Горькая ягода

Вечер мягко опускался на деревню, словно тёплый платок, накрывал дома и улицы. В избе тихо потрескивал огонь в печи, керосиновая лампа лениво отбрасывала тени на стены. Воздух наполнялся запахом варёного картофеля и теплом.

Таисья, устроившись на лавке, штопала рубаху Егора. Её движения были точны, но напряжены. В уголке избы Кирьян, беспокойный и шумный, как воробей, не сидел на месте. Он то и дело заглядывал в чугунок, поднимал крышку и, наконец, шумно выдохнул:

— Ну где он? Говорил же, что придёт к ужину...

— Скоро придёт, — спокойно ответила Таисья, не поднимая глаз, — ты лучше ложки на стол собери, ужинать будем.

Но мальчишка и не думал слушаться. Он снова устроился возле печи, подтянул ноги к груди и пробурчал:

— С Галкой, поди, застрял...

Таисья напряглась, но ничего не ответила. Игла в её руках задвигалась быстрее, цепляясь за ткань, а нитка всё больше запутывалась, не желая ложиться ровно.

Галка… Ох уж эта Галка! Красивая, весёлая, заводная. На праздниках поёт так, что душа замирает, пляшет, словно весенний ветер. Глаза у неё задорные, коса густая, руки ловкие. Мать знала, что Егора к ней тянет, но вот сама Галка…

Дверь скрипнула. Вошёл Егор, стянул сапоги. Шапка сбилась набок, пальто намокло от дождя, а лицо стало красным от холода.

— Ну, что у вас тут? — весело бросил он, подходя к столу.

— Где тебя носило? — Таисья посмотрела строго, но в голосе звучала материнская мягкость.

— Да в конюшне был, где же ещё? Звездочку подлечил, захромала.

— А потом? — Кирьян прищурился, словно старый дед.

Егор бросил на него хитрый, весёлый взгляд:

— Что потом? Потом проводил Галку. Что, теперь я должен отчитываться перед тобой, как перед председателем?

Таисья вздохнула, почувствовав, как сжалось сердце.

— Садись уж, ешь, провожатый. И ты садись, — обратилась она к сынишке-постреленку.

Кирька тут же оказался за столом. Егор ел быстро, молча. Лишь иногда на его лице появлялась тёплая, мечтательная улыбка, словно он вспоминал о чём-то хорошем.

— Говорят, Галина уезжает в Яблонево? — вдруг осторожно спросила Таисья.

Егор поднял глаза, кивнул:

— Едет. С Надькой и Лидкой. На курсы. Будут учёными.

— На кого учиться хотят? — не отступала мать.

— Галка с Лидкой — на счетоводов, Надька — на медсестру.

Таисья задумалась, перекусила нитку, отложила шитьё в сторону.

— Надька молодец... Хорошая девушка. Значит, у нас будет своя лечебница?

Егор усмехнулся.

— Будет, если председатель Надьку решил учить. Лечебницу, конечно, давно пора открыть.

- Ладно, пойду я, - поднялся из-за стола Егор. – В клуб пойду.

- Недолго, - не выдержала Таисья. Сын только махнул рукой

Таисья задумчиво кивнула. И вдруг что-то кольнуло её в сердце. Видно, не просто так у Егора всё «Галка» да «Галка». Вправду влюбился парень. А она, Галина? Наверное, только играет с ним от нечего делать... Нехорошо это, когда один любит, а другой нет. Жалко сына, да только что тут сделаешь. И разве послушает он мать? Сейчас он никого не слышит, кроме своего сердца. А отцу надо сказать, пусть знает, что с сыном происходит.

Никифор пришёл домой поздно. На гумне затаривали зерно, старались управиться до темноты. Мужики знали: тут затягивать нельзя. Начались дожди, зерно наберет влаги, тогда его уже не высушишь. А каждое зернышко – это хлеб. И от того, сколько его будет, зависело, какой будет зима, сытой или голодной. Потому и спешили, не щадя ни времени, сил.

В избе пахло варёной капустой, пареным зерном. Никифор прошёл в горницу, где Таисья сидела за шитьем. Она оторвалась от работы, едва он вошёл:

— Поздно нынче, Никифор. Садись, кормить тебя буду.

Никифор подошел к умывальнику, умывался, громко фыркая.

— Ну, что, много ли зерна получим? Председатель чего говорил? – поинтересовалась жена.

— Сказывал, что это на собрании решать будем. Вроде с хлебом должны быть, рожь в этом году хорошая.

Никифор сел на лавку, облокотился на стол и тяжело вздохнул.

— Скоро осень. Зима, говорят, будет суровой.

Таисья кивнула.

— А Егор где?— хватился Никифор.

— Да в конюшне до темноты провозился, — ответила она, потянувшись, чтобы поправить фитиль у керосинки, — пришел, поел, надо бы спать, а он опять на игрища подался, в клуб пошел.

Никифор нахмурился, поднял голову.

— До ночи прогуляет, а утром на работу не поднимешь.

Таисья пожала плечами:

— Молодо-зелено. Встанет, небось, куда денется. Другое плохо — к Галке бегать стал… — озвучивала свои мысли Таисья, глядя в тёмное окно, — не нравится она мне.

— Почему? — удивился Никифор, — девчонка весёлая, ладная.

— Ладная-то ладная, да только не лежит к ней сердце у меня. Вроде все при ней, а чего-то не хватает, основательности какой-то. Глаза шальные, парней вокруг много крутится, не только наш. Другую бы девку ему надо, домашнюю... Спокойную, чтобы жизнь доброй была. Такую, как Надька. Вот это девка так девка — работящая, скромная.

Таисья замолчала, тяжело вздохнула.

— Ну, ты, мать, уж больно суровая, — неодобрительно протянул Никифор, — Галина — не последняя девушка в деревне. Работящая, красивая, характер не поганый. А что песенница да плясунья — разве ж это плохо? Кому это когда мешало? Жить Егорке веселее будет, коли сладится у них.

Не поддержал Никифор Таисью. Но убедить ее в своей правоте не смог, мать осталась при своем мнении.

Егор ёжился от промозглого ветра, переминаясь с ноги на ногу у скособоченного крыльца сельского клуба. Небо заволокло низкими серыми тучами, из которых то и дело срывались мелкие холодные капли. Под ногами хлюпала грязь, напоминая, что теплая погода ушла безвозвратно.

Егор сунул руки в карманы ватника, покосился на дверь клуба: за ней слышались переливы гармони, приглушённые голоса. Внутри уже собралась молодёжь — кто поплясать, кто поболтать, а кто и просто погреться у чугунной печки. Но Егор ждал Галку. Говорила, что придёт вместе с Надькой и Лидкой, а он уже который раз оглядывался, смотрел в тёмную улицу — нет её.

Три женские фигуры вынырнули из темноты совсем неожиданно.

— Егорка, ты? — весело окликнула Галка, подходя ближе.

Надька и Лидка, едва поздоровавшись, проскользнули в клуб, а Галка задержалась с Егором.
Егор смахнул с лица капли дождя, наклонился к Галке, прошептал:

— Я давно тебя жду. Постой со мной, поговорим.

Галина покосилась на него лукавым взглядом, усмехнулась.

— Слышишь, как там гармонь наяривает? Что здесь стоять-то, на холоде? Лучше пойдем, потанцуем, у подтопка погреемся.

Егор нахмурился. Сердце колотилось от волнения — Галина сводила его с ума, но чувствовал: она не воспринимает его всерьез. Он хотел разговора по душам, а она рвётся к музыке, к веселью.

— Может, лучше постоим здесь, на крыльце? — предложил он, переминаясь с ноги на ногу. — Я поговорить с тобой хочу.

Галка наклонила голову, и густая коса скользнула по плечу. Взгляд её был хитрым, но голос ласковым: — Егор, давай в клуб. Промёрзнем тут до костей, да и люди вокруг ходят, неудобно. Будут потом расспрашивать, чего мы шепчемся. Пошли-пошли! — Она взяла его за руку, потащила внутрь.

Внутри было уютно. В печке потрескивали поленья, рядом грелись девчонки, парни рассказывали байки, раздавался дружный смех. У стены гармонист тихонько перебирал меха, наигрывая знакомые мелодии.

— Чего сидим-то, как замороженные! — загомонили девчонки. — Вечер-то, чай, не резиновый, скоро закончится! Давайте споём! Галина, начинай!

Галка засияла. Сбросила влажный платок, встряхнула плечами, встала у гармониста.

— Давай, Илья, что-нибудь весёлое, чтобы все проснулись!

Егор смотрел, как она поёт, и сердце сжималось от ревности. Она так щедро раздаёт своё тепло всем, а ему достаются лишь крохи.

Песня закончилась, кто-то потянул Галину в пляс.

— Да ну тебя, отстань! — хохотала она.

— Я ещё и не согрелась!

— Вот заодно и согреешься, — не сдавался крепыш Петруха. — Какая же пляска без тебя!

— Ну, была не была! — легко согласилась Галина, становясь в круг.

Она шутила, уворачивалась от хватких рук, но плясала так, что все вокруг любовались. Егор, скрестив руки на груди, угрюмо подпирал стену.

— Егор, ты глянь, как отплясывают! — подначивали его парни. — Отбей девку-то! Что к ней этот Петруха привязался, ухарь какой!

Но Егор лишь стискивал зубы, не желая устраивать публичную сцену ревности. Не дождутся. Так и подумают, что он ревнует, а она — насмехается над ним. А сам смотрел на Галину, как заворожённый. Какая же она красивая, лучше всех. И никто из девушек не умеет там ловко плясать, так звонко, с такой душой, петь. Он стоял в тени, боясь сделать шаг вперёд.

Дождался, когда пляска закончилась. Разгоряченная, запыхавшаяся Галка наконец-то оказалась возле него:

— Ой, как я устала! Как будто целое поле вспахала.

— Да уж, пляшешь от всей души, себя не щадишь.

— А зачем себя щадить? Мы для чего сюда пришли - петь и плясать, вот и надо этим заниматься, пока молодые. А ты, Егор, даже в круг ни разу не вышел. Ну нельзя же так.

— Ну вот такой я, Галина. Не умею веселиться. Да и не весело мне совсем.

— А что так? Случилось что?

— Случилось, Галочка. Пойдем поговорим, я же давно тебя прошу...

— Ну вот опять, поговорим да поговорим... И что тебя тянет на разговоры? — улыбнулась девушка,— тут веселье, музыка, смех, хорошо-то как. Говори, чего хотел, в этом шуме нам никто не помешает.

— Да разве здесь поговоришь? — возразил Егор, все же усаживаясь на лавку, — ты вон поёшь, пляшешь, а мне не до плясок и песен, не до смеха...

Он осёкся, не находя слов. Как выразить то, что накопилось на душе? Переживания об ее возможном отъезде, связанную с этим тоску, безысходность...

Но Галина поняла его. Тихонько шепнула, стараясь, чтобы никто не слышал.

- Говори, Егор, говори, я же вижу, что ты весь извелся. Что случилось-то?

— Да вроде ничего и не случилось. Просто меня беспокоит, что ты скоро уедешь, да так надолго, — выдохнул он, — а я… ну, скучать буду.

— Скучать? — она посмотрела на него внимательно, в глазах девушки вспыхнуло сострадание, — Егорка, да чего переживать-то? Не насовсем же я уезжаю. Приезжать буду. Как же по-другому то, тут дом родной, мамка, отец, подруги. И ты…

Она неожиданно улыбнулась, но улыбка вышла чуточку виноватой. Егор сжал губы. Вот оно — обещаний не даёт, лишь слова «приезжать буду». А ему так хотелось, чтобы она призналась, что тоже будет скучать по нему.

Из печки вылетел уголек, кто-то вскрикнул: «Прикройте заслонку!». Молодежь засуетилась, переставляя лавки, чтобы случайная искра не прожгла одежду. Гармонист утомился, отставил инструмент в сторону. Лидка с Надькой переглядывались, им было интересно, о чем же там шепчутся Галка с Егором. Их уединение волновало и других.

— Вот голубки какие, воркуют и воркуют, — хохотнула одна из девчат, проходивших мимо, - поди, о свадьбе сговариваетесь? Не рановато ли?

— Иди-иди, не мешай, — отмахнулась от нее Галка, — дай спокойно поговорить.

— Да где же тут поговоришь-то, сидим, как на выставке, — посетовал Егор, — Галочка, давай всё-таки уйдем на улицу. Посидим за клубом, там тихо, ветра нет.

Галка колебалась мгновение, потом встала:

— Ладно. Пойдем, только ненадолго.

Они вышли, резкий ветер ударил в лицо.

— Грязь-то какая… — поморщилась Галка, перешагивая лужу. — Ну и погодка, хорошо хоть не снег…

— Осень, куда ж денешься, — вторил Егор, — вот уж и зима не за горами.

— Ну, и что ты хотел сказать, Егорка? Говори, не тяни, холодно, — торопила Галина.

— Да уже сказал вроде… — Егор натянуто улыбнулся, — про то, что всем сердцем я к тебе прикипел, а ты, похоже, этому не рада. В город вот собралась.

Галка внимательно посмотрела на него. При свете луны, прорывающегося сквозь тучи, её глаза блестели, губы дрожали от холода.

— А с чего ты это взял, что я тебе не рада? Нет, Егор, все ты неправильно понял. Ты хороший парень, нравишься мне. Просто у меня есть свои планы на жизнь. Не хочу, как отец с матерью, всю жизнь в земле копаться. Ведь они не старые, а уж согнулись от непосильных трудов. Можно полегче жить, вот и хочу выучиться на счетовода. А потом домой вернусь, куда я денусь-то? И переживать, изводиться тут не из-за чего.

Из клуба доносились новые аккорды, видимо, молодежь опять пустилась в пляс. Егор видел, что Галке не терпится вернуться туда, к людям, где тепло и веселье.

— Ладно, — сказал он, — просто знай, я буду тебя ждать. Возвращайся. Скучать буду сильно. Не знаю, как и переживу эту разлуку.

— Ну не грусти, — тихо прошептала она, наклоняясь к нему, — переживешь, какие наши годы. Ты здесь, я там. Можно письма писать друг другу. Я в гости буду приезжать. Так этот год и пролетит, не заметишь.

Нет, не утешил Егора этот разговор. Ещё больше сомнений поселилось в его душе. Он-то к Галине всей душой, а она к нему совсем не так относится, как хотелось бы. Но что он мог поделать? Оставалось только ждать и надеяться, что девушка полюбит его. Может, разлука как раз и пойдет на пользу. Не Егору, а Галине.

--

Клавдия открыла печку подтопка. Взяла в руки железку, привычным движением почерпнула красных углей, высыпала их в утюг. Все, теперь можно гладить. Она собирала дочку в город. Невеселые мысли одолевали. Словно желая от них избавиться, Клавдия с силой прижимала утюг к полотняной рубахе, разглаживая складки.

— Ну и придумала ты, Надька, — не выдержала она, — в город податься, да ещё одна! Куда ж это годится?

Надька, стоя у окна, сжимала в руках краешек занавески, глядя, как по улице бежит ребятня.

— Мам, ну чего ты? Не одна же я. Лидка с Галькой тоже едут.

Клавдия резко подняла голову, хотела что-то сказать, но передумала. Опять взялась за утюг. Тяжелые мысли одолевали ее. Вот был бы жив Савелий, он бы сказал свое веское слово. Не стала бы девка ему перечить. Как бы отец решил, так бы и было. Только нет его, ушел, как года четыре назад. Оставил ее да двоих своих детей одних куковать свое горе.