раскуроченное брюхо своего незнакомца и на его невозмутимое лицо и, не дожидаясь, когда тот заговорит с ним, попытался скрыться. Но как только он вернулся обратно в лесную чащобу, его обступили кругом сращу несколько человек, и силуэты их были еще более жуткими, чем все, что являлись прежде: эти люди, одетые в длинные черные рясы, что выдавало в них почтенный возраст и статус, не имели голов на своих плечах. Эти весьма важные части тела они держали в руках и наперебой пытались показать Арельяхо: все эти головы от уха до уха были пробиты клиньями как у свиней.

Арельяхо с трудом вырвался из этого окружения, охваченный давно позабытым страхом. И в ту же секунду, отрезая ему путь к отступлению, с другой стороны сосновой чащи, где виднелась еще дорога обратно, на него выскочил слепой ягуар с разодранной шкурой и кое-где торчащими костями. В прежние времена он справился бы с ним в два счета и разделал как мясник на разные части, но теперь – когда он и сам едва различал предметы вокруг себя, а зверь чуял каждый его вздох, – шансы были неравны. Ягуар наступал, злобно скалясь и толкая его к обрыву, и вулкан внутри Арельяхо закипал в предвкушении бури. Он знал, что война, которой он ждал всю жизнь, была уже совсем близко, на расстоянии одного шага. Снизу он услышал заветное, хорошо знакомое пение, и этот голос согрел его сердце, хотя он так и не вспомнил, кому он принадлежал. Он улыбнулся, сделал шаг назад и полетел в пропасть.

Падая с отвесной скалы к западу от Реки Забвения, Арельяхо был похож на подбитого стрелой ястреба. Сильный ветер подхватывал его и не давал падать отвесно, мотая из стороны в сторону. Его смоляные волосы крутило вихрем, как в жертвенном ритуальном танце. Так, на волнах бурного ветра, он приземлился на мягкую почву льяноса, распаханную для посадки тапиоки и кукурузы. Жрецы во главе со слугой-альбиносом, наблюдавшие за падением, уже поджидали его и с удивлением обнаружили, что он еще дышит. Его последний вздох был беззвучным и сосредоточенным, с покорностью унося его душу, словно он уже знал, куда направляется и что ждет его впереди. Для жрецов этот вздох был не только слышимым, но и зримым – так отозвались на него деревья и горные птицы, помчались ему вослед тяжелые грозовые тучи.

Жрецы поспешили исполнить приказ, полученный накануне, и обернув тело воина красным саваном, отнесли на высокогорное плато под окнами замка, где уже был заготовлен жертвенник. Так пожелал вождь, и перечить ему было нельзя. Каждый из них был уверен, что Арельяхо был главным врагом вождя, что этот жестокий, безжалостный воин истребил как мошкару лучших представителей его племени, и теперь был наконец повержен. Сражаясь с бурей, он потерпел поражение, и вождь хочет сполна насладиться своим торжеством. Как диктовала традиция, тело водрузили на плоский продолговатый камень из белого мрамора и распахнули саван. Властные губы Арельяхо были плотно сжаты, как если бы он наотрез отказался выдавать какую-то страшную тайну и вместо мертвенной бледности он весь как-то забронзовел и источал тусклое фосфорическое сияние. Черные волнистые пряди лианами спутались на лбу – высоком и крутом, как скала.

По сигналу слуги-альбиноса главный жрец вознес к небу жертвенный нож и лезвием и пестрого камня и приготовился к сложнейшему ритуалу. Грубому, не слишком острому лезвию предстояло войти в мягкую плоть Арельяхо, пробить его кости и извлечь из груди сердце, не повредив его – таков был приказ вождя. Жрец склонился над воином и обнажил левую часть его груди, а потом закончив молитву, направил острие в нужную точку. Послышался отвратительный звук – голос дряхлой и желчной смерти, торжествующий над поверженой юностью. Вырезав правильный квадрат, жрец начал процесс извлечения, и в этот миг каждый был бы рад отвести взгляд – но обычай не допускал такого малодушия. И каково же было удивление всеведущих святош, когда вместо окровавленного куска плоти, жрец извлек на свет Божий крупный сияющий изумруд – столь ослепительный в своем блеске, что все свидетели тут же зажмурились от нестерпимой боли, будто бы сдуру взглянули прямо на солнце.

Изумруд вмиг лишил всех зрения и завладел пространством. Если бы кто-то, кроме самого вождя, мог разглядеть свое творение, то он увидел бы, что этот чарующий зеленый не похож ни на один из природных цветов. Он таил в себе океанские глубины и свежесть сочной зелени летних деревьев, полноту жизни прекрасной молодой матери и огненный вихрь вулканической лавы, дремлющей в недрах земли от начала времен. Когда этот свет озарил темную келью в облачном куполе замка, сердце вождя преисполнилось радостью – его мятежный Арельяхо, считавший себя сыном цыганки и безумного златоискателя, наконец-то вернулся в родную землю.

***

Предпоследнее письмо Златоискателя, с трудом дописанное до конца

Возможно, именно я был тем, кто убил его – то ли из ревности, то ли из страха никогда больше не увидеть звезды. В час его гибели над моей головой пронеслась комета и сгорела где-то над Гибралтаром. Именно там, в объятиях необузданных волн, где Европа встречалась с Африкой, а узкий, скалистый пролив - с океаном, Арельяхо появился на свет. Как мне удалось узнать из обрывочных, почти уже выцветших записей в моих полуистлевших архивах, роды у его матери принимали мавры. Увидев, что отпрыск безродной цыганки невероятно крепок, живуч и почти не просит еды, его с младенческих лет записали в боевой гарнизон, расквартированный в Танжере, чтобы в будущем защитить его от португальцев. Но, не дожидаясь когда закончится кровотечение, цыганка выкрала своего новорожденного и полуживая, в одной хлипкой, мокрой после родов сорочке, вернулась с ним в Испанию. Босая, без еды и воды, она прошла пешком без оглядки более трехсот миль, а мавры, поутру обнаружив пропажу, были уверены, что полоумная ведьма сгинет в дубовых лесах и пойдет на корм иберийским рысям, не достигнув даже Гвадалквивира. Но выжила мать, изуродовав до хромоты свои безупречные ступни, и выжил ребенок, у которого даже голод не выпросил ни слезинки. В первые, самые трудные дни на Земле, его детское личико было таким же невозмутимым, как и в момент его ослепительной гибели.

В цыганском селении, куда Клементина (так звали мать Арельяхо) вернулась сквозь заросли ядовитого терна, ребенку первым делом предсказали его судьбу, а уж потом напоили молоком. По линиям на его крошечной ладошке, прорезанным уже с невероятной четкостью, гадалки определили, что он, безо всяких сомнений, будет жить вечно, если его собственные безграничные силы не обратятся против него. И все-таки теперь, в день его гибели, я объявляю себя его убийцей. И покончив с ним, погибаю сам. Его жизнь стала моей жизнью, его кости проросли в моем теле, и мы стали подобны двуглавому псу, как это бывает с жалкими, обреченными существами, которые не могут поделить объект своей страсти.

Чем больше я врастал в него, тем сильней становилась ненависть. Ад разверзался предо мной, когда он обнимал тебя, о Сонора, а мне оставалось только ждать, когда закончится пытка – этим добровольным колесованием я платил за счастье видеть тебя. Признаю – на какой-то короткий миг, похожий на вспышку, его падение согрело мою душу радостью. Наконец-то свобода, наконец-то улыбка судьбы, наконец-то ты будешь моей! Но в ту же секунду свет померк и я устыдился своего легкомыслия, а когда жрецы взрезали грудь Арельяхо, сам едва не ослеп, хотя и не смел глядеть на жертвенный алтарь и видел лишь сполохи изумрудного пламени, которым был охвачен весь Индеамос. Когда это свершилось, силы вмиг покинули меня, ноги подкосились и я рухнул на колени, словно придавленный каменной глыбой. С тех пор каждый шаг дается мне с трудом, каждый вдох приносит нестерпимую боль и ломает ребра, и если быть до конца откровенным, теперь я и мечтать не смею о том, чтобы собрать все золото мира – а ведь когда-то я был так близок к цели!

Даже заметив седые волосы на своей голове и морщины, изрезавшие лицо, я был уверен, что мятежная, всемогущая молодость никогда не покинет меня, и что я в самом деле буду жить вечно, подобно античным богам, но в какой-то момент мои силы обратились против меня. И вот теперь я с трудом заканчиваю это письмо, потому что у меня - ни с того ни с сего, – дрожат руки. По прошествии многих лет оказалось, что время, о котором говорил слуга-альбинос, все-таки существует. И не просто существует, а беспощадно вершит свою власть над нами. Но клянусь тебе, о Сонора, что пока я смею считать себя живым, ты не останешься без защиты и ни один мерзавец не осквернит порог твоего дома. Когда рухнет весь мир, построенный мной, душа моя устремится к тебе и на последнем вздохе я произнесу твое имя.

***

- Прекрати мычать, вертлявая пигалица, или я забью тебе рот сырой землей с червяками! Они будут крутиться у тебя на языке также как и ты вертишься, не смотря на эти веревки.

- Смотри-ка! Ха-ха! Будто ее поджаривают на углях!

Первым голосом, который Сонора услышала за время этой бесконечной дороги, когда ее связанную по рукам и ногам, с тряпкой во рту и с мешком на голове, тащили, волокли, бросали, тянули и теперь вот везли, как видно, на лошадях несколько человек, не обладающих ни способностью к состраданию, ни чувством прекрасного, был голос Мэскота. Она сразу узнала его. В кошмарных снах, которые стали посещать ее после исчезновения Арельяхо, таким голосом говорили восставшие из могил мертвецы – когда хватали ее за руки и пытались увлечь за собой в холодную землю. Нередко у них получалось довести дело почти до самого конца – и она заглядывала в открытую пасть могилы, но на самом краю ее ноги сводило нестерпимой судорогой – как тогда в Понта-Крус – и она просыпалась вся в слезах от воспоминаний. «Вот же странно! – думала Сонора поутру. – теперь мне вздумалось танцевать на краю могилы! Для этого стоило взять за руку мертвеца». Но судорога заканчивалась после пробуждения, и воспоминание о давнем ремесле не возвращалось к ней до этого злосчастного дня.

Теперь, лежа связанной в какой-то скрипучей телеге, которая своим ветхим корпусом считала каждый ухаб, задыхаясь под грубым холщовым мешком и ощущая на своих перетянутых бечевкой запястьях ледяную, тяжелую как набат, ладонь Мэскота, она вдруг завыла от боли и согнулась раненым лебедем к своим ногам. Забытая судорога вновь завладела ее телом – будто дремавшая в ней жажда жизни была разбужена спасительным криком «Пожар!» и рвалась на свободу  через закрытые окна. Это и был тот самый звук, который заставил Мэскота нарушить молчание – вопреки приказу Филиппа Моруа. Индейцы, сопровождавшие его на тот случай, если он не совладает с Сонорой, до сих пор не проронили ни слова. Каменный истукан – этот гневный божок старателей – платил им достаточно для того, чтобы они забыли своих богов или, по крайней мере, перестали их слышать.

Девчонка и впрямь была хороша – тонкие белые ступни, длинные изящные пальцы, ровные – один к одному – жемчужные зубы, и точеные, будто из алебастра, мочки ушей. От такой красоты мог растаять даже истукан. Но Филипп Моруа не растаял. Когда он в своей фланелевой рубашке с закатанными рукавами, подбоченясь, раздавал своим прихвостням инструкции о том, что нужно делать с Сонорой, со стороны казалось, что он руководит работами по строительству железной дороги или подвесного моста, который должен соединить два высоких и отдаленных берега, или, на худой конец, возведением памятника самому себе. Так браво и энергично звучал его голос, не допускающий тени сомнения в собственном величии.

- Наконец! – выдохнул он, опираясь двумя руками на стол черного мрамора, и глаза его жадно расширились. Индейцы, по-прежнему одетые на европейский манер, поглядывали то на него, то на портрет Джорджа Вашингтона за его спиной и не отрывая рук от кобуры – видимо, на тот случай, если второму потребуется защита. Филипп был так взволнован, что не заметил этой оскорбительной пантомимы.

- Итак, сторожевой пес вернулся туда, где ему самое место – на свалку! Подумать только – Сонора теперь в нашей власти. Мэскот, ты ведь ей все объяснил?

Птицелов, в отличие от индейцев, стоявших по стойке смирно, демонстрировал полное презрение к своему господину и развалившись в грязных сапогах на темно-зеленом диване, покрытом шкурой гималайского барса, покуривал левой рукой и пускал кольца дыма в потолок, а правой подпирал свою огненно-рыжую гриву, растрепанную даже больше, чем обычно.

- Объяснить-то объяснил, только она ни черта не поняла. – лениво проговорил он и мечтательно затянулся, стряхивая пепел на шкуру покойного ирбиса. Он прекрасно знал, что случилось с Арельяхо, и был уверен в успехе будущего предприятия. Ему льстило, что теперь этот успех полностью зависел от него. Не далек был тот день, когда сам Моруа будет поставлять ему новеньких пташек – со всех концов земли.

– То есть, как не поняла? – напрягся Моруа, и глубокая морщина прорезала его невозмутимый лоб ровно посередине. – Ты намекнул ей, о ком идет речь? И что жизнь ее теперь зависит от одного моего слова?

Мэскот повернул к нему лохматую голову и осклабился, точно слепой лев, получая удовольствие от каждого произнесенного слова и сожалея, что не видит физиономии Филиппа.

- Не только намекнул, но и сказал прямо.

- И что же?

- Она знать вас не хочет.

- Не хочет?! Меня?! Того, кто владеет источником жизни? Да ты ополоумел!

- Нет же, говорю как на исповеди – ей на вас плевать с высокой башни.

Волнуясь, Моруа начинал выкручивать себе пальцы, издавая раздражающий хруст, и напоминая всем вокруг, что где-то под этой толстой кожей, прячется хрупкий скелет, но Мэскот мог слушать этот звук бесконечно – это были его фанфары. Моруа, как утопающий, хватался за самый ничтожный проблеск надежды.

- Ты ведь рассказал ей о том, что случилось с Арельяхо? Сказал, что все кончено? И что теперь-то ей точно придется ответить на мой вопрос?

- Сказал. Только никакого вопроса она не помнит. Как и все, что идет не от сердца, он не оставил следа в ее памяти. Это цитата.

Моруа побледнел, и тяжелая челюсть его напряглась – он крепко сжал зубы, чтобы не закричать.

- Мне нужно поговорить с нею с глазу на глаз, – прошипел он, наконец, как уголек, залитый водой, и индейцы переглянулись. Им предстояла тяжелая ночь.

Доставить Сонору в особняк Филиппа Моруа можно было только одним способом – полностью обездвижив ее, что стало невиданным испытанием для четырех вооруженных мужчин. В конце этой битвы у одного из них выбиты два зуба (о, эти дивные тонкие ступни!), у второго – прокушена рука (ее зубки точно жемчуг!), а у третьего образовался иссиня-пурпурный кровоподтек в пол-лица, украсивший его точно карнавальная маска (что творят эти дивные пальчики, если сомкнутся в кулак!). Этот третий был Мэскот, который не смог увернуться от удара этой неожиданно бойкой плясуньи. Досадное увечье и было причиной его дурного расположения духа. Он был бы рад прикончить Сонору прямо сейчас, раздавить ей череп колесом телеги, но Моруа ждал, и в отличие от Соноры – птицелов не мог отказать тому, кто снабжал его деньгами и спасал от жажды.

Один из индейцев, уцелевший только потому, что остался сторожить лошадей и телегу, всучил ему коробок с какой-то дурно пахнущей мазью, от которой тошнило еще больше, чем от тряски, и у него - совсем не к месту и не ко времени - начали опять неметь руки. «Только не сейчас!» – в ужасе думал Мэскот и, чтобы отвлечь себя от надвигающейся катастрофы, нарушил молчание, бросив девчонке какую-то глупую угрозу. Сонора чуть слышно мычала, но вырваться уже не пыталась. «Еще немного, – успокаивал себя Мэскот, – вот и кожевенная лавка осталась позади, и столярная мастерская, вот мы свернули влево на косогор и телега резко накренилась, а справа в ущелье завывает ветер. Значит, особняк уже близко. Но тьма поглощает меня, тьма уже заволокла небо. Вот-вот, сейчас оно обрушится на землю. Нет, не успеть, ничего уже не успеть».

Сонора с удивлением почувствовала, как ледяная рука, давившая на нее сверху, соскользнула куда-то вниз и Мэскот, который все это время сторожил ее, исторгая отвратительные угрозы, будто бы испарился. Сонора не могла видеть, что творилось с ним в эту минуту, и вся обратилась в слух, а двое индейцев, сидевших по краям телеги и смотревших на это диво, не придумали ничего умнее, чем покурить и подождать, чем закончится дело, – ведь Мэскот был известный чудак. А происходило вот что. Позабыв о Соноре и обо всем остальном, он – точно младенец в утробе матери - свернулся калачиком рядом с ней, зажмурил глаза и, прижав голову к груди, дрожал как осиновый лист.

***

Мэскота била мелкая дрожь. Ему казалось, что сейчас – в эту самую секунду – его голова разорвется, и кромешная тьма поглотит его целиком. Он беззвучно кричал. Крик рождался где-то под ребрами, расходился волнами по всему телу и терзал его изнутри, оглушая и парализуя, подобно взрыву. Это предчувствие неизбежной смерти захватывало его в плен почти каждый вечер, и каждый вечер он каким-то чудом оставался жив. В какой-то момент слепой птицелов осознал, что имеет дело с чудовищной игрой своего воображения, но разум – как он ни старался – не мог взять над ним верх. Он безжалостно атаковал сам себя. Отступая, этот невидимый враг оставлял его в самом жалобном положении: тридцатидвухлетний мужчина, владевший всеми видами оружия и освоивший все способы убийства, лежал на своем тюфяке, свернувшись в дрожащий комок, подобно брошенному зверенышу, не чувствуя рук и ног от леденящего, неодолимого холода, и еле слышно стучал зубами.

Стены его одинокой лачуги были исцарапаны вдоль и поперек – как гроб, в котором заживо похоронили человека. Не находя выхода своему напряжению, он ползал по комнате и впивался ногтями во все, до чего мог дотянуться. В тот вечер, когда Сонора была доставлена в особняк Моруа, с ним случился самый жестокий и нестерпимый приступ за всю его жизнь.На короткий миг птицелов совладал с собой, чтобы довести дело до конца и получить заслуженное вознаграждение, но каких неимоверных усилий ему это стоило! Немыми, оледеневшими руками он подхватил Сонору за связанные ноги. Она не брыкалась и не шевелилась и вообще как будто была без сознания. Индеец взялся с другой стороны, закинув сей ценный груз за спину, и вместе они стащили его с телеги, которая остановилась в полумраке у распахнутых ворот.Моруа лично вышел встретить делегатов, но вместо благодарности преградил им путь, и судя по хаотичным бликам во тьме – нервно размахивал фонарем. Его визгливый шепоток перебудил всех птиц в округе и отвлек Мэскота от липких и приторных мыслей о смерти. «А смерть не так уж и отвратительна, если подумать!», – промелькнуло в его затуманенной голове.
 
Визгливый шепоток, который примирил его со смертью, произнес следующее: «Где вас черти носят?! Уже почти рассвело! Не хватало еще, чтобы меня заподозрили в похищении этой потаскухи! Куда?! Не смейте нести ее в дом, неизвестно каких паразитов она на себе притащила. Вон туда – за коровий амбар – там есть небольшой каменный погреб. Вы найдете его по заросшим кривым ступеням – они ведут вниз. Да смотрите – кабы не свернуть шею!»

И вот, вечером того же дня или много дней спустя, Мэскот нашел себя на полу своего жилища, в еще более плачевном состоянии, чем в момент похищения. Жизнь приучила его к разного рода ужасам, но теперь подоспел новый. На него медленно и неумолимо опускался потолок, которого он не видел и не мог видеть – но все сильнее ощущал его тяжесть. В самом центре этой каменной плиты – он знал это наверняка – торчал голый крюк, на тот случай, если однажды ему хватит решимости. Пока сил не хватало даже для того, чтобы избежать неминуемой угрозы. Его словно парализовало, размазало по земле. А дальше – еще хуже. Он представлял, как хрустят его кости под неподъемным грузом, как его нос становится плоским и врастает в затылок, как разъезжаются в стороны ребра, и наступает черед внутренних органов, они растекаются по полу бесформенной и бесцветной массой, а плита опускается все ниже, отправляя его к дьяволу в таком непристойном виде.

Если что-то и могло отвлечь его от мыслей от преисподней, куда он заглядывал ежедневно, то это был запах масляной краски – он ворвался без стука и взял его жилище приступом. У запаха оказалась крепкая хватка – он сомкнулся кольцом вокруг его шеи и стал душить, и что еще более жутко – орал ему прямо в лицо смутно знакомым женским голосом.

- Что вы с ней сделали?! – вопила Клавдия (а это была она) вне себя от бешенства. Она без труда проникла в квартиру своего любовника, потому что он, до смерти утомленный после бессонной ночи, забыл запереть за собой дверь.

Увидев, что Мэскот, даже посинев от ее усилий, не оказывает малейшего сопротивления, и вообще больше напоминает покойника - особенно, с этим жутким кроводтеком, который она в порыве ярости не сразу заметила, - Клавдия ослабила хватку, позволив ему откашляться, и продолжила следить за ним с монотонным недоумением. Впервые она видела его таким, но единственное, чего он не мог вызвать в ней, так это сочувствия. Неизвестность и тлеющий гнев только усугубили ее тревогу.

- Я подожду, пока ты сможешь говорить, и повторю свой вопрос, – сказала она и пару минут молча глядела в исцарапанную серую стену. – Что вы сделали с Сонорой?

Он был совершенно не готов к приему гостей. В любой другой день Мэскот просто вышвырнул бы ее на улицу, предварительно сломав ей ту ногу, которая не хромает, и немедленно распорядился лишить ее воды до конца жизни, но сейчас перед ним стояла смерть. Разговор с этой дамой еще не был окончен, и потому он чувствовал себя голым, жалким и беззащитным.

- Ничего не помню. Хоть режь – ничего не помню. Оставь меня – видишь, мне паршиво.

- Тебе будет еще хуже, паскуда, когда в лагере узнают, что в довершение всех ваших бесчинств, ты и твой властелин Моруа лишили людей последней радости! Они согласились терпеть жажду и голод, закрыли глаза на жестокость и произвол, на взрывы, которые отрывают им ноги, но когда стихло пение Соноры, они утратили всякую надежду. А известно ли тебе, паскуда, на что способны люди, лишенные надежды?

- Ни на что, – глухо, чуть слышно ухнул Мэскот и закрыл свои невидящие глаза. Потолок почти раздавил его, а все остальное было уже неважно.

- Да что с тобой, в самом деле! Я чуть не задушила тебя, а ты спокоен так, будто я пришла на твои похороны.

- Сказать по правде, я мечтаю только о том, чтобы кто-нибудь свернул мне шею.

- Здесь пахнет сыростью и гнилью – из-за этого у тебя повредились мозги. Этот подвал, где ты хранишь всех этих убитых птиц, давно пора вычистить, просушить и избавить от мертвечины. Нажив огромное состояние, ты обитаешь в какой-то убогой лачуге, которую и домом-то трудно назвать, и постепенно превращаешься в зверя – то бросаешься на людей, то дрожишь от страха. Зачем тебе деньги? Они не спасут тебя ни от смерти, ни от сумасшествия.

Но Мэскот будто не слышал ее.

- Моруа щедро платит, – вставил он совсем не к месту. – И теперь Сонора будет петь для него.

Он был настолько жалок, что Клавдия растеряла свой гневный запал. Не жалеть, ни в коем случае не жалеть. Узнать все, что можно, и прочь – прочь отсюда.

- Ты так считаешь? Значит, все-таки Моруа?

- Мне терять нечего. И пока не отнялся язык, а он немеет, и пока череп не треснул от боли, – выслушай мою краткую исповедь.

Клавдия наклонилась к нему, потому что голос его слабел и прерывался, и слова приходилось читать по губам.

- На самом деле, ему не нужны песни, он их ненавидит. Он ненавидит все, кроме денег. Девчонку он взял из интереса – чтобы добиться ответа на один единственный вопрос. Из-за этого он потерял покой.

- Какой еще вопрос? – не в силах смотреть на его мучения, Клавдия взяла с кровати подушку и положила ему под голову. Что за мода – спать на полу!

– Поспеши, – уже совсем беззвучно продолжал Мэскот. – Сегодня я забыл запереть дверь. Больше такой оплошности не случится.

- Какой вопрос?!

- Почему тебя волнует эта собачья чушь, когда твоя подруга лежит полуголая на каменном холодном полу, в окружении крыс и с цепью на ноге, как римский раб? И никто, никто не кинет ей корки хлеба, пока она не согласится...

- Да какая же сука тебя родила! Будь ты хоть раз человеком! Говори или сдохнешь! – гнев вновь овладел ею, и она со всей силы влепила пощечину своему ненавистному дружку. От этого Мэскот взбодрился – приступ ослабевал, и силы вновь возвращались к нему. С неожиданной прытью он схватил ее за руку и приложив к носу, глубоко втянул запах кожи.

- Откровенность за откровенность, – заговорил он громче, но с какой-то затаенной тревогой, – почему твои руки пахнут краской? Спуталась с маляром?

Он попытался съязвить, но ни один нерв не дрогнул на его бледном лице. Смерть еще маячила перед ним и смеялась вместо него. Клавдия грубо вырвала руку из его цепких лап, и окинув брезгливым взглядом комнату, в которой провела столько ненавистных ночей, вздохнула и гордо подняла голову.

- Ни с кем я не спуталась. И сюда пожаловала в последний раз. Впредь ни ты, ни один из этих похотливых оборванцев не прикоснется ко мне. Теперь у меня есть достойная работа, и очень скоро каждый из вас увидит ее плоды. Кроме тебя, голубчик.

Она уже было направилась к выходу, забыв об ответной откровенности, но Мэскот окликнул ее. Оторвав лохматую голову от подушки, заботливо поданной ему этой женщиной, которой он причинил одно только горе, он бросил ей вслед:

- Неужто уйдешь, не услышав ответа?

- Какого ответа? – она оглянулась в дверях.

- Как же! Оскорбленное достоинство кричит громче других голосов? Больше всего ты хотела узнать, какой вопрос Моруа задает Соноре прямо сейчас, от чего зависит теперь ее жизнь и количество мук, которое ей предстоит вытерпеть, и более того – от чего, по твоим словам, зависят и жизни тех несчастных, которые лишены ее неземного пения?

- Говори же!

- Я открою тебе этот секрет, потому что и мне самому, откровенно говоря, любопытно, к чему это все приведет. И кто знает – может быть, ты, как ее подруга, или кто-то из наших славных старателей сможет прикинуть что почем?

- Да что же он, разрази тебя гром, хочет узнать у моей бедной малышки?

- Сущую безделицу. Но боюсь, что твоя сестричка способна раздуть из нее войну мирового масштаба. И тогда – помогай нам всем Господь!

- Да будь же ты человеком!

- Да держи-держи, пустомеля. «Сколько стоит твой танец?» Ха! Что может быть проще! Тут и комедию ломать нет причин. Быть может, ты или твои дружки знают ответ? – сказал Мэскот совсем уже бодрым голосом и смахнул со лба холодный пот.

(To be continued)


Рецензии