Деревенька 6 часть

Как только Домовой один остался, напала на него чесотка, не дала спокойно спать посреди разрухи. Всю ночь старик выметал да выкидывал щепки, осколки, доски. Управился, когда уж солнце взошло.

Осмотрел свою работу, и сердце сжалось: до того соромно горница гляделась, словно баба, с коей охальники для потехи одежу сорвали: прикрыть бы ее, да не чем. Смахнул слезу Домовой, отвернулся и в сенях улегся на плешивом медвежьем тулупе.

Проснулся после полудня, опять все чешется.
— Что за едрит-мадрит! — рассердился старик.

Вскочил с тулупа и давай скрестись обеими руками. Чешется и соображает:
— Убрал все как следует. Чего опять неладно?

Глянул в горницу и видит: по полу клочки да комья разбросаны, а на подоконнике с проёмом вместо окна кот сидит пушистый, большой, дымчатый. Ветерок его поглаживает против шерсти, а он и хвостом не ведет, сидит себе, будто статуя.

— Ты, что ли, коловертыш, бардак навел? — сердито спросил старик.

Кот не шелохнулся.
Захотелось Домовому шугануть его: ишь, какой важный, на вопросы не отвечает, игнорует, значит.
Взял веник, поднял его метелкой вверх и пошел на кота. Но только приблизился, тот развернулся и шмыгнул на улицу.

Плюнул Домовой коту вслед и принялся сор выметать. Тут-то и увидел, что в углу дыра чернеет размером с ведро, а края у нее рваные, точно угол не из дерева был, а из тряпок каких.
— Стало быть, здесь кости-то запрятаны, — пробормотал старик и хотел уж руку в дырку сунуть, как чесотка опять взъелась. — Ничего. Кости тут невесть сколько таились. Чай, не убегут, пока прибираю.

Вымел мусор из избы и бегом обратно. Руку в в черную дыру просунул, пошарил-пошарил и нащупал: маленькие косточки в самом уголке горкой сложены, а у стенки стоймя кость поболее. Вот ее старик и выудил на свет божий.

— Нешто куры такие бывают? — оглядывая находку, дивился старик.

Засвистело вдруг, зашелестело: с улицы в окно пустое вихрь ворвался с листьями сухими да с иголками сосновыми, покружил по горнице, напылил, насорил и вылетел.
— Так тебя растак! — замахнулся костью Домовой, да так и замер, будто льдом его сковало.

За окном фигура женская по воздуху плывёт да на него глядит не мигаючи. Лицо бледное, глаза черные, рубаха длинная ноги скрывает, левая рука к Домовому тянется, а правый рукав пустой на ветру развевается.
— Возьми свою руку! Чур меня! — ожил старик и бросил ей кость под ноги.

Остановилась женщина, кость подняла и снова на Домового глянула:
— Это не все, — прошипела.
Подоконник инеем покрылся. Домовой от холода могильного затрясся, с места двинуться не смог. Пролепетал только:
— Забирай все и уходи.
— Пригласи меня в дом, и войду.
Домовой заскулил, застонал. Все нутро у него перевернулось да засвербело.
— Входи, гостья дорогая, — не своим голосом вымолвил и отпрянул от окна.

Скользнула безрукая в горницу, коснулась ногами пола и вмиг поменяла обличье: в живую бабенку обратилась. Глазами по горнице зыркнула, угол нужный увидела, косточки свои до одной повытаскивала да в пустой-то рукав пристроила.

Смотрел Домовой, дивился, как у ней из косточек живая рука получилась. А женщина выпрямилась, потрясла руками и с улыбкой к старику подошла.
— Что, Ванечка, не признал меня?

Оторопел старик, глаза вытаращил, дышать перестал. Слезы горючие взор затуманили.
— Мамка? — только и выдавил.
Обняла его женщина, по спине да по голове погладила. Тепло Домовому стало, слезы ещё пуще полились.

Постояли так обнявшись, а потом старик отстранился, рукавом лицо утер и спросил:
— Почему ты нас бросила?
— Я не бросала, сыночек. Батька твой взревновал меня да придушил, как кур;нка. А тело в углу схоронил. Являлась я по ночам-то, а он меня веником за порог! Потом, вишь, зап;хло ему, испужался, что ты про убивство прознаешь. Достал мои кости, на кладбище снес, могилку втихаря вырыл да бросил туда. А руку-то не приметил, тут она осталась.

— Батька тебя убил? А мне сказал: ты хахаля завела да сбежала от нас. Все бабы как блудливые кошки, потому нельзя их на порог пускать.
—  Нет, Ванечка, не все бабы такие. И мужики не все такие, как твой батька. Разные люди-то на белом свете. Много и хороших.

Вспомнил Домовой Степана и  слова его про новое жилище да про новых хозяев. Про косточки заговор;нные тоже вспомнил, вздохнул тяжко:
— Стало быть, в могилу мне дорога.
— Что ты, Ванечка! Тебя-то от могилки бабка Прасковья заговорила, когда ты вместо кошки первым в дом зашел. Боялись мы, что ты малолетком помрешь, вот к старухе и водили. А она, вишь, так заговорила тебя, что ты до седых волос дожил и, не чуя того, в потусторонний мир перешёл.
— Но кости-то как же?

— Здравствуйте, хозяева! — с порога огласил избу бодрый голос Степана. — Гостей принимайте! Гостинцы разбирайте!

Вошли в горницу Степан, сестра его да кот. Сестра сразу с веником, подметать принялась. Степан, с набитыми пакетами в руках, осмотрелся: присесть некуда, сервант хоть и без ст;кол, а к стене приставлен, как раньше.
— Давайте во дворе отпразднуем!
— Чего? — будто не расслышал старик.
— Отпразднуем ваше с матерью освобождение! Косточки-то куриные Вертик нашел. Вон они, на шее у него болтаются в узелочке. Зря ты его шуганул давеча. Он ведь тебе добро сделал. Сколько б ты сам-то искал их?

— Ох, батюшки, — всплеснул руками Домовой. — Прости меня, старого, котик Вертик. В пояс тебе кланяюсь. Не прогневайся, — и поклонился до земли.

Прыгнул Вертик старику на спину, а потом обратно, на пол. Узелок-то с косточками у Домового на шее и оказался. Выпрямился он, узелок потрогал. Рукам от него тепло стало. Заулыбался старый:
— Спасибо тебе, коловертышек.

— Ну, хватит сопли-то на кулак наматывать, — с усмешкой прикрикнул Степан. — Айда во двор! Матушке твоей провожальную споём, на покой проводим честь по чести. А потом ко мне пойдём, есть да гулять начнём. Вольный ты теперь, дедуля!