Однажды в Ленинграде

мелодрама










действующие лица:

ЛЮДКА (Людмила Людовиковна Людинова)
НАРОДЕЦ Иван Петрович
ПЕТРОВ Михаил Семёнович
ОБЛЕНСКИЙ Пётр Всеволодович









СЦЕНА 1. Утро июля. Проходной двор, со сквером, около старой серой каменной многоэтажки. На крепкой выцветшей потёртой скамье сидит Народец, с включенным магнитофоном на коленях. Во двор, к подъезду, проходит Людка, в шлёпанцах, с полными авоськами в обеих руках. Пройдя, она возвращается, подходит к Народцу, подробно рассматривает его.

НАРОДЕЦ (поднявшись). Мешаю?
ЛЮДКА. Мужчина.
НАРОДЕЦ. Уйду. Уйти?
ЛЮДКА. Погодка…
НАРОДЕЦ. Ага, лето.
ЛЮДКА. Сидишь.
НАРОДЕЦ. Нет… да. Стою вот.
ЛЮДКА. Сиди. (Идёт к подъезду, возвращается.) Глотнёшь? Водочки? Винца?
НАРОДЕЦ. Будень.
ЛЮДКА. Пивасик оставь себе. Блин, чудак. Сиди. (Идёт к подъезду, возвращается.) Колбаски? Варёненькая, «Крестьянская», с сальцем-с… зельц качествененький!
НАРОДЕЦ. Не ем, пожалуйста, мясного в рот ничего.
ЛЮДКА. У меня гость.
НАРОДЕЦ. Знаю.
ЛЮДКА. Дурак ты, что ли, не въеду. Сиди. (Идёт к подъезду, возвращается.) Сырочку? Российского, голландского? С дырочками, без? Хлебец, саечку… Пирожочка…
НАРОДЕЦ. Спасибо. На улице кушать как-то не комильфо, и не голоден.
ЛЮДКА. Музыку смени, поритмичнее мне, понял? Или через раз хотя б. Соседи точно тебя сожрут. Да сиди, не ёрзай. А я пойду, тоже поёрзаю с гостем. Задело?
НАРОДЕЦ. Да.
ЛЮДКА. Да ты правдоруб?
НАРОДЕЦ. Нет, я нормальный.
ЛЮДКА. Не смеши. Нормальный он… Погодка – класс! (Уходит в подъезд.)
НАРОДЕЦ. Погодка.

Из-за угла выходит демобилизованный сержант срочной службы Петров, в парадно-нарядной форме (китель с боевыми медалями и значками, расклешённые брюки, самодельные аксельбанты, ботинки на каблуках), с чемоданом в наклейках.

ПЕТРОВ. Ну, ты, Народец, ортодокс!.. Думаю, ну, не может же быть, чтоб тут торчал, а он тут.
НАРОДЕЦ. Здравствуйте. Вы… мы… Петров?
ПЕТРОВ. Изменился?
НАРОДЕЦ. Демобилизовались?
ПЕТРОВ. Спятил, со мной «на вы»?
НАРОДЕЦ. Невероятный такой!.. Медали… боевые же…
ПЕТРОВ. Дембель неизбежен, как крах империализма. Только с самолёта. Здорово, Петрович!
НАРОДЕЦ. С возвращением, Михаил… Миша, вы – титан.
ПЕТРОВ. Ещё раз «на вы», и я обижусь больно.
НАРОДЕЦ. Да я же только из уважения, Миш. Домой?
ПЕТРОВ. Куда ж ещё. Там видно будет. Куришь?
НАРОДЕЦ. Нет…
ПЕТРОВ. Молодца тебе за это, не начинай. Я там закурил, теперь слезаю. Всё Людка караулишь?
НАРОДЕЦ. Ну, а что тут… не караулю же, так присутствую. К ней?
ПЕТРОВ. Не сейчас, батя узнает, психанёт.

Из подъезда выбегает Обленский, в калошах, домашних «спортивках», майке, с двумя бутылками водки и плавленым сырком в руках.

ОБЛЕНСКИЙ. Мишаня, блин, ты!?
ПЕТРОВ. Петька!?
ОБЛЕНСКИЙ. А я гля – в окно, баба моя, как раз, из лабаза пришла, думаю: Петров же, Миха, блин! Мужики, за встречу! (Подаёт бутылку Петрову.) Держи. Из горла придётся. Сырок, как положено, плавленый, наш, советский!
ПЕТРОВ (взяв бутылку). Соседи не стукнут, что пьём на людях??
ОБЛЕНСКИЙ. На дембеля? Ты чё, таких гнид среди нашего людского контингента не встречал.
НАРОДЕЦ. Нормальные у нас люди.
ПЕТРОВ. Постарел ты, Петька, седина…
НАРОДЕЦ. А вы, смотрю, Миша, заматерели.
ПЕТРОВ. А Петровичу хоть бы хны.
ПЕТРОВ. Что со мной не так, Вань?
ОБЛЕНСКИЙ. Ты чё, Народец, с ровесником «на вы»?
НАРОДЕЦ. Да нормально всё! Ну, просто такое впечатление внушительное от него… от тебя.
ОБЛЕНСКИЙ. Заметил: всё теперь у нас обшарпано, протухло, Мих? Мрак. Люди смурные, не любят ничего, никого, жить не хотят, так воздух пинают. Работа только пролетарская, в люди даром не выбьешься, отдельным жильём даже не пахнет. Раньше как-то попроще было, совсем недавно ещё, вышку получил, ну, и полез вверх, а сейчас вышка работает, только, если к стенке. В коммунисты подаваться и то уже не выгодно, там тоже очередь, толкучка.
ПЕТРОВ. Как был Трандычихой, так и трындишь. Рад видеть, Обленский!
ОБЛЕНСКИЙ. И я! Пацанов поубивало, перекалечило, будто бы все не из армии, а с войны возвращаются. Такая необъявленная пандемия… чума, а не молодость. Постареешь тут.
ПЕТРОВ. Ты каким макаром на нашем районе?
ОБЛЕНСКИЙ. Забрёл по делам, сварганил, потом по-женски цапнуло, задержался. Петрович, пригубишь?
НАРОДЕЦ. Пас.
ОБЛЕНСКИЙ. Ну, ты упёртый исусик. (Петрову.) «Андроповка». Пробовал?
ПЕТРОВ. На этикетке названия нет.
ОБЛЕНСКИЙ. Четыре рэ семьдесят копеек. Как это нет названия! Ты ж советский человек, читай между букв: «Вот Один Добрый Коммунист Андропов». Знает, чем народец жив, столько лет КГБ командовать.
НАРОДЕЦ. За дисциплину взялся, порядок наводит.
ОБЛЕНСКИЙ. А как по-другому, наши люди или рабы, или разбойники, третьего не дано, а ежели есть третье, так, значит, то и не люди, инопланетяне или иносранцы.
НАРОДЕЦ. Слышал, дядя Костя разглагольствовал, пока отец его обмерял, говорит, СССР теперь расшифровывается в двух вариантах: для внутреннего и внешнего пользования…
ОБЛЕНСКИЙ. Ну, за встречу!
ПЕТРОВ. Подожди. Петрович, что там за расшифровка?
НАРОДЕЦ. Для внутреннего: Союз Советских Социалистических Рабов, а для внешнего употребления: Союз Советских Социалистических Разбойников.
ОБЛЕНСКИЙ. Чтоб боялись.
ПЕТРОВ. Я – для внешнего. Извини, друг, пить не буду. Куда мне потом таким домой, батя психанёт, мамка расстроится, потом как-нибудь.
ОБЛЕНСКИЙ. Ну, так-то бы да…
ПЕТРОВ. Странно, Петька, что твои слова совпадают с дяди Костиными, как будто только что от него.
ОБЛЕНСКИЙ. Да куда ему, чтоб с дядей Костей… Или как?
НАРОДЕЦ. Чего?
ПЕТРОВ. Ты же смотрящего цитировал?
НАРОДЕЦ. Понятия не имею, совпадение.
ОБЛЕНСКИЙ. Собака лает – ветер носит.
ПЕТРОВ. А что это за наколки? Ты с жуликами, что ли, закорешился?
ОБЛЕНСКИЙ. Да как сказать, так-то бы не против, время покажет, Миха. Куда деваться-то! Наши восьмидесятые годы голимая трясина, ни выплыть, ни выбраться без руки товарища, конечно, ежели тот сам уже не погряз. Ещё сам попросишься. Ежели чего, обращайся, у меня выходы есть надёжные. Разберёшься. Давай, просто накатим.
НАРОДЕЦ. Точно, водка же киснет.
ПЕТРОВ. Петрович, ты - вообще, что ли?
НАРОДЕЦ. Я, ребята, мысленно с вами.
ОБЛЕНСКИЙ. Как же я тебе рад, друг… Хлопнем!
ПЕТРОВ. Нет.
ОБЛЕНСКИЙ. Дело хозяйское, я приложусь, душа горит. С возвращением, братан. (Отпивает.) Нормалёк. Градусов тридцать-то есть. Как в школе, помните? На большой перемене, в овощном лабазе вино на разлив брали, в трёхлитровую банку. И на последний урок: чап-чап. Когда «труды» были, ещё ладно, но когда на литературу выпадало…
ПЕТРОВ. Да, «классный» быстро раскалывал, после урока оплеухи с подзатыльниками только так прилетали.
НАРОДЕЦ. Здоровый был.
ОБЛЕНСКИЙ. Но ни разу директору не сдал.
НАРОДЕЦ. Зато стебался по полной!
ОБЛЕНСКИЙ. И ведь весь класс всё понимал, но так всё как-то прокатывало. Потом сами прекратили, как-то неприятно стало, грязненько, да?
ПЕТРОВ. А чё в дом не приглашаешь?
ОБЛЕНСКИЙ. Дом не мой.
ПЕТРОВ. А баба твоя?
ОБЛЕНСКИЙ. Да куда там, так, по ходу событий склеились.
НАРОДЕЦ. Эффектно смотришься, сержант.
ПЕТРОВ (Обленскому). Ты ж на Привокзальную переехал.
ОБЛЕНСКИЙ. И чё? Родина-то здесь. Да я сам месяц, как откинулся. Здорово, брат, обнимемся!
ПЕТРОВ. Обнимемся. (Обнявшись). Не понял: откинулся?
ОБЛЕНСКИЙ. Да нет, зону не топтал, тоже, как ты, дембельнулся, но два года в секретной части, вполне сойдут за срок, да в придачу теперь ещё и невыездной, носитель государственных тайн. Только дошло, сейчас же июль. Задержался ты с дембелем, нет?
ПЕТРОВ. Полтора месяца переслужил, ещё легко отделался, у нас одному три месяца документы не выдавали. Ну, уж он за то оттянулся, ни минуты трезвым не бывал, на построения вообще его не пускали, в каптёрке мариновали, на плаце все пляски и песни народов СССР исполнил. Заводной старшина. Между прочим, Героя на перроне вручили. Ну, вернее, в карман засунули. Вот, небось, в купе приплыл, когда обнаружил.
НАРОДЕЦ. Герой Советского Союза!? Ничего себе, срочник!
ОБЛЕНСКИЙ. Теперь у него всё вне очереди, сплошные льготы.
НАРОДЕЦ. Воевал… Где? Если не секрет, конечно.
ПЕТРОВ. Короче, Обленский, чего ты тут в майке и калошах делаешь?
ОБЛЕНСКИЙ. Не поверишь, как зародился, так и живу в этом славном городе, где все районы – братья, улицы – сёстры, дома – соседи. Где хочу, там и кувыркаюсь.
ПЕТРОВ. А не с Людмилой ли ты мутишь?
ОБЛЕНСКИЙ. Психофизически, безусловно, я плоть от плоти местный. Но твой иконостас просто всем иппон! Где тебя мантулило?
ПЕТРОВ. Людка – моя.
ОБЛЕНСКИЙ. В смысле?
ПЕТРОВ. Без всякого смысла: моя.
ОБЛЕНСКИЙ. Невеста, что ли?
ПЕТРОВ. Она меня ждать обещала.
ОБЛЕНСКИЙ. Во как… не знал. А она не говорила.
ПЕТРОВ. Так ты с Людкой?
ОБЛЕНСКИЙ. Да брось ты…
НАРОДЕЦ. Он же не знал, наверное.
ПЕТРОВ. Да все всё знают, просто любят лапать не своё. А у нас любовь!
ОБЛЕНСКИЙ. Харэ, Миха, какая любовь с этой профурой. Про любовь к Людке – это вон, к Народцу, а мы, с тобой, мимо девок просто проходили…
НАРОДЕЦ. Людмила – не профура, Петя.
ОБЛЕНСКИЙ. Ой, да просто сорвалось с языка, что вы, ей-богу. Растерялся я.
ПЕТРОВ. Я на дембель к Людиновой приехал!
ОБЛЕНСКИЙ. Не ври, ты домой приехал, к родичам.
ПЕТРОВ. Ты мне тут не наводи… прицел не сбивай.
ОБЛЕНСКИЙ. Целишься, что ли, в меня? О, весь кровью налился… Не на татами, Миха. Случайно вышло, откуда мне знать, я ж уже давно не местный, и с тобой мы перед призывом последнее время почти не пересекались…
ПЕТРОВ. Урод.
ОБЛЕНСКИЙ. Не ори.
ПЕТРОВ. Порву…
ОБЛЕНСКИЙ. Меня, что ли? Ху-ху не хо-хо?
ПЕТРОВ (достав нож). Зря ты так сказал, не подумав… По-честному, где твоё перо.
ОБЛЕНСКИЙ. Откуда, блин!
ПЕТРОВ. Наши пацаны всегда при перьях, ты не наш.
ОБЛЕНСКИЙ. Я к тебе с водкой, радостно, а ты… Дуэль хочешь? Давай, на татами, как раньше. До первой крови.
ПЕТРОВ. До последней. Ты мою девушку увёл!
ОБЛЕНСКИЙ. Да не уводил я, так получилось, не знал про тебя! Но за Людку жизнь на кон ставить не буду, не тот у неё калибр.
ПЕТРОВ. Твой выбор. Просто порешу.
НАРОДЕЦ (встав между Петровым и Обленским). Михаил! Если любишь, прости. Прости и – всё. Просто прости.
ПЕТРОВ. Кого?
ОБЛЕНСКИЙ. Людка.
НАРОДЕЦ. Она не Людка! Людмила - она. Мила, Люда, Люся… Если к ней приехал, ради неё… если любишь.
ПЕТРОВ. Людка?
НАРОДЕЦ. И прощать-то нечего, жизнь она такая, как есть, другой нет.
ПЕТРОВ. Испарись, душара…
НАРОДЕЦ. Не надо! Пожалуйста. Ты что брата резать собрался?
ПЕТРОВ. Ты мне не брат.
НАРОДЕЦ. Я про Петра!
ПЕТРОВ. И он не брат. Так ты чё, князь Оболенский без буквы «о», а значит, грязь-Обленский, с иссыкуля родом, что ли?
ОБЛЕНСКИЙ. Я похож на киргиза?
ПЕТРОВ. С иссыкуля все, кто ссыкло.
НАРОДЕЦ. Ребята, не надо!
ОБЛЕНСКИЙ. Исусик, а ну-ка сплюнь отсюдова, не мешай взрослым дядям жизнь коротать. Брысь!
ПЕТРОВ. Мои братья на полях сражений по всей планете гниют… 
НАРОДЕЦ. Петров!!! Есть страшнее дело, Михаил! Слушай меня! Твой отец умер.
ПЕТРОВ. А вы, кроты тыловые…
НАРОДЕЦ. Миша, слышь? Дяди Сени больше нет.
ПЕТРОВ. Где… где нет?
НАРОДЕЦ. Сегодня похороны.
ПЕТРОВ. Что?
ОБЛЕНСКИЙ. О как!? Не знал…
ПЕТРОВ. Мой батя умер?
НАРОДЕЦ. Да.
ПЕТРОВ (осознавая). Когда?
НАРОДЕЦ. Неделю где-то назад.
ПЕТРОВ. Когда сегодня хоронят!?
НАРОДЕЦ. Говорят, в два вынесут, чтоб соседи простились.
ПЕТРОВ. В два-то же поздно, до двенадцати надо.
ОБЛЕНСКИЙ. Теперь приметы не работают, говорят, даже лучше деньги вечером пересчитывать, а раньше наоборот.
ПЕТРОВ. Как? Умер, как?
ОБЛЕНСКИЙ. Что ты на меня-то глядишь? Я не в курсах. Дома расскажут.
ПЕТРОВ. Тебя не спросили, в упор тебя не вижу.
НАРОДЕЦ. Что-то там в подворотне, случилось, вроде, по-разному говорят. Ясно одно, убили.
ПЕТРОВ. Ох… ты ж…
ОБЛЕНСКИЙ. Народец, умер – это одно, убили, блин, совсем другое.
ПЕТРОВ. Убили…
ОБЛЕНСКИЙ. Да ладно, Ванька, Петрова завалить? Это ж какой дурак на такой авторитет отважится…
ПЕТРОВ. Кто? Известно, кто убил?
НАРОДЕЦ. Не знаю я, Миш, откуда.
ПЕТРОВ. Время сколько? О, господи..!
ОБЛЕНСКИЙ. Провожу. Обожди, оденусь.
ПЕТРОВ. Нет. Уйди.
ОБЛЕНСКИЙ. Друга детства гонишь?
ПЕТРОВ. Просто не суйся, не сегодня!
ОБЛЕНСКИЙ. Я всё равно пойду на кладбище. Петрович, где положат?
НАРОДЕЦ. На Смоленском.
ПЕТРОВ. Постою ещё чуток.
НАРОДЕЦ. Миш, приодеться надо, не в таком же прикиде хоронить.
ПЕТРОВ. Прикид? Что значит прикид?
НАРОДЕЦ. Ну, ярко слишком, вызывающе…
ОБЛЕНСКИЙ. Наш храбрый портняжка.
ПЕТРОВ. Попугай? Павлин? Ну, скажи, на кого похож? (Наступая на Народца.) Я полмира пропахал, хренову тучу войнушек сломал, а тебе аксельбанты глаз режут? Бархатный подворотничок бесит? Крыса тыловая, маменькин чмошник…
ОБЛЕНСКИЙ. Петровича-то грех чморить, Миха! Понятно, конечно, такое горе, но только Народца не тронь, Петрович тоже отслужил.
ПЕТРОВ. Кто? Он? Ты разве не отмазался?
НАРОДЕЦ. Чего бы, я - как все.
ПЕТРОВ. Все нормальные, один я урод, и те ребята, что полегли, что гниют. Пустыни, горы, джунгли… Зачем? Зачем нам – там? Зачем же здесь-то свои своих… Батя… Мамка, небось, в трансе, а?
НАРОДЕЦ. Плохая стала, в одночасье.
ПЕТРОВ. Ты, Петрович… ты.
ОБЛЕНСКИЙ. Обожди, помочь там, может, чем надо.
ПЕТРОВ. Пошёл я. (Уходит.)
ОБЛЕНСКИЙ. Ты, как?
НАРОДЕЦ. Нормально.
ОБЛЕНСКИЙ. Сволочь я, да?
НАРОДЕЦ. Ты-то при чём, Людмила же живёт сама по себе.
ОБЛЕНСКИЙ. Живёт она, как же, гуляет, как кошка. Как ты всё это столько лет выносишь, не въезжаю.
НАРОДЕЦ. Обсуждали же.
ОБЛЕНСКИЙ. Так-то бы да. Но прости. (Уходит в подъезд.)

Возвращается Петров.

ПЕТРОВ. Можешь привести в божеский вид?
НАРОДЕЦ. Зайдём по пути к отцу, в ателье.
ПЕТРОВ. Дорого.
НАРОДЕЦ. Оно наше, с отцом, бесплатно.
ПЕТРОВ. Тебя-то, как забрили?
НАРОДЕЦ. Сам пошёл в военкомат.
ПЕТРОВ. От звонка до звонка?
НАРОДЕЦ. Как положено. Как все. Полгода, как… осень.
ПЕТРОВ. Петрович – солдат… это что-то.
НАРОДЕЦ. Да уж, сходил, получил там по полной программе. Но не как ты, конечно, без войны.
ПЕТРОВ. Достойно поступил. Но глупо.
НАРОДЕЦ. Как все.
ПЕТРОВ. Молодца тебе за это, дурачок. Идём?
НАРОДЕЦ. Не беспокойся, я уже соображаю, как да что.
ПЕТРОВ. Портняжишь, значит.
НАРОДЕЦ. От таланта лучше не гаситься, по любому, достанет, житейский опыт поколений. Но ещё поступил в Техноложку, заочно. Специализируюсь на ЭВМ. Интересно до одури, ну, и перспективы глобальные. Тебе тоже надо поступать, не откладывать. В Репинское же мечтал…
ПЕТРОВ. Не сейчас. Чтоб тебе сразу не сказать. Ну, сказал бы, и что… Не сейчас, Ваня… не сегодня.

СЦЕНА 2. Небольшая комната в коммунальной квартире, с пожилой мебелью и разновременными вещами. Пара маленьких немытых окон. Входит Людка, с подносом, заставленном закусками.

ЛЮДКА. Миша, горячее будет через полчасика, а сейчас просто закусим. Миша? Миша… Вот так, да? И этот слинял. Ну, блин… Да нет, вещи здесь.

Входит Обленский.

ОБЛЕНСКИЙ. И куда я носки поставил?
ЛЮДКА. На батарее, стирала же вчера.
ОБЛЕНСКИЙ. Не помню. (Одевается на выход.)
ЛЮДКА. Миш, может, возьмём телевизорчик какой-нибудь в прокат? Там «Зимнюю вишню» запустили, соседки на кухне лялякали, аж слюнки потекли.
ОБЛЕНСКИЙ. Бери.
ЛЮДКА. Собираешься?
ОБЛЕНСКИЙ. Знакомого в окне увидел, выходил. Надо идти.
ЛЮДКА. От стола-то уходишь? Закусочка, выпивка. Уходишь.
ОБЛЕНСКИЙ. Да у вас тут горячей воды нет.
ЛЮДКА. Откуда ей взяться, когда трубу под неё не подведено.
ОБЛЕНСКИЙ. Зато у нас есть Эрмитаж.
ЛЮДКА. Ленинград, небось!
ОБЛЕНСКИЙ. Культурная столица Советского Союза. А развод мостов ты хоть раз видела, коренная ленинградка?
ЛЮДКА. Ну, и скатертью дорожка. Как взялся ниоткуда, так и заберись обратно.
ОБЛЕНСКИЙ. Посмотри, совмести чудо с делом, почпокойся на парапете, но ляг только так, чтоб видеть развод моста, вся жизнь предстанет, как на ладони, чудо, как пользительно для духовного развития.
ЛЮДКА. А слова-то какие говорил, заслушаешься, про любовь со школьной скамьи, типа, всю жизнь мечтал. Я, говорит, красивых таких, в жизни не встречал. Не ты один! Да ладно, я не в обиде, чего ещё от мужиков ждать, кроме замков на песке. Да если честно, не очень-то ты мне, ага. Подлянка-то у тебя в глазах сидит, как змея в засаде. Видал «В мире животных»? Да ты и не змея, те хоть ради защиты, на всякий случай.
ОБЛЕНСКИЙ. А кто? Ну, кто я?
ЛЮДКА. Червяк. Слизень такой, знаешь, сопливый, противный. Выползок.
ОБЛЕНСКИЙ. Давно по балде не получала?
ЛЮДКА. Вот даже как? Девушек бьёшь? Хорошо, что не задержался, а-то было бы мне потом семейное счастье.
ОБЛЕНСКИЙ. Дай уйти спокойно и будет тебе счастье больше, чем семья, полная свобода выбора.
ЛЮДКА. Да иди, кто держит. Я, как дура, набрала пойла.
ОБЛЕНСКИЙ. На мои бабки.
ЛЮДКА. Ладно, жратва съестся, но выпивка-то стоять не должна. Позову соседа.
ОБЛЕНСКИЙ. Смотрите, не лопните… Я, вроде, в пиджаке был, нет?
ЛЮДКА. Без понятия. Я тебя вообще не замечала, подлез под настроение, подлец.
ОБЛЕНСКИЙ. Харэ оскорблять! Я ведь не посмотрю на красоту-то, так врежу, никакие хирурги не склеют, ферштейн! Где мой лапсердак, спрашиваю! Я не шучу!
ЛЮДКА. Импотент паскудный.
ОБЛЕНСКИЙ. Шмара! (Бьёт Люду по лицу.)
ЛЮДКА (отшатнувшись). Бить? Меня! Да я из тебя сама отбивную сварганю и сожру без соли! (Бьёт Обленского.)
ОБЛЕНСКИЙ (отбиваясь). Харэ! Харэ, дура, убью же…
ЛЮДКА (не останавливаясь). Убивай… убивай!
ОБЛЕНСКИЙ (жёстко обняв Люду). Хватит! Пожалуйста…
ЛЮДКА. Под суд пойдёшь, урод!
ОБЛЕНСКИЙ (лаская Люду). Какая же ты классная… сумасшедшая… королева.
ЛЮДКА (поддаваясь Обленскому). Пусти, пусти…
ОБЛЕНСКИЙ. Мишка Петров вернулся. Его я в окно увидел. Домой шёл.
ЛЮДКА. Мамочка…
ОБЛЕНСКИЙ. Выпили. Петрович про его отца сказал.
ЛЮДКА. Что пришили?
ОБЛЕНСКИЙ. Что значит пришили?
ЛЮДКА. На перо посадили.
ОБЛЕНСКИЙ. Вон оно как. Точно бандитские тёрки. Я тоже не знал, откуда, я уже не местный, завис-то на бывшем районе из-за тебя.
ЛЮДКА. Не отпускай меня…
ОБЛЕНСКИЙ. Держу, держу… сам держусь…
ЛЮДКА. И не ври, я тебе ещё позавчера сказала, насчёт отца Петрова.
ОБЛЕНСКИЙ. Да? Не помню. С тобой всё забудешь, даже про дядю Сеню. Где пиджачок-то?
ЛЮДКА. Ой, да вон же, под стулом валяется, сам же бросил.
ОБЛЕНСКИЙ. А, точно.
ЛЮДКА. Куда ты?
ОБЛЕНСКИЙ (отставив Люду). Засветился уже, не пойти на похороны теперь никак. (Обыскивает пиджак.)
ЛЮДКА. Я с тобой.
ОБЛЕНСКИЙ. Ага, давай, устроим, блин, всем свою «Зимнюю вишню» напоказ.
ЛЮДКА. Я похожа на Елену Сафонову? Нет, конечно. Она небесная женщина.
ОБЛЕНСКИЙ. Всё на месте, даже кошелёк, а вот, что надо, нету. Выпало, что ли… (Рыщет по комнате.)
ЛЮДКА. Чего ищешь?
ОБЛЕНСКИЙ. Да перо!
ЛЮДКА. Не видела.
ОБЛЕНСКИЙ. Точно?
ЛЮДКА. По чужим карманам не лазию.
ОБЛЕНСКИЙ. А где оно тогда?
ЛЮДКА. Да хватит уже всё здесь переворачивать! Мы всю ночь в парке гужбанили, лапсердак твой только так летал с места на место… ненасытный. Не уходи от меня.
ОБЛЕНСКИЙ. А то, что ты из армии обещала Мишку ждать, тоже мне говорила? Чё глазюки прячешь? Хочешь, чтоб мы с корешом из-за бабы разосрались? Ага, щчас. Не дождёшься. Разберись с ним, потом поговорим. Согласись, твоя проблематика, я-то же ни сном, ни духом. Петрович подтвердил, что я с тобой кайфую, не отпереться, а я выкрутиться не успел. Боишься?
ЛЮДКА. Чего?
ОБЛЕНСКИЙ. Миху.
ЛЮДКА. Ещё чего. Неприятно, конечно. Ну, по глупости, перед самым призывом, сошлись, наобещали друг другу с три короба, с кем ни бывает.
ОБЛЕНСКИЙ (нащупав карман). Ёоо! Дырка в кармане!
ЛЮДКА. А нож не складной, что ли?
ОБЛЕНСКИЙ. Складной. Точно в парке посеял, вот же баран. Но, может, и здесь, а? Ладно, забыли.
ЛЮДКА. Петя…
ОБЛЕНСКИЙ. Чего бы тебе с Петровичем не сойтись, он по тебе с третьего класса изнемогает, столько лет, на ластах носить будет, угомонишься.
ЛЮДКА. На крыльях.
ОБЛЕНСКИЙ. Какие, нахер, крылья, Людка, небо не для нас, его и не видно, в болоте бултыхаемся. Как ты сказала: выползок? Факт. Семью организуете, с детками-конфетками…
ЛЮДКА. Да на кой мне Народец! Я его только сегодня впервые глаза в глаза толком рассмотрела, когда из лабаза шла, гляжу: опять сидит. Он же малохольный. В школе хоть бы раз заметила. И семья мне по боку, я не самка, я жить хочу полной грудью.
ОБЛЕНСКИЙ. С такой-то грудью бабе чё не жить, ни один мужчина не откажется, а всё остальное мужское человечество сгрудилось бы полюбоваться, просто сказка о всенародной кормилице, сама воплощённая родина, восторг.
ЛЮДКА. Из моды вышли, теперь плоскодонки в тренде, как в кино. Смотрел «Щепку»?
ОБЛЕНСКИЙ. Рожать одна, что ли, будешь? Как некоторые дуры, для себя…
ЛЮДКА. А зачем вообще рожать, во всяком случае, мне. Я для мужчины создана, а не для пелёнок.
ОБЛЕНСКИЙ. Хорошо, что Питер – не Россия, вымерли бы русские в ноль, с такими мыслями. Провинция нас спасёт, столичные все – одно прозападное гнильё.
ЛЮДКА. Где ты Россию-то увидел, мы живём в СССР, совки – мы, совочки, сунул-вынул, сунул – вынул, сунул, если есть что, вынул, если не забыл. Смешно, да?
ОБЛЕНСКИЙ. Да как сказать. Как-то зашёл в кофейню, на углу Пестеля с Литейным, там всего два столика стоймя, но кофе варят классный, вся театральная Моховая там пасётся. Ну, пристраиваюсь около одного. А там старушка, божий одуванчик, уламывает женщину выйти замуж за её сына. Думаешь, молодые знакомы? Нет, просто сынок – интеллигентский скромняга, и мать-старушка фалует себе невестку из прохожих. Причём, сначала строго выясняет, местная или провинциалка, и приступает за обработку вторых, с первыми расходится, не прощаясь.
ЛЮДКА. С ума посходили бабки, блокадницы, интеллигентки, тоже подобное наблюдала. На тот свет пора, а они за внуков колготятся. Стыдно даже за них, даже не смешно и глупо даже.
ОБЛЕНСКИЙ. Нормальный он, Петрович - отличный парень. Он тебя на руках в самую могилу занесёт, лично, лет через сто, просто божественная какая-то у него к тебе любовь. Он сам, как ангел, мы его меж собой исусиком называли. У него и профессия кормящая, мужской портной, ты чё, спрос на весь Советский Союз.
ЛЮДКА. На него-то?
ОБЛЕНСКИЙ. Ну, покуда на его папашу, но он, говорят, покруче будет, дай срок. Года не пройдёт, выберешься из коммуналки. Как здесь вообще можно жить, не врубаюсь, просто дрова.
ЛЮДКА. Живут люди.
ОБЛЕНСКИЙ. Увидимся, радость моя. Если нож отыщется, заныкай с глаз, ага? Он у меня непростой, не для посторонних глаз. Понимаешь? Загляну, как-нибудь.
ЛЮДКА. Сегодня хотя бы побудем, а! Покушаем, выпьем, тудым-сюдым…
ОБЛЕНСКИЙ. Я сам бы тебя и ел бы, и ел. Прикинь, Мишка примет на поминках и к тебе на разборки, в тут мы, с тобой. Что будет? То-то. Ну, всё. Не ищи, сам проявлюсь. Да меня нигде и не найти по адресу. Волка ноги кормят, на работу надо оформиться, чтоб в тунеядцы не записали, на законную гульбу мне всего три дня осталось. Прости. Ты моя прелесть… Ренессанс ты мой ненаглядный… Я же не импотент?
ЛЮДКА. Да ладно тебе, сам знаешь, пошутила, за дело схлопотала, не-то загрызла бы, не сомневайся. А, может, на посошок?
ОБЛЕНСКИЙ. Ни-ни. Эх, жизнь!.. (Уходит.)
ЛЮДКА. Только держись. Тоже мне, обжора. Порядок навести, что ли… Не сейчас. Не сегодня. Не придёт больше. Или придёт. Подумаешь. Чего ж тоска-то такая, точно дождь хлестанёт вот-вот, смоет всё, не останется живого ни капли. Чёрт! Мясо на плите, сгорит же… (Убегает.)

СЦЕНА 3. Вечер в городском парке. Фонтан со скульптурой писающего мальчика. На бордюре сидят Петров и Народец, выпивают.

ПЕТРОВ (разливая остатки литровой «Московской» водки по стаканам). Всё, раздавили «сабониса», говорил же, надо двоих брать. Вздрогнем, Петрович. (Выпивает.)
НАРОДЕЦ (выпив). Хорошие похороны получились, что народу, что венков, что речей… Здорово.
ПЕТРОВ. Придумают же бутылку водки именем баскетболиста назвать, в Союзе самодеятельное творчество масс неискоренимо. Сколько ж нормального, весёлого и скучного, хорошего и плохого пропускаем мы на войнах, чтоб их всех в глотку сатаны вбить, как затычку, и никогда не вынимать.
НАРОДЕЦ. Уважаемый был человек твой папа, очень, можно и нужно гордиться…
ПЕТРОВ. Хорошими похороны были бы, если бы хоронили не моего отца. К примеру, его убийцу.
НАРОДЕЦ. Нелогично, Михаил. Если бы хоронили не твоего отца, значит, его не убили бы, то есть похорон бы не было.
ПЕТРОВ. Уважали за силу, зато, что поднялся от простого бойца до командира шайки. Гордиться отцом-жуликом, конечно, можно и нужно, но только не сыну-художнику. Мой талант не от отца, от Бога, и ещё от матери, что отдала в художественную школу и не позволила бросить. Но я отца ценю. Смесь страха и любви. И на краски, холсты, кисти всегда деньги были.
НАРОДЕЦ. И к шайке не подпускал.
ПЕТРОВ. Вот! И это плохо. Потому что теперь у меня просто нет инструментов для розыска убийцы.
НАРОДЕЦ. Оставь, Миша, месть – пережиток прошлого, надо стараться быть выше, мудрее, чище. Сам же говоришь, талант от Бога, значит, ты – божий человек.
ПЕТРОВ. Божий человек. Знал бы ты, сколько народу положил из калаша этот божий человек, язык не повернулся бы. А нож в спину или по горлу. Я ж разведчик, Петрович, профессиональный убийца.
НАРОДЕЦ. Война не в счёт, на Страшном Суде это вычтется.

Входит Людка.

ЛЮДКА. Чё отмечаем?
НАРОДЕЦ. Людмила!..
ПЕТРОВ. Как можно вычесть человеческие жизни, исусик? Думаешь, что говоришь? Или ты, может быть, думаешь, что в заварушках, где я куролесил, ведётся исключительно прицельный огонь, как в кино, только по врагу? А мирные люди, думаешь, не попадали под раздачу?
ЛЮДКА. День рыбака или День почты?
НАРОДЕЦ. День рождения дяди Сени, Семёна Андреевича, Мишиного папы.
ЛЮДКА. А. Сколько ему было бы?
ПЕТРОВ. Людка…
НАРОДЕЦ. Сорок три.
ЛЮДКА. Молодой.
ПЕТРОВ. Греби отсюда.
ЛЮДКА. Мне, может, нравится по вечерам под писающим мальчиком себя чистить.
НАРОДЕЦ. Он давно уже не фонтанирует.
ПЕТРОВ. Сказал же, ковыляй.
ЛЮДКА. Грозный какой. Миша, я же не зря тут прохожу, помню твоё любимое место для одиночества…
ПЕТРОВ. Вали, сказал!
ЛЮДКА. Сам вали. Свалю, только с тобой. Хотя бы поговорили бы, Мишенька, а?
НАРОДЕЦ. Могу отойти. Нет, вообще, пойду, родители обрадуются, что дома.
ПЕТРОВ. Народец, ты обещал со мной помянуть. Так что, сиди тут и не рыпайся. Пара-тройка минут с этой девицей, и я вернусь. Договорились?
НАРОДЕЦ. Лучше мне пойти бы.
ПЕТРОВ. Что, думаешь, я её в кусты поведу, чтоб отодрать? Зря ты так обо мне подумал, я с друзьями не такой.
НАРОДЕЦ. Да я без обид…
ПЕТРОВ. Мне с ней всё равно поговорить надо без свидетелей. Шагай за мной.
ЛЮДКА. Ты мне?
ПЕТРОВ. Шагай! Тебе, тебе!
ЛЮДКА. И пойду. Уже пошла. А куда идти?
ПЕТРОВ. За танцплощадку, на старое место. Пошла.
ЛЮДКА. Всё, иду.
ПЕТРОВ (подталкивая Людку). Иди.
ЛЮДКА (на ходу). Да иду я, иду. Не толкай! Как фашист комсомолку на расстрел ведёшь, так хочется, да? Приспичило, я же не слепая.
ПЕТРОВ. Живее! (Уходит с Людкой.)
НАРОДЕЦ. Добром не кончится. Как же Мила неосторожна. А я – что, я же не могу, не моё дело. Будь я при этом, не будь, что изменилось бы, всё равно они так встретились бы… для разговора. Миша настоящий человек, орденоносец в мирное время, любит её, значит, всё будет хорошо.

Входит Петров.

ПЕТРОВ. Погнали, Петрович, в шалман, хочу расслабиться.
НАРОДЕЦ. Уже?
ПЕТРОВ. А чё размусоливать, коротко и ясно, главное, доходчиво, сказал, как отрезал. Погнали, Ваня, не парься, не твоё это дело, согласись.
НАРОДЕЦ. Соглашусь.
ПЕТРОВ. Вот и вся любовь, ходу! Ну, не любовь, конечно, как у тебя, но дела у меня с ней точно все. Тахи берём и – с ветерком на Охту. На ходу допьём. Пошли-пошли, а-то прибудем к шапочному разбору, а мне всю мирную жизнь хочется поиметь от нуля до нуля, по кругу и закольцевать. Едем!
НАРОДЕЦ. Не, я домой.
ПЕТРОВ. От коллектива отрываешься.
НАРОДЕЦ. Шалман – не моё. Извини, я домой.
ПЕТРОВ. Ну, гляди, как скажешь.

Входит Людка, едва жива, с разбитым лицом, прикрываясь разорванной одеждой.

ЛЮДКА. Миша…
НАРОДЕЦ. О, боже, Людмила… (Подбегает к Людке.)
ПЕТРОВ. Живучая тля.
ЛЮДКА. Миша, больно.
НАРОДЕЦ. В больницу, в больницу!
ПЕТРОВ. Там тебя, Петрович, спросят.
НАРОДЕЦ. Конечно. Подгони тахи!
ПЕТРОВ. Ей – ни за что. Я спешу, извините меня.
ЛЮДКА. Зачем, убил…
НАРОДЕЦ. Людочка, иди ко мне на руки, тут станция «скорой» недалеко… (Берёт Людку на руки.)
ПЕТРОВ. Народец, только будь мужиком, ага, понял меня?
НАРОДЕЦ. Понял.
ПЕТРОВ. Ну, и лады. Кавалер… Дурак. (Уходит.)
ЛЮДКА. Миша?
НАРОДЕЦ. Я – Ваня, Ваня Народец. (Уносит Людку.)
ЛЮДКА (по ходу). Миша, где ты… Мишенька, прости меня, простиии…

СЦЕНА 4. Двор-колодец. Обленский помогает идти Петрову.

ОБЛЕНСКИЙ. Петров, держись. Здесь посидим, двор незаметный.
ПЕТРОВ. На травку.
ОБЛЕНСКИЙ. Загаженную домашними животными. На поребрик сядь. Помогу.
ПЕТРОВ. Петя, откуда ты?
ОБЛЕНСКИЙ. Ну, ты перец. Я-то дома, у себя на районе, а вот ты здесь какого рожна? Мало того, ещё и права качает.
ПЕТРОВ. Имею право, я – герой войны.
ОБЛЕНСКИЙ. Братве-то нашей откуда было знать!
ПЕТРОВ. И не одной войны.
ОБЛЕНСКИЙ. Да к таким, как ты, все с уважением, но кто ж будет спрашивать, да ещё в шалмане. Хочешь безопасности, носи боевые награды или, как другие, учёные, с наградными планками.
ПЕТРОВ. На майке, что ли?
ОБЛЕНСКИЙ. Да хоть на трусах, если хочешь выпендриться и остаться в живых.
ПЕТРОВ. Братва… Из культурной столицы катимся в воровскую малину.
ОБЛЕНСКИЙ. И чё? Есть, как есть, покуда старпёров из Кремля не вывезут на лафете, так и будет.
ПЕТРОВ. А почему нас не знают? Нас, молодых мужиков, юношей, будущее страны, что гибнет в боях, жертвуют собственным настоящим и личным будущим, особенно нерождёнными детьми… в которых государство и народ, между прочим, станут скоро очень даже нуждаться…
ОБЛЕНСКИЙ. Тише, Миша, двор-колодец, здесь такая акустика…
ПЕТРОВ. Пусть слышат все.
ОБЛЕНСКИЙ. Ладно, меняем дислокацию. Покуда мосты не сведут, никуда не денешься, а у меня дома такая коммуналка, не приведи господь.
ПЕТРОВ. Помоги найти убийцу отца.
ОБЛЕНСКИЙ. Ни фига ты завернул!
ПЕТРОВ. Поспрошай среди братков.
ОБЛЕНСКИЙ. Кто я такой, чтоб с них спрашивать, за такие бесправные действия язык только так подрежут.
ПЕТРОВ. Ты - никто, я - никто, по отдельности каждый человек – никто, а все хором мы – ничтожество. Тогда за что мы погибаем в горячих точках по всему миру, а? Зачем? Кому?
ОБЛЕНСКИЙ. Вот если бы ты пришёл к дяде Косте, попросился бы в бойцы, тогда другое дело.
ПЕТРОВ. К самому?
ОБЛЕНСКИЙ. Ну, до самого-то с улицы не доберёшься, но есть же передаточные звенья в любой цепи. Могу поспрошать, ежели решишь.
ПЕТРОВ. Накатить бы, мёрзнуть начинаю.
ОБЛЕНСКИЙ. Есть тут в паре кварталов мужчинка, по ночам торгует, но я пустой.
ПЕТРОВ. Хорошо, что ты нарисовался. Так, а у меня-то капуста есть ли? Проверим. (Шарит по карманам, вынимая купюры, мелочь.) Только сейчас проясняется в черепушке, что хренов герой хреновых войн мог бы сейчас располосованный на куски валяться в мусорном баке. Спасибо, Петя, вытащил. Я плохо соображаю, тут хватит?
ОБЛЕНСКИЙ (считая деньги Петрова). Более чем, ещё и на тахи останется домой.
ПЕТРОВ. Ну, тогда шагом марш за пойлом, товарищ.
ОБЛЕНСКИЙ. Между прочим, тебе и на частника хватило бы, чтобы домой даже в объезд…
ПЕТРОВ. У меня дома нет. Мать есть. Я бываю. Отца нет. Когда нет отца, дома быть не может. До тех пор покуда сам не стал отцом.
ОБЛЕНСКИЙ. Сможешь идти?
ПЕТРОВ. А куда я, нахрен, денусь. Надо строить дом, Пётр Всеволодович. Согласны? Но сначала найти отца, в смысле его убийцу, отомстить с оттяжкой, как мы любим, и только потом… (Уходит с Обленским.)

СЦЕНА 5. Комната Людки. Прибрано, окна вымыты. Входит Людка, пришедшая из больницы.

ЛЮДКА. Ваня?

Входит Народец.

НАРОДЕЦ. Как?
ЛЮДКА. Если бы сюда ещё солнце доставало, была бы сказка.
НАРОДЕЦ. Я старался.
ЛЮДКА. А я разрешала?
НАРОДЕЦ. Конечно, иначе разве посмел бы.
ЛЮДКА. Не помню. Я дома? Всё вроде бы моё, но как-то не по-моему.
НАРОДЕЦ. Извини, Людмила, хотел, как лучше.
ЛЮДКА. Брось, нормально. С того дня, когда Петров из армии пришёл и Петя свинтил отсюда, здесь не была. Еду приготовила, помню, какую-то, прихватила с собой к девчонкам в общаге и зависла. Ты меня опять назвал Людмилой. Приятно. А-то все: Людка да Людка.
НАРОДЕЦ. Странное прозвище.
ЛЮДКА. Да с первых классов прицепилось. Учительница нам досталась сука сукой, ненавидела нас. На примере моего имени придумала объяснить, что такое однокоренные слова. У меня же, как нарочно: Людинова Людмила Людовиковна, корень «люд». Так и прозвали, только мягкий знак добавился сам собой. Вообще, как не стыдно идти в педагогику, если не любишь это дело, лишь бы корочку о высшем образовании получить. Зачем оно, что с ним делать, это же не таблетка, не волшебная палочка, толку-то никакого. Иди, как я, в продавщицы, не знаю, в кондукторы автобуса, в жёны, наконец, как все тётки делают, а там уже живи, как сможешь, но чужих детей не смей трогать, школа – это же будущее страны, разве не так?
НАРОДЕЦ. Так.
ЛЮДКА. И какое будущее ждёт страну, если родители избавляются от детей, сдавая их в детские сады и школы, в вузы, лишь бы самим не нести полной ответственности, а главное, чтоб свободного времени побольше выкроить; тогда зачем рожать. Дети приходят в детсадик, в школу, а там их в лучшем случае не любят, ведь они не дети учителей, они же их работа, средство заработка, повинность.
НАРОДЕЦ. Бывают же настоящие педагоги, подвижники.
ЛЮДКА. Подвижников задвигают так, что только пух и перья летят. Ой, что я завелась, наслушалась в больнице всяких разговоров. Хорошо в магазине, покупатель пришёл, купил, отвалил, и все дела. Ну, что надо обустраиваться? 
НАРОДЕЦ. Не стану мешать.
ЛЮДКА. Спасибо за всё, Народец, ты мой ангел-хранитель. Оставайся, если хочешь.
НАРОДЕЦ. Зачем…
ЛЮДКА. Должна же я, как нормальная женщина, отблагодарить мужчину.
НАРОДЕЦ. Я слышал разговор врачей в больнице, выходит, тебе нельзя быть женщиной ещё некоторое время.
ЛЮДКА. Да, Мишка отделал меня по полной программе. Ну, а что, сама виновата, не дождалась из армии.
НАРОДЕЦ. Михаил не прав.
ЛЮДКА. Заходи как-нибудь, Народец. Почаще. Хоть каждый день.
НАРОДЕЦ. Спасибо! Конечно.
ЛЮДКА. Приручил дворняжку.
НАРОДЕЦ. Выходи замуж!
ЛЮДКА. В смысле? За кого?
НАРОДЕЦ. За меня.
ЛЮДКА. Серьёзно?
НАРОДЕЦ. Абсолютно.
ЛЮДКА. Ты дурак?
НАРОДЕЦ. И что.
ЛЮДКА. Не поверишь, я о тебе тоже подумала в этом смысле… как-то раз. Потом каждый день в больнице, когда ждала твои приходы, а ты всегда приходил. Ну, ладно, я – пришибленная идиотка, но ты… Не ожидала. Я подумаю. Мне надо переспать с этим. И с тобой. Мне надо узнать тебя всего, тогда и скажу. Чего ты? Щёки заалели…
НАРОДЕЦ. Смутила. Но я счастлив.
ЛЮДКА. Тебе в натуре надо куда-то идти?
НАРОДЕЦ. Да, у меня же сессия в институте.
ЛЮДКА. А, да, точно. Хочешь поцеловать?
НАРОДЕЦ. Тогда останусь и сойду с ума.
ЛЮДКА. Нет, хватит одной психички, два психа на двоих - перебор. Для семьи, если срастётся, кто-то один должен быть с высшим образованием, карьера там, всё, как полагается, а баба по дому. Правда, из меня хозяйка…
НАРОДЕЦ. Вместе не пропадём. Да, я, когда полы мыл, между досками, под креслом, нашёл складной нож, вон, на трюмо. Кстати, полы перекрыть надо обязательно.
ЛЮДКА (рассмотрев нож). Не моё перо. А, вспомнила, Обленский потерял в тот день, дёргался очень. Может, отдашь ему?
НАРОДЕЦ. Я ж не знаю адреса. Хотя мало ли, в ателье заходил пару раз, и дядя Костя у нас одевается.
ЛЮДКА. Так он под ним?
НАРОДЕЦ. Наверное. Всё, мне пора.
ЛЮДКА. Нож!
НАРОДЕЦ (забрав нож). Можно приду вечером?
ЛЮДКА. Теперь моя комната вместо больничной палаты. И вообще, чистота и порядок здесь твоих рук дело, так что, дом мой и твой. Обязательно приходи.
НАРОДЕЦ. Обожаю тебя.
ЛЮДКА. Знаю. И необязательно ждать вечера специально, как сможешь, так и приходи. Уже жду.
НАРОДЕЦ. Не забудь принять лекарства, в сумочке. (Уходит.)
ЛЮДКА (доставая таблетки). А вода в кухне. Так не хочется передвигаться, лечь бы и не вставать никогда… Отдохнуть. Устала. (Уходит с таблетками.)

СЦЕНА 6. Двор многоэтажки, где в цокольном этаже располагается ателье по пошиву одежды. Входит Петров, с бодуна, звонит в дверь служебного входа.

ГОЛОС. Слушаю?
ПЕТРОВ. Здравствуйте, мне бы Народца. Он в ателье?
ГОЛОС. Как вас представить?
ПЕТРОВ. Миша. Петров Михаил, он знает.
ГОЛОС. Обождите.

Из двери выходит Народец.

НАРОДЕЦ. Михаил!
ПЕТРОВ. Привет.
НАРОДЕЦ. Как ты?
ПЕТРОВ. Давно не виделись, Петрович.
НАРОДЕЦ. Чем-то помочь?
ПЕТРОВ. Рубля три хотя бы, лучше пять.
НАРОДЕЦ. Вот, конечно. (Достаёт из кармана купюру.)
ПЕТРОВ. Спасибо. Червонец! Спаситель.
НАРОДЕЦ. Неважно выглядишь.
ПЕТРОВ. Ещё бы, столько гудеть без просвета. Небось, как сказали, что Петров пришёл, по ходу сразу прихватил денюжку. Спасибо, конечно, но обидно, вдруг я к тебе просто поболтать заглянул, по старой дружбе.
НАРОДЕЦ. Когда такое было в последний раз.
ПЕТРОВ. И было ли, да? Унижаюсь, сшибаю на похмелку, геройский дембель, тьфу, противно. А червончик обеспечит неплохой заплыв на день-другой. Тебе Петька привет передавал, Обленский, вчера с ним стакнулись в Апрашке.
НАРОДЕЦ. Слушай, я ему одну штуку должен передать, как его увидеть?
ПЕТРОВ. Да, думаю, там же, на Апрашке, я сегодня планировал зарулить. Пошли вместе, отдашь.
НАРОДЕЦ. Отец прихворнул, один кручусь.
ПЕТРОВ. Если ничего антигосударственного, могу я передать.
НАРОДЕЦ. Нож. Точнее выразиться, перо. Он его у Людмилы потерял, я случайно нашёл, когда уборку делал.
ПЕТРОВ. У какой Людмилы?
НАРОДЕЦ. Людиновой.
ПЕТРОВ. Не помню.
НАРОДЕЦ. У Людки, по кличке «Людь».
ПЕТРОВ. Оба-на!!! Ничего себе, коленкор!
НАРОДЕЦ. Вспомнил. Передашь?
ПЕТРОВ. Легко. Ну, да, она же Людинова. И отчество, кстати, какое-то…
НАРОДЕЦ. Людовиковна.
ПЕТРОВ. Точно! Всё хотел выспросить у неё, что за папаша у неё с таким имечком, но с ней разве поговоришь, раз и – на матрац, и два, и три, и столько, сколько ей надо, от тебя уже один скелет со шкуркой остался, но она обязательно добудет самую распоследнюю каплю, досуха выжмет, паучиха.
НАРОДЕЦ. Михаил! Я – мигом.
ПЕТРОВ. Постой! Как она?
НАРОДЕЦ. Выкарабкалась.
ПЕТРОВ. Перестарался.
НАРОДЕЦ. Она тебя не винит.
ПЕТРОВ. А ты?
НАРОДЕЦ. Я-то, кто такой, чтоб судить-рядить. Людовиковна, знаешь, почему? Мама пришла оформлять свидетельство о рождении, у неё спрашивают имя отца, а та же мать-одиночка и с языком торгового работника, то есть такого острого, что порежет, если не предохраниться. Ну, мама и отвечает, что понятия не имеет не только, как зовут отца, но и вообще, кто он. Работница ЗАГСа говорит, что отчество ребёнку обязательно. Мама отвечает, пишите Людовиковна, потому что отцом девочки был мужчина необыкновенный, солнечный такой, как французский король Людовик тринадцатый или девяносто девятый, мол, неважно. Работница говорит, что советский ребёнок должен носить отечественное отчество, например, Ивановна. Мама психанула, отвечает, что хватит морочить голову, от отчества не зависит ничего, кроме алиментов, если только отец не в бегах. Работница тоже завелась, говорит, ходят тут всякие, по подворотням сношаются, а потом портят статистику. Хорошо, ответила мама, пишите в графе отчество: Херовна. Потому что все на свете люди имеют отца по имени Хер и мама по имени Вагина. И вообще, чего, говорит, выпендриваться, так и запишите мою дочь: Вагина Херовна Подзаборова. Пришла заведующая и приказала записать короля-солнце отцом Людмилы. Предлагали упростить жизнь будущим паспортисткам, для которых правописание часто камень преткновения, записать не Людовиковной, а Людвиговной, имя попривычнее, но мама упёрлась, не хочу немца в папаши, чтоб дочь не дразнили фашистским ублюдком, пусть будет французским бастардом. Но национальность всё же вписали, что русский, французом писать отказались, хотя для Питера вполне себе, почему нет. Заболтался. Я – мигом! (Уходит в ателье.)
ПЕТРОВ. А глаз чистый, невинный… Исусик, блин. Пора завязывать, Миша! Погань ты проклятая, стань уже человеком… стань, стань, стань…

Выходит Народец.

НАРОДЕЦ (подавая свёрточек). Вот. Я завернул, чтоб не светить.
ПЕТРОВ. Не волновайся, сдам с рук на руки, сегодня, главное, чтоб Петька был.
НАРОДЕЦ. У меня работа.
ПЕТРОВ. Всё-всё, спасибо. Бывай. Слышь, Вань, не вздумай на Людке жениться, такие тёлки не останавливаются, таким нравится разгуляй, они сами разгуляй и есть. Как говорил один на редкость толковый летёха, такие женщины, как родина-мать, только общается с детьми исключительно «на вы»: выебет, высушит и выкинет. Прикинь, во что воплощается патриотизм, это же чистейшей воды инцест. Так что, советским людям страшно повезло, родины-то нет, особенно у русских, немцы Романовы да грузин Сталин ухрендячили Россию до последнего гвоздя в гроб… и остался на нас на всех, насельников империи только отец-одиночка – Советский Союз, этот с нами не телится, влёт на слом, типа бабы ещё нарожают. А кто рожать-то будет, Людка, что ли? Дождёшься от неё, не мышонка, не лягушку, а неведому зверушку, и то, если сумеешь выклянчить, у неё на родильные дела времени нет, и не выдерживает она длинных пауз без загулов…
НАРОДЕЦ. Мы подали заявление в ЗАГС.
ПЕТРОВ. Зря я её тогда не добил. И тебе, Исусик, не следовало бы её спасать. Зачем ты – Исусик, а, Исусик? Не мог ты, Народец, в приличную ****ь влюбиться, что ли, как все мужики. Все же как-то устраиваются, а этому Людка подавай. Ладно, извини, смотри сам, твой путь - твои ухабы, как говорил отец. Ты классный, я свинья. Постараюсь выкарабкаться и я. Хрю-хрю, Петрович, хрю-хрю. ((Уходит.)
НАРОДЕЦ. Михаил сильный. Стоящий мужчина, возьмёт себя в руки, уверен. И у нас всё будет о,кей. (Уходит в ателье.)

СЦЕНА 7. Вечер в городском парке. Фонтан со скульптурой писающего мальчика. На бордюре сидит трезвый подтянутый Петров.

ПЕТРОВ (напевает). «Я прилечу - ты мне скажи, Бурю пройду и пламень, Лишь не прощу холодной лжи, - Сердце мое не камень».

Входит Обленский.

ОБЛЕНСКИЙ. Я здесь сто лет не был! Но с дороги не сбился ни разу. Чего такой?
ПЕТРОВ. Да напряг после ментовки.
ОБЛЕНСКИЙ. Влетел, таки.
ПЕТРОВ. Замели. За компанию.
ОБЛЕНСКИЙ. Протокол составили?
ПЕТРОВ. Ну, да.
ОБЛЕНСКИЙ. Вот, значит, зачем позвал. Правильное решение, по адресу, плохого другу детства не посоветую и чем, как говориться, смогу, и даже больше. С устройством на работу усложнится. Помочь? Кстати, я замолвил за тебя, как обещал, дяде Косте. Так что, добро пожаловать на нашу биржу труда. Определят возможности, потом прописку устроят по специальности.
ПЕТРОВ. Следачка попалась та же, что дело отца моего расследовала.
ОБЛЕНСКИЙ. Ишь ты, как бывает. Надеюсь, дела идут – контора пишет?
ПЕТРОВ. Ну, меня за боевое прошлое выпустили, и привод всего первый. (Бьёт ребром ладони по шее Обленского.)
ОБЛЕНСКИЙ. О… (Теряет сознание.)
ПЕТРОВ (связывая руки Обленского припасённым ремешком). Боец херов, в такой расслабухе долго не протянешь. (Достаёт припасённый нашатырь, подносит Обленскому.)
ОБЛЕНСКИЙ (приходя в сознание). О…
ПЕТРОВ. Слушай дальше.
ОБЛЕНСКИЙ. Мишка, ты чё!?
ПЕТРОВ. Неделю назад, помнишь, хотели на Апрашке пересечься? Ну, вот я и не смог. Возле пивного ларька с батиным другом старым по пиву врезали, случайно, слово за слово. Даже не заметили драку. А когда врубились, уже милиция понаехала, всех подряд, подчистую в отделение доставили. Понятно, обшмонали. У меня нашли нож. Складное пёрышко. Следачка отдала криминалистам, сказала, по визуальным характеристикам подходит к орудию убийства моего отца. Так как я убийцей быть не мог по определению, в расположении части ещё находился, когда произошло.
ОБЛЕНСКИЙ. А меня-то чё звезданул!
ПЕТРОВ. Вчера следачка вечером домой к нам пришла, сказала, что моего отца пописали именно этим пером, кровь осталась. Слишком много следов отпечатков, в суде как вещдок не проканает. Да и против кого. Против кого, Петя? У вас там, что одно перо на всех, грамотеи преступного сообщества? Чё молчишь?
ОБЛЕНСКИЙ. Мне нечего сказать.
ПЕТРОВ. А чё не спросишь, что за перо, как ко мне попало? Следачке я сказал, что у сопляков в песочнице отобрал, чтоб не порезались. Точный адрес указать не могу, пьян был в дуплину. Ну, на том и порешили. Не стану же я сдавать ближний круг. Нож мне дал Исусик. Он, видите ли, полы драил у Людки и нашёл. В курсе, что они расписываются?
ОБЛЕНСКИЙ. И что?
ПЕТРОВ. В детстве помнишь, как мы восхищались советскими героями войны, которые не сломались под пытками немецко-фашистских оккупантов, говорили, мы тоже так сможем. Может, и смогли бы под пытками немецкими, но под русскими ни за что, свидетельствую, такой изощрённости во веки веков не бывало. В нашей бригаде один такой служил, виртуоз заплечных дел, его направляли к особо молчаливым религиозным фанатам на рандеву. Так вот, перед его дембелем, меня и ещё четверых ухарей прикомандировали ему в подручные. Я первым отвалил, месяц в военной психушке приходил в себя, но сколько-то же выдержал.
ОБЛЕНСКИЙ. И в число избранных командировочных тебя, наверное, не просто так выбрали.
ПЕТРОВ. Аминь. Понимаешь. Мы, художники, не только в анатомии разбираемся, но ещё же и с фантазией «на ты», а уж ежели талант или не дай бог божий дар, да с божьего благословения или другого какого шамана, то тут уж не ремесло, а я те дам…
ОБЛЕНСКИЙ. Что ты хочешь?
ПЕТРОВ. Ни один из нашей пятёрки командировочных стажировки не прошёл. Уговорили виртуоза на сверхсрочную. По образованию, кстати, учитель.
ОБЛЕНСКИЙ. Хорош! Мы же свои, Мишка. Спрашивай.
ПЕТРОВ. Почему и за что?
ОБЛЕНСКИЙ. За что не знаю, не мой уровень, дядя Костя приказал по ранжиру. А для меня это стало пропиской. Убьёшь?
ПЕТРОВ. Следачка предложила в органы пойти, говорит, других ходов у таких, как я, нет, кроме, как в менты или в жулики. Петрович сказал бы, Михаил, иди третьей дорогой – по призванию.
ОБЛЕНСКИЙ. В художники, что ли? Петров, падла, не тяни резину, кончай! Хватит душу рвать! Думаешь, для меня это было просто, на раз-два-три? Дядю Сеню-то! Он же меня на коленях, сколько раз держал, юшку подтирал, волосы расчёсывал перед тем, как домой от вас отпустить. Помнишь, он петушки варил на палочке в кружке на костре? Нет таких конфет, чтоб вкуснее были дяди Сениных петушков, они мне снятся даже в метро, когда укачает. Мишка, я не мог отказаться, иначе они бы меня кончили.
ПЕТРОВ. Мог.
ОБЛЕНСКИЙ. В обмен на свою жизнь!
ПЕТРОВ. А ты когда бандюкам в услужение просился, не знал, что ждёт?
ОБЛЕНСКИЙ. Не трави душу, харэ болтать.
ПЕТРОВ. Харэ. Харэ, Пётр Всеволодович, хватит. Будешь должен. (Уходит.)
ОБЛЕНСКИЙ. Друг… настоящий товарищ… Жив я, что ль!? Спасибо.

СЦЕНА 8. Двор дома Людки. Прохаживается Народец.

НАРОДЕЦ. Завтра, завтра… завтра ЗАГС. Хоть бы сложилось, хоть бы сложилось, хоть бы сложилось… Всё будет, как будет, и будет правильно, значит, хорошо.

Входит Людка.

ЛЮДКА (завидев Народца). О, нет..!
НАРОДЕЦ. Люда!
ЛЮДКА. Нахер, нахер, пошёл нахер! Чтоб духу твоего около меня не было! Я жить хочу, жить! Исчезни, Народец, сгинь, сгинь! (Убегает в подъезд.)
НАРОДЕЦ. Хорошо.

СЦЕНА 9. Несколько лет спустя. Конец мая 1989 года. Загородный дом с садом. На террасе Народец одновременно ест суп, выпивает, курит, напевает. В доме, за его спиной, работает телевизор, транслирующий заседание I съезда народных депутатов СССР.

НАРОДЕЦ (напевает). К сожаленью, день рожденья только раз в году…

Со стороны сада входит Петров, в милицейской форме, с погонами капитана.

ПЕТРОВ. Уютно у тебя, Народец, но прохладно же на террасе.
НАРОДЕЦ. Поешь супчику, согреешься. Выпей на свой выбор.
ПЕТРОВ. Мясом пахнет?
НАРОДЕЦ. Суп без мяса – это вода из-под крана.
ПЕТРОВ. Народец, ты же не ешь мяса!
НАРОДЕЦ. Как видишь.
ПЕТРОВ. И куришь! Я даже сразу не врубился.
НАРОДЕЦ. Есть новости о Людке?
ПЕТРОВ. Нет, как в воду канула. А что за мясо?
НАРОДЕЦ. Налить суп или сам?
ПЕТРОВ. Сам, попробую сначала.

Из дому выходит Обленский.

ОБЛЕНСКИЙ. Во блин!?
НАРОДЕЦ. А что, мой дом настежь?
ОБЛЕНСКИЙ. А что, мне твои запоры – преграда?
НАРОДЕЦ. Нет у меня запоров для своих, никаких. Пётр, супчику?
ПЕТРОВ. Ельцина-то в Верховный Совет не выбрали, пойдёт на слом бузотёр.
ОБЛЕНСКИЙ. Сто лет не ел домашний суп. С мясом, что ли? Петрович, ты трескаешь мясо!?
НАРОДЕЦ. Трескают треску, а мясо едят. Налить?
ОБЛЕНСКИЙ. Давай тарелочку, пожалуй. Блин, да ты ещё и куришь!?
НАРОДЕЦ. Почему нет. (Наливает суп в тарелку.)
ОБЛЕНСКИЙ. Вот тебе и Перестройка, как-то ты, Народец, слишком буквально воспринял постановления партии и правительства.
НАРОДЕЦ. Я ж солдат. Мы все солдаты Отечества.
ОБЛЕНСКИЙ (ест). А супчик знатный, и мяса не пожалел. Петрович, суп супом, а наше дело застопорилось, с чего бы? Я тебе персональный компьютер подогнал из Штатов, в мире таких агрегатов на предприятиях-то хрен сыщешь, другой бы землю целовал под ногами дарящего, а этот нос воротит!
НАРОДЕЦ. Только что какой-то Казинник уступил Ельцину своё место в Верховном Совете. Никаких сломов, всё идёт по плану, нас везут в тюрьму.
ОБЛЕНСКИЙ. Народец, не наглей, отвечай, когда я спрашиваю.
ПЕТРОВ. Кто такой Казинник?
НАРОДЕЦ. Прокурорский какой-то.
ПЕТРОВ. Свежий ветер перемен, блин, сквозняк, крупозное воспалению лёгких и каюк.
ОБЛЕНСКИЙ. Если кому-то тут приснилось, что я по кому-то соскучился и рванул загород повидаться…
НАРОДЕЦ. Меня, Петя, из-под тебя выдернули.
ОБЛЕНСКИЙ. Что-что-что?
НАРОДЕЦ. По ходу на счётчик поставили, причём, на ровном месте.
ОБЛЕНСКИЙ. Имя!?
НАРОДЕЦ. Имя? Нет у вас, жуликов, имён, одни клички с погонялками.
ОБЛЕНСКИЙ. Ваня, ты мне претензию выставляешь?
НАРОДЕЦ. Другу детства, защитнику? Да ни за что.
ПЕТРОВ. Вкус какой-то необычный у мяса.
НАРОДЕЦ. Невкусно?
ПЕТРОВ. Просто непривычный.
ОБЛЕНСКИЙ. Почему не позвонил мне?
НАРОДЕЦ. Да Людмила пропала, закрутился.
ПЕТРОВ. Что-то знакомое, не врублюсь. Что за мясо, Петрович?
ОБЛЕНСКИЙ. А я, думаю, врубился. Когда ходили на рывок, мы прихватывали с собой одного на крайняк. Человечина?
НАРОДЕЦ. Это Людмила.
ПЕТРОВ. Что - Людмила?
НАРОДЕЦ. Мясо Людмилы. Я – съел Людку, я – людкоед.
ОБЛЕНСКИЙ. И с друзьями поделился, не жлоб, нет, даже не жмот. Хлебосольный радушный товарищ.
ПЕТРОВ. Понял, Обленский, мы теперь тоже людкоеды.
НАРОДЕЦ. Я вас не приглашал, сами приехали. Но справедливость торжествует. Каждый из нас кардинально менял её судьбу, просто любил, каждый по-своему, но всё же. Теперь она и останется с каждым из нас.
ПЕТРОВ. Милиция на ушах, рыщет по всей стране пропавшую Людку, а ты…
НАРОДЕЦ. А я – вот.
ПЕТРОВ. Брешешь ты, Народец.
НАРОДЕЦ. Сейчас, принесу доказательство. Из погреба. (Уходит за дом.)
ОБЛЕНСКИЙ Ствол при себе?
ПЕТРОВ. Думаешь?
ОБЛЕНСКИЙ. У меня только перо, если что.
ПЕТРОВ. Ну, ты известный писатель. По ходу дела, Пётр Всеволодович. Дядю Костю ты завалил, мы в курсе. И насчёт выборов смотрящего тоже известно. Если победишь, придёшь ко мне под крышу.
ОБЛЕНСКИЙ. Ты всего лишь капитан.
ПЕТРОВ. Счастье не в звёздочках на погонах, а в самих погонах. Текучка кадров, опытные старики уходят на вольные хлеба или гордо сваливают на пенсию. Меня назначили руководителем отдела, тебе дадут знать, под кем ты станешь.
ОБЛЕНСКИЙ. Откинулся когда, на вокзале, в Воркуте, встретил товарища детства. Он с родителями к нашим соседям в детстве ещё приезжал, Мишка Бессонов. Тоже в Питер собрался. Ну, понятно, накатили. Он и раскололся, мол, еду в Питер, чтобы утопиться. Ну, сказал и сказал. Утопился.
ПЕТРОВ. А на Северах своих речек нет?
ОБЛЕНСКИЙ. У них Дворцового моста нет. Там и выловили. А ведь он был разрядник по плаванию.
ПЕТРОВ. Силён.
ОБЛЕНСКИЙ. Восьмидесятые – страшные годы, слава богу, кончаются, открытый финал срастания государства и криминала.
ПЕТРОВ. Объективные обстоятельства, иначе никак, как тем, так и другим.
ОБЛЕНСКИЙ. А как же народ?
ПЕТРОВ. Так разве ж чиновники и жулики – не народ, вот мы, с тобой.
ОБЛЕНСКИЙ. Надо Народца изолировать.
ПЕТРОВ. Сколько раз Людка от него убегала… дурище, добегалась.
ОБЛЕНСКИЙ. Хотя изолировать – не ликвидировать, пофитикультяпистее будет, даже если свистит насчёт Людки.
ПЕТРОВ. Похоже, я спровоцировал Народца на мясоедство. Тоже на даче сижу как-то и он является, опять Людка где-то загуляла, уже не знает, где искать, помоги да помоги. А у меня настроение было швах. Как раз, мужик с рогатиной с медведем тягался, каждую пятницу устраивают мне цирк, я вообще на взводе. И просто надоело людей напрягать с постоянными поисками этой шмары, наорал на него, типа позорно быть под бабой половой тряпкой, надо быть мужиком, или на цепь посади, или в мусорку выбрось. И понесло. У веганов, кричу, ничего ни мужского, ни женского, а человек – животное. Ну, и вякнул, если съешь кусок мяса, эксклюзивной пастромой как раз можжевеловую водовку закусывал, помогу, говорю, не съешь – пошёл куда подальше. Петрович съел.
ОБЛЕНСКИЙ. «Вот и самовар простыл, надо бы веточек подбросить… этих… ну как их… можжевеловых!»
ПЕТРОВ. «Ёжик в тумане»!.. круть. А это, как там… вообще зашло, как домой… щас-щчас… «Из тумана, как из форточки, выглянул Филин, ухнул: "Угу! У-гу-гу-гу!..." и растворился в тумане. "Псих", - подумал Ежик». А? Ааа!..
ОБЛЕНСКИЙ. Ты, я понял, раньше уже пробовал человечинку?
ПЕТРОВ. Это Восток – дело тонкое, Африка – она проще, прародина человечества, там многое сохранилось из древних обычаев, никогда наперёд не знаешь, что ешь, что пьёшь, кого мочишь. Корни наши африканские, так оттуда и повелось, жрём, и жрём, и, в основном, друг друга.

Из-за дома выходит Народец, с головой Людки.

НАРОДЕЦ. Узнаёте?
ОБЛЕНСКИЙ. "Псих", - подумал Ежик.
ПЕТРОВ. «Из тумана, как из форточки, выглянул Филин, ухнул: "Угу! У-гу-гу-гу!"