Виньи и Гюго. Легенды и реальность

Проблема отношений «Виньи и Шенье», «Виньи и Сент-Бев», «Виньи и Гюго» так долго занимала умы и воображение исследователей в XIX в., что так или иначе, несмотря на смещение внимания на другие литературные явления, школы и концепции, постепенно обросла легендами, которые переписывались или опровергались, заменялись новыми легендами. Легенда – это жанр, письменный или устный, который, существуя без доказательств, не настаивает на них. Позже к биографии, основанной на легендах, потребовались доказательства и сравнения текстов, что способствовало появлению теории влияний и компаративистики в начале ХХ в., а ближе  к его середине – теории текста. Работа в новых направлениях создала предпосылки для исследования творчества Виньи и Гюго под новым углом зрения, где легендам если и было место, то только для их разоблачения. Документальные и эпистолярные   источник, а также новые подходы к изучению романтизма и романтических текстов, позволивших по-новому взглянуть на проблемы наследования традиций и взаимодействий литератур в диалоге эпох и культур,  разрушали легенды, сложившиеся вокруг имени Виньи и его соратников времен Сенакля.

В произведениях Виньи достаточно примет внешнего сходства с произведениями других авторов, но нет случайных текстуальных совпадений: Виньи любил цитировать, хотя не возводил цитирование в принцип, но когда цитировал, то упоминал имя автора, и вряд ли эти структурные особенности авторского письма должно рассматривать как копирование, подражание в прямом смысле слова даже при «неоспоримых признаках влияния». Вполне обоснованно и логично рассматривать цитированные строки как «очевидное преломление преемственности».  С одной стороны, бессмысленно отрицать влияние идиллий и элегий Шенье на мифологические стихотворения Виньи и в целом на его «античную» поэзию, с другой – невозможно не увидеть новаторство его ранних стихов и их влияние на последующие литературные поколения, поскольку эти стихи несли в себе совершенно новую гуманистическую и психологическую нагрузку в романтическом «вкусе», по-новому отражали идеи творческой свободы и ничуть не в меньшей мере отличались от стихов предшественников, чем лирика Шенье от поэзии Вергилия, Горация, Вольтера и Руссо.

Виньи публикует в 1824 г. поэму «Элоа», возникшую не без влияния Байрона. «…Элоа, прекраснейшая из поэм де Виньи, и даже из всех этого рода произведений, которые появились после  Байрона», читаем в источнике тех времен (См. Энциклопедический лексикон, т. 10, с. 343). Сент-Бев вспоминает: Гюго пишет хвалебную рецензию на «Элоа» в «Muse». Вскоре Виньи опубликовал в издании «Le Conservateur» статью о Байроне и стихотворение «Бал»  («Le Bal»); в журнале «La Muse» он представил еще два стихотворения – «Долорида» («Dolorida») и «На смерть Байрона» («Sur la mort de Byron»), – а также две статьи, одна из которых была посвящена его двоюродному брату Брюгьеру де Сорсуму, переводчику Шекспира.
 
Биографы подчас смаковали тему соперничества двух великих французских романтиков. Даже того периода их дружбы, когда казалось ничто ее не омрачит. Эмиль Ловриер писал в начале прошлого века: Гюго рекомендовал поэму «Симета» («Sym;tha») Александру Суме, бессменному секретарю Академии цветочных игр, а позднее столь высоко отозвался об «Элоа» («;loa») на страницах «La Muse», что ему пришлось изменить лишь одно слово, чтобы – не без доли ехидства – отнести эту похвалу к «Потерянному раю» Мильтона. / Au Conservateur Vigny donne bient;t un article sur Byron et une po;sie, le Bal; ; la Muse, deux autres po;sies : Dolorida et Sur la mort de Byron, puis deux autres articles dont l'un sur son cousin Brugui;re de Sorsum, traducteur de Shakespeare. Hugo recommande Sym;tha au secr;taire perp;tuel de l'Acad;mie des Jeux Floraux, Alexandre Soumet, puis fait dans la Muse un tel ;loge d'Eloa qu'il n'eut plus tard qu'; changer un seul mot pour l'appliquer non sans perfidie au Paradis Perdu de Milton (Ловриер, 1909).

Виньи приглашен свидетелем на свадьбу Виктора Гюго и Адель; он играет трогательную роль друга на похоронах его матери, а затем при рождении его первенца; отправляясь на службу Виньи поручает Гюго публикацию своей незаконченной поэмы «Сатана» на случай, если «испанские пули не пощадят поэта» / Vigny est t;moin au mariage de Hugo; il prend ; la mort de sa m;re, puis ; celle de son premier-n;, une part touchante; il lui confie pr;cieusement la publication de son Satan inachev;, au cas o; «les boulets espagnols ne respecteraient pas le po;te»* (Ловриер).

Два друга ладили даже в том, что касается печати своих произведений, «чередуя свои рассказы или песни», настолько очевиден был параллелизм: в то время как в 1822 году Виньи опубликовал свои «Po;mes», Гюго опубликовал свои «Odes et Po;sies diverses»; в 1824 г. первый издал и второй свои «Новые оды» («Nouvelles Odes»); в 1826 году первый публикует «Cinq-Mars» и «Po;mes Antiques et Modernes», другой – «Bug-Jargal» и «Odes et Ballades». Сама критика, словно по молчаливому согласию с редкой деликатностью, казалось, стремилась удержать равновесие между двумя соперниками, столь дружно объединившимися: если она указывала, например, на глубокую разницу между их исконной оригинальностью, это было только к лучшему настаивать на равенстве их заслуг. / On e;t m;me pu croire que les deux amis s'entendaient jusque pour l'impression de leurs ;uvres, «alternant leurs r;cits ou leurs chants», tant le parall;lisme de leur double carri;re ;tait manifeste: tandis qu'en 1822 Vigny publiait ses Po;mes, Hugo publiait ses Odes et Po;sies diverses; en 1824, le premier donnait. jF/ort et le second ses Nouvelles Odes; en 1826, l'un Cinq-Mars ei Po;mes Antiques el Modernes, l'autre, Bug-Jargal et Odes ei Ballades. La critique elle-m;me, comme par un tacite accord d'une rare d;licatesse, semblait s'ing;nier ; tenir la balance en suspens entre deux rivaux si amicalement unis: si elle signalait, par exemple, une profonde diff;rence entre leur originalit; native, ce n';tait que pour mieux insister sur l';galit; de leurs m;rites (Ловриер).

«Малейшее предпочтение, – заключает Moniteur от 29 октября 1822 года, – было бы несправедливым; и все же, как бы мы удвоили удовольствие, различая их, если все между ними одинаково, ничто не похоже, ни система композиции, ни фактура стиха, ни колорит и движение стиля. Как тогда осмелиться разлучить друзей, столь достойных Мономотапа?» / «Почему требования «La moindre pr;f;rence, conclut le Moniteur du 29 octobre 1822, serait une injustice; et cependant, comme pour doubler nos plaisirs en les variant, si tout est ;gal entre eux, rien n'est pareil, ni le syst;me de composition, ni la facture du vers, ni le coloris et les mouvements du style. Comment donc oser s;parer des amis si dignes du Monomotapa?» (Ловриер).

Но после женитьбы на Лидии Банбери Виньи и Гюго отдаляются друг от друга. Семейство Виньи поселяется в роскошных апартаментах в предместье Сент-Оноре. Виньи вхож в дом  chez les duchesses de Maill; et de la Tr;moille, chez la marquise de Lagrange, chez la comtesse de Damr;mont, в салон мадам d'Agoult. Именно  в салоне мадам д’Агу, он прочитал свой «Фрегат «Серьезный», который был встречен с непониманием, в дышащей холодом тишине. «Мой бедный фрегат потерпел крушение в вашей гостиной», – сказал он мадам д’Агу, отступая (Даниэль Стерн, Mes Souvenirs, c. 345). Этот «злополучный брак», пишет Ловриер, привел или во всяком случае подготовил разрыв: поселившись с большим достатком в Фобур Сент-Оноре, граф де Виньи, судя по всему, счел куда более важным вводить экзотическую графиню в аристократические салоны обоих берегов Сены, нежели в скромные и порой богемные кружки Латинского квартала. На оставленное таким образом дружеское место у очага Гюго тут же устремился новичок: к общему несчастью для всех. (Or ce fut pr;cis;ment ce malencontreux mariage qui amena ou tout au moins pr;para la d;sunion : richement ;tabli dans le faubourg Saint-Honor;, le comte de Vigny eut selon toute apparence plus ; c;ur de faire fr;quenter ; l'exotique comtesse les aristocratiques salons des deux rives que les modestes et parfois quelque peu boh;mes c;nacles du quartier latin. Dans le si;ge d'ami ainsi laiss; vide au foyer de Hugo, un nouveau- venu eut t;t fait de se glisser : ce fut pour le commun malheur de tous / CHATTERTON BY ALFRED DE VIGNY. EDITED BY E. LAUVRI;RE . DOCTEUR-;S- LETTRES . PROFESSEUR AGR;G; AU LYC;E LOUIS LE GRAND, PARIS. LAUR;AT DE l'aCAD;MIE FRAN;AISE ET DE l'aCAD;MIE DE M;DECINE С. XV).

Тот новичок, также совсем юный, был робким и болезненным студентом-медиком, который, недавно избавившись от ужасов клиники, вообразил, будто обладает непреодолимым призванием к поэзии, тогда как в действительности ему суждено было — к чести, казавшейся ему пустяковой, — стать одним из великих мастеров французской прозы: то был Сент-Бёв. Celui-l;, tout jeune aussi, ;tait un gauche, timide et maladif carabin qui, r;cemment ;chapp; aux horreurs des cliniques, se croyait une irr;sistible vocation pour la po;sie, alors qu'il ;tait en r;alit; appel; ; l'honneur, ; ses yeux n;gligeable, de devenir l'un des grands ma;tres de la prose fran;aise : c';tait Sainte-Beuve. / CHATTERTON BY ALFRED DE VIGNY. EDITED BY E. LAUVRI;RE . DOCTEUR-;S- LETTRES . PROFESSEUR AGR;G; AU LYC;E LOUIS LE GRAND, PARIS. LAUR;AT DE l'aCAD;MIE FRAN;AISE ET DE l'aCAD;MIE DE M;DECINE С. XV).

Сент-Бев злословит о перемене в характере Виньи, называя его хамелеоном, о его болезненной и опасной эволюции. В своем первом парижском письме (Premi;re Lettre Parisienne), подписанном Y и опубликованном в «Avenir» от 3 апреля 1831 года, Виньи изобретательно пытается бороться с «двойными предрассудками», которые, по его мнению, так раздражающе разделяют предместье Сен-Жермен и Латинский квартал.
Есть еще один аспект деятельности Виньи и Гюго, где они идут плечом к плечу.  Это театр.  Альфред де Виньи был активным участником «романтической битвы» за французский театр. 16 мая Виньи присутствует на спектакле «Отелло» В. Шекспира, привезенном Английским театром в Париж. В роли Мавра выступал знаменитый английский трагик Кин. 10 июня 1828 г. театр «Французская комедия» отказывается от постановки на сцене романтической версии «Ромео и Джульетты» в интерпретации А. де Виньи и которую 15 апреля принял к рассмотрению. Но Виньи не отчаивается и, вдохновленный английской постановкой шекспировского «Шилока, или Венецианского купца», которая состоялась 23 мая того же года, берется за перевод этой пьесы на французский язык. 17 июля Виньи читает в салоне свой перевод «Отелл», которую театр «Французская комедия» принимает к рассмотрению 21 июля. В течение августа и сентября идут репетиции, в роли Дездемоны – ведущая актриса «Французской комедии» – мадемуазель Марс. 24 октября состоялась премьера «Отелло». Пьеса имела большой успех. «Джульетта и Ромео» (sic! – Т.Ж.) – написал Гюго «дорогому и превосходному другу», – Отелло и Дездемона навсегда связаны с вашим именем; здесь Вы – шекспировец, как вы испанец в «Долориде», как грек в «Дриаде» и «Симете» или библейский автор в «Моисее», только вы – французский поэт и писатель девятнадцатого века, автор «Сен-Мара» и «Элоа» /  «Juliette et Rom;o, ;crit- il au «cher et excellent ami» de la veille, Othello et Desd;mone sont ; jamais li;s ; votre nom; vous ;tes Shakespearien de ce c;t; comme vous ;tes Espagnol par Dolorida, comme vous ;tes Grec par la Dryade et Sym;tha, comme vous ;tes biblique par Mo;se, comme vous ;tes vous-m;me, vous seul, po;te et romancier fran;ais du xix" si;cle par Cinq-Mars et Eloa» (Ловриер).

Наравне с Виктором Гюго, поднявшим вопрос о наказании человека обществом в повести «Последний день приговоренного к казни», и младшим современником и соратником Теофилем Готье,  Виньи ратовал за отмену смертной казни. Это уже был не метафизический бунт против абстрактного зла, а акт борьбы с социальной несправедливостью.

***
Другой важный аспект в дискуссии о Виньи и Гюго затрагивает комплекс вопросов о «величине» его поэтического гения и значении как писателя-прозаика, о степени его мастерства в организации повествования, структурировании художественного текста и отдельного произведения. В этой части дискуссии таится не меньше противоречий. На протяжении XIX столетия одни критики  возносили Виньи как одного из величайших лирических поэтов века, создателя лиро-эпической поэмы во Франции; другие, наоборот, отмечали недостаток лиризма в его стихах, строгую и чересчур сдержанную манеру самовыражения, отсутствие авторского «я». В прозе Виньи усматривали «бессвязность» сюжетов и запутанность повествования, идеализм и нигилизм; недостаток порядка и симметрии, которыми якобы должны обладать «правдивые полотна». Сент-Бев критиковал «Сен-Мар» за «недостаток реальности» в книге «военных и мушкетерских воспоминаний».
 
Мерку «реальности» прикладывали к прозе Виньи все первые историки французской литературы, в целом продолжившие критическую линию Сент-Бева. Ж. П. Шарпантье считал «Сен-Мар» «вольным подражанием» Вальтеру Скотту, «Стелло» – «самой хаотичной из его (т. е. Виньи – Т. Ж.-А.) книг мысли», но «Рабство…» назвал «шедевром Виньи».  Э. де Миркур охарактеризовал «Рабство…» как «творение высокого философского значения», неоспоримая правдивость которого опирается на доказательства –  три очаровательных эпизода, вставленных в главную идею как «три бриллианта в золотую оправу».  Прозу Виньи 1830-х гг. сравнивали с романами Сервантеса и Стерна, но по жанру относили к сборникам рассказов (новелл, повестей).  Ф. Брюнетьер, полагавший, что в романтизме роман достиг расцвета, в своей жанровой классификации «Стелло» как роман не упомянул.
 
В ходе дискуссии о философской значимости прозы А. де Виньи мнения также разделились. Одни утверждали, что в романах Виньи «философ подавляет художника», другие, наоборот, возвеличивали художественный дар Виньи-прозаика. Автор первой монографии о Виньи Морис Палеолог увидел в «надменном» авторе «нескольких блестящих поэм» – «Моисея», «Элоа», «Долориды» – литературного провозвестника новой поэзии: «Долорида» вдохновила А. де Мюссе на создание «Идиллии» и «Дона Паэза», а «Элоа» побудила А. де Ламартина написать «Падение ангела».  Акцентируя внимание на романтических настроениях потерянности и тоски, М. Палеолог заметил, что герои Ш. Нодье, Ж. Санд и А. де Виньи в глубине души «упиваются своим разочарованием, утешаются им, оправляя его в рамку прекраснейших пейзажей, в театре – окружая самыми романтическими авантюрами, в чувствах – самыми гармоническими и ритмическими фразами». «Ламартин, Гюго и Виньи – три величайшие силы в поэзии», – подытожил Жорж Пелисье. Сравнив Виньи и Ламартина как величайших лириков ХІХ в., Жорж Пелисье объединил их на почве «идеализма» и нигилизма, усмотрев в «идеализме» Виньи «вечную душевную тревогу, недовольство, надменно-вызывающее отрицание, ироническую горечь». Гюстав Лансон охарактеризовал Виньи как «одного из трех или четырех великих лириков» XIX в., «самого мыслящего», может быть «единственного мыслителя» из всех французских романтиков, который почти никогда не говорил о самом себе, употребляя безличные формы творчества. Виньи, полагал Лансон, не создал философской системы, но вместил в свои произведения «все составные части оригинальной и грустной философии», а его античные и современные поэмы оказали влияние на «Легенду веков» В. Гюго. Меньшее значение Лансон придавал прозе Виньи, считая, что в «Сен-Маре», «Стелло», «Рабстве и величии военной службы» мыслитель создавал писателя. В них захватывающие и вместе с тем трезвые рассказы, достойные стоять рядом с  поэмами и драмами, служили автору для выражения «интимных страданий и желаний». Жорж Пелисье, напротив, считал, что Виньи прежде всего художник, затем философ, но в его поэмах, распадающихся на отдельные сцены, заметны связки и швы, отчего «прекрасная мозаичная работа», в которой каждый камешек мастерски отшлифован, лишена единства, последовательности и определенности. Из всех прозаических книг Виньи Пелисье придал значение только историческому роману «Сен-Мар». Эмиль Фагэ отвел прозе Виньи место среди «сборников новелл», характеризуя их весьма сдержанно, что особенно заметно на фоне похвал, воздаваемых «неистовому» в создании приключений А. Дюма. Ж. П. Шарпантье, исследователь не первой величины, наоборот, превозносил живую, раскрепощенную, энергичную манеру Виньи-прозаика над манерой Виньи-стихотворца.

О романе «Сен-Мар», как историческом и драматическом жанре, мнения критиков также разошлись: одни хвалили автора «Сен-Мара» за изящество стиля, другие критиковали за «надменный аристократизм», «преувеличения», отсутствие композиционной связности, вычурность образов и манерность изложения. Однако Сент-Бев признал «Сен-Мар» «лучшим драматическим романом», критик Жюль Жанен назвал его автора «мастером драматического романа» во Франции, поэт О. Барбье определил произведения Виньи как «аналитические драмы». А. де Мюссе в «Письмах Дюпюи и Котоне» заметил не без иронии, что в конце 1820-х – в 1830-х гг. под предлогом драматичности драмами называли «все сочинения современной фантазии».  В 1820-е гг., когда драма становилась ведущим жанром и вокруг нее разворачивалась борьба за романтизм, наряду с понятием драмы как сценического искусства появляется более широкое представление о драме как лиро-эпическом произведени, исполненном чувств (драматизма). Именно в концепции драмы находит наиболее полное выражение идея жанрового синтеза: в «Предисловии к “Кромвелю”» В. Гюго (1827), в «Размышлениях об истине в искусстве» А. де Виньи (1827). Объявив драму наиболее характерным для современной литературы жанром, Виньи видел в ней сложный синтез драматического, эпического и лирического начал, правдиво и полно отражающий действительность в движении и многообразии мысли. Он поставил во главу угла воображение, придав большое значение символу и имени, чтобы с их помощью говорить о насущных проблемах, осуществлять творческие замыслы и поэтические проекты. Концепция Виньи «Сен-Мара» как «синтетического жанра», передавшего «печальную жизненную драму», совпала с общей оценкой критиков, которые в большинстве своем сходились во мнении о «синтетичности», «гибридности» драматического вымысла. Как создатель «синтетического романа» Виньи шел в ногу с Гюго, уверявшим, что роман достигнет высшей формы, когда соединит драму и эпос, и Бальзаком, который считал синтез основой романа.
 
О творчестве Виньи благодарно, а порой и ревностно вспоминали те, кто называл себя его учеником и последователем. С резкой критикой и занижением оценки творчества Виньи в стиле Сент-Бева не соглашались ни Жюль Барбе д’Оревильи, ни А. Франс, высказывая при этом противоположные мнения о  прозе романтика. Ж. Барбе д’Оревильи отметил в лучших поэмах Виньи, «Элоа» и «Моисее», «величие чувства и идеи», «неизгладимую чистоту образов», «торжественную вдохновенность», «прозрачность языка, целомудренного как опал».  Критик назвал Виньи «Расином романтизма», а его поэму «Элоа», представлявшую «неизменную глубину его гения», – «„Аталией” господина де Виньи», «„Аталией” этого Расина романтизма».  В то же время Барбе возражал против принижения таланта Виньи как прозаика, заявив, что великие поэты XIX в. были такими же великими в прозе (Вальтер Скотт, Байрон, Гете). «Если говорить только о нашей стране, – писал критик, – то Ламартин, Виктор Гюго, Альфред де Мюссе, Сент-Бев, Теофиль Готье значительны как прозаики в той же мере, в какой они значительны как поэты; и Альфред де Виньи, как часть этого поэтического созвездия, зародившегося в огненном небе 1830 года, должен быть назван не после них, а вместе с ними... Только в отличие от них Виньи не сразу проявил себя гением в прозе, каким был в поэзии, не сразу нашел в своей душе две эти склонности, «подобные двум сестрам в одной колыбели».  Близкий к «Парнасу» Ж. Барбе д’Оревильи допустил, что Виньи, обладавший поэтическим гением во всей полноте, лелеял в глубине души только гений прозы и должен был погрузиться в глубину, чтобы вывести его на свет, и именно это он сделал, хотя не с первой, а со второй попытки. Его «душераздирающая книга “Сен-Мар”» доказывает это особенно тем, кто думал, что «в белокурой голове поэта рождаются только священные стихи, подобные “Элоа”». Об успехе «Сен-Мара» свидетельствуют четырнадцать его изданий, и «поражающий темп этих четырнадцати изданий, на две единицы превышающий темп двенадцати лошадей, запряженных в карету короля», говорит о том, что успех его еще не исчерпан. Анатоль Франс, высоко ценивший Виньи как поэта и драматурга, счел нужным указать на его «недостатки» как прозаика, имея в виду его критические статьи и рецензии на сочинения друзей для «Французской музы», «очень трогательные», но написанные «тяжеловесным, запутанным слогом».  «Проза не была его естественным языком: он осваивал ее медленно как иностранный язык; после посредственного большого романа «Сен-Мар» он открыл в «Стелло» форму немного искусственную, но необыкновенно красивую, и закончил пьесой в прозе «Чаттертон» – наилучшей из всех пьес, написанных прозой в нашем современном театре».  А. Франс прослыл пылким почитателем драмы Виньи «Чаттертон» и хвалил автора за личные добродетели: «На мой взгляд, добряк Виньи – превосходный человек. Он из тех редких честнейших писателей эпохи, которых чтят очень высоко! Я признателен ему за тот энтузиазм, который пережил некогда, читая его “Чаттертона”». Рассматривая прозу Виньи в автобиографическом ключе, он отметил снижение интереса к его творчеству у современников.