Клубничное варенье

Глава 1. Петербург
– Смотри-ка, клубничное!
Лизонька держала в руках открытую банку варенья. На дворе уже был май, и это была последняя банка из их тамбовского имения. Маменька строго следила, чтобы из усадьбы все летние заготовки были доставлены в Петербург. Такое наслаждение –открывать в ожидании лета варенье, вдыхать его аромат: запах солнца, свободы, луговых трав, мокрой земли у реки и воспоминаний о каникулах в родовом поместье.
В мае Петербург закрывает театральный сезон. Тяжёлые, парчовые юбки, жемчуга и бриллианты сменяют лёгкие, струящиеся платья и ленты.
У Елизаветы Михайловны впереди два выхода в свет: балет в Мариинском с Цискаридзе в главной роли и бал по случаю окончания племянником военного училища.
Дети отправлены к бабушкам на каникулы. Их ждут пляж на речке, воздушный змей, парное молоко, летний дождь, рыбалка и картошка у костра с комарами.
Дуняша, милая Дуняша, занята сбором вещей на лето в усадьбу, отправкой сундуков багажных и выполнением всех поручений барышни, ничего не забыть, не упустить самого важного.
– А шляпки, шляпки ты уже упаковала, душенька?–беспокоилась Лиза.
– Не извольте беспокоится, Лизавет Михална, все собрала, упаковала, завтра будет отправлена первая партия багажа,–радостно отвечала Дуняша.
Дуняша была горничной Елизаветы Михайловны, десятью годами старше хозяйки, расторопна, сообразительна и хороша собой (правда, замуж так и не вышла, то ли жениха не было подходящего, то ли не могла она жизнь представить свою без барышни), энергична и услужлива–невероятно. Любила Лизоньку свою до беспамятства, всегда стояла на ее защите и была ей все равно как сестра старшая. Родные же сёстры Лизы завидовали такой помощнице – Дуняша и прическу умела сделать по последней столичной моде, знала толк в перчатках, шляпках, юбках и во всех французских нововведениях. Маменька души не чаяла в горничной дочери: в любом месте–в Петербурге ли, в загородной усадьбе–везде могла она свести нужные знакомства и достать стерлядь к званому обеду, умела сама варить варенье клубничное, знала толк в перинах и подушках, удовольствиях банных, предпочтения всех членов большого семейства Важимских помнила лучше них самих, всех могла окружить заботой и вниманием. Словом, любили и ценили Дуняшу, жизни без нее Лизавета Михайловна не мыслила и даже почитали её почти как члена семейства.
Елизавете Михайловне уже порядком поднадоел серый Петербург, погода все никак не могла наладиться, хотелось уже скорее ехать в имение, чтобы отдыхать там от чопорности города, от всех этих шумных балов, веселых званых вечеров, от множества лиц и наслаждаться тишиной на природе.
Она любила рисовать, музицировать и очень ждала лета. Конечно, в усадьбе было немного скучновато, но они станут иногда приглашать в гости соседей, знакомиться с теми, кто снимает в округе дачи на лето, наверняка будет и молодёжь. Так здорово играть в крикет, ставить сценки и пить вечерами чай, играя в покер.
Лиза услышала шум в прихожей и поняла, что приехала маменька.
– Мама, дорогая, как здорово, что вы уже тут, будете пить со мной чай? Я как раз только что нашла последнюю банку клубничного варенья, –целуя, горячо приветствовала Лиза с вареньем в руках.
– Да, душенька, пожалуй. Дуняша, возьми мою шляпку и подай нам чай в гостиную.
– Маменька, вы же сегодня едете в Мариинский, отец будет? Я все никак не пойму какое платье лучше надеть и будет ли уместен жемчуг...
Елизавета Михайловна блистала в этом сезоне в Петербурге. Она была желанным гостем на всех балах столицы: живая, с невероятно лёгким характером, красивая, утонченная, образованная, она отлично вальсировала и её лучезарная улыбка и несколько детский задор (в её-то 22 года!) всегда дарили удовольствие окружающим. Она не успевала заказывать новые наряды, непременно по последней французской моде и уже порядком утомилась от насыщенного сезона.
– Мне так не терпится ехать в имение, — продолжала Лиза, она поднесла чашку наитончайшего фарфора к губам, —уже и вещи все собраны, остался только балет сегодня и бал назавтра у сестрицы. Не верится, Гришенька -то наш –выпускник!
;----------------------------------
На троицу, в начале июня, наконец выдвинулись в имение. Фелимоныч загрузил последний багаж, и барышня с Дуняшей сели в карету.
– Ну, в добрый путь, — произнесла Лиза, — хорошо, что маменька с папенькой уже в усадьбе.
– К вечеру уже будем на месте, — откликнулась Дуняша.
К вечеру же, не доехав каких-то 30 верст, карета сломалась. Послали кучера просить помощи в ближайшем имении Ботановка, хозяином которой был граф Мирецкий.
– Барышня, — окрикнул Фелимоныч, — хозяева Ботановки просят в гости пожаловать, предлагают переночевать, чтоб уж поутру ехать, а сейчас  вам отдых нужен, да и на починку время требуется.
Старый граф Мирецкий недавно помер, в имении жила его вдова,  сын их, молодой граф, давно жил и учился за границей. Она была ещё довольно моложава, любила гостей и рада была помочь путникам. В имении она обыкновенно проводила весну и лето и была радушной хозяйкой.
Лизавете Михайловне и Дуняше выделили комнаты и пригласили на ужин, время которого как раз наступило. К своим, в имение, отправили верховым письмо, дабы не беспокоились о барышне, завтра к обеду будут-с.
Елизавета Михайловна, переодевшись и освежившись, поспешила в гостиную. Она проголодалась и была слегка усталая с дороги, но радовалась новому знакомству, предвкушала интересную беседу с графиней, поэтому почти вбежала в комнату.
И тут же застыла в недоумении: в гостиной её встретил невероятно приятной наружности молодой человек.
– Елизавета Михайловна, рада знакомству, пусть и по стечению неприятного события, — проговорила графиня, — я знакома с вашими родителями, хоть и давно не виделась с ними. Счастлива вас приютить у себя в Ботановке, прошу, чувствуйте себя как дома! Вы прекрасно выглядите, знакомьтесь — мой сын, граф Алексей Николаевич.
Молодой граф давно не бывал в России, он обучался в Англии и приехал в родовое имение уладить дела, возникшие в связи с кончиной отца, старого графа Мирецкого.
– Здравствуйте, приятно познакомиться, — очень тихо проговорила Елизавета Михайловна, — очень неожиданно. Я не знала, что вы тоже здесь живете.
Она была звездой этого сезона в Петербурге, умела вести себя в обществе, разносторонне образована, в меру раскрепощена, с удовольствием вела беседы на приёмах и привыкла к восхищению, которое вызывала и своей красотой, и блистательным умом у мужчин.
Однако здесь, в тихой гостиной старинной усадьбы она не могла не то что говорить, казалось, она и дышать-то не могла.
– Прошу к столу, садитесь здесь, напротив окна, Елизавета Михайловна, — Алёша будет ухаживать.
Несмотря на вечернюю свежесть Лизавете стало нестерпимо жарко, даже как-то душно, она не понимала, с чего начать разговор, сделалась стеснительной.
– Вы, должно быть, едете проведать родителей, — спросил Алексей Михайлович, — любите ли вы бывать в деревне?
Гостиная немного ожила, наполнилась звуками: стук ножей и вилок о фарфор, слуги шаркали ногами и вполголоса задавали хозяйке вопросы о том или ином блюде.
Елизавета Михайловна хотела рассказать, как нестерпимо хотелось ей в деревню после Петербурга, как любит она эти лесные просторы, в которых провела детство, что едет она не проведать родителей, а провести все лето и наконец-то отдохнуть от городской суеты.
– Еду в родную усадьбу, провести лето с родителями, мы ожидаем также приезд сестёр и брата из Москвы с детьми. Будем рады видеть вас у нас в гостях, потому как планируем весело проводить время.
В одно мгновенье у Лизаветы Михайловны и Алексея Николаевича случилась  любовь с первого взгляда, первого вздоха, когда вот так неожиданно совершенно случайно встречаются два, казалось бы уже взрослых человека, которые сразу чувствуют родную душу, им не надо ничего говорить друг другу, но нестерпимо хочется тут же говорить, рассказывать и спрашивать, спрашивать, перебивая друг друга не останавливаясь. Этот первый час ужина был пыткою для обоих, поднять глаза друг на друга было решительно невозможно, потому как сразу же все тут же непременно догадались бы, что эти двое захвачены чувством, которое переполняло, рвалось наружу и сами ещё они не поняли, что же это за чувство такое.
Графиня довольно рано ушла к себе в спальню, попросив подать чай для себя в спальню, а для гостьи и сына на веранду, слуги по обыкновению так же удалились, предоставив графу самому ухаживать за гостьей.
И никто и ничто, казалось, не мешало просто быть вдвоём, дышать рядом и говорить, говорить, говорить обо всем на свете. Он рассказывал о своём обучении в Англии, о тамошних обычаях и нравах, восхищался людьми и делился мечтами, что сможет применить знания полученные в родной стране. Она же делилась историями светской жизни, правилами балов и званых ужинов, о семье, сёстрам, брате из Москвы, рассказала и о тоске своей по жизни в родном имении. Они поняли, что оба любят ездить верхом, ощущая скорость и свободу, гулять по лесу или вдоль реки, кататься на лодке, собирать землянику, ему, как и ей, не особенно нравился крикет, зато оба любили ставить сценки и раскладывать пасьянс. Они узнавали друг друга, хотя казалось, что они давно уже знакомы, как будто в какой-то прошлой жизни.
Спать ложились поздно, за полночь. Лизонька никак не могла уснуть на новом месте. От неожиданно нахлынувших, распирающих её душу чувств, и от дальней дороги долго ещё лежала она с открытыми глазами, заснула она уже ближе к рассвету.
Глава 2. Любовь
Как же вольготно летом в имении.
Утром, когда вся семья собирается на завтрак, суета особенно приятна.
Вчера еще приехали сестры с детьми и даже наследник, брат Елизаветы Михайловны Георгий пожаловал с женой и двумя сыновьями, стало сразу шумно, весело и душевно –все в сборе, как в детстве. Можно было не вставать до полудня, лениться и просить Авдотью об угощении на завтрак "как раньше": блинчики с вареньем.
Дуняша, конечно, с ног сбилась, как угодить этому многочисленному клану Важимских, шутка ли, впервые в одно время вся семья в сборе в родовом гнезде.
Бесконечные утренние выезды верхом, званые обеды и ужины, музыкальные вечера, да и просто, по-соседски, заезжал кто-нибудь на чай. Частенько играли в кругу семьи в карты или в слова, бывало ставили сценки.
Маменька и отец очень любили гостей, не важно друзья ли их приезжали проведать или дети друзей наведывались на крикет или к обеду, любому они были рады и встречали радушно, подробно расспрашивая о делах и здоровье, о семье, о детях, да и просто о жизни, всегда просили остаться погостить в имении, гостевых комнат было предостаточно.
Алексей Николаевич приезжал практически каждый день, иногда с маменькой графиней, но чаще один. Ему очень нравилась эта многочисленная, дружная семья. Сестры не оставляли без внимания молодого холостяка, да и с Георгием, его  ровесником, всегда было о чем поговорить, поспорить, обсудить или же договориться об охоте на завтра с утра.
Ни Алексей Николаевич, ни Елизавета Михайловна ничем не выказывали перед окружающими взаимного влечения. Им было нелегко держать все в себе, от одного взгляда друг на друга казалось, что искры летят по сторонам и вот-вот случится пожар.
Елизавета даже, казалось, сдерживала дыхание при встрече. Ей хотелось броситься к Алексею Николаевичу на шею и раствориться от удовольствия в его объятиях, в его ласковых словах ей на ушко, в его искреннем восхищении и любовании ею.
У них сложилась традиция встречаться рано утром верхом и проводить время вместе, пока другие спят, так они могли быть наедине друг с другом и не скрывать эмоции, переполнявшие их.
Солнце встало, но все в усадьбе сладко спят, и Елизавета тихонько выскальзывала из дома, сбивая утреннюю росу подолом платья, бежала в конюшню, брала скакуна и летела на встречу, куда её гнало неосознаваемое ею чувство, желание видеть человека, смотреть в его глаза и ощущать всей душой то, как и он счастлив их встрече.
"Щенячий восторг", иногда даже с легким презрением думала об этом Лизонька.
– У нас стерлядь к обеду, маменька вчера интересовалась будете ли вы сегодня? Вас два дня у нас не было, что-то случилось? — сразу выпалила она вопросы при встрече, почти даже выкрикнула, осаживая коня.
–  Ровным счётом ничего особенного. Пришлось в уездный город наведаться по наследственному делу, обязательно буду, Лизавета Михайловна, соскучился страшно! — Он улыбался как начищенный самовар на приеме, а в руках у него был букет пионов: охапка только что срезанных в графском саду, белых пушистых шапок с невероятным ароматом.
– Я волновалась, без вас и день не так прекрасен и вечер скучен... — ей, конечно, хотелось сказать, что два дня и жизни не было для нее, что почти и не выходила она никуда, сказав своим, что голова болит, а сама в ожидании и нетерпении видеть его изнывала.
Взяв букет из его рук, жадно вдыхая невероятный аромат, одними, блестящими от удовольствия глазами благодарила его за такую красоту.
– Сегодня буду к обеду и до самого позднего гостя пробуду у вас,  чтоб наверстать дни разлуки, гостинцы привёз вам и маменьке вашей и сёстрам, удивлю вас! — залихватски выпалил он и пришпорил коня, приглашая и Елизавету припустить быстрее, дабы кровь разогнать, утро такое чудесное!
– Балуете нас и вниманием, и подарками, — зарделась она, опустила глаза и немного пришпорив скакуна, последовала за ним.
Букет в руках Лизы не позволял в это утро активной прогулки, ехали рядом, говорили-говорили-говорили... говорили о погоде, о жизни, о чувствах, зародившихся в душе каждого, о лошадях, спорили о литературе.
Она возвращалась обычно до завтрака, быстро переодевалась и в отличном настроении, румяная и довольная являлась к столу, жадно сметая блинчики или кашу, любовно приготовленные Авдотьей, старой кухаркой Важимских.
– Опять юбка вся мокрая по подолу, вы б не простудились, Лизавет Михална, — беспокоилась Дуняша, — маменька спрашивала опять вас утром, ох уж будет недовольна, узнай она, где и с кем вы проводите ваши утра.
– Ну что ты, Дуняша, ну не нагнетай, —  хохотала Лизонька, скидывая мокрую юбку на пол, — хорошо-то как, и утро такое чудесное и солнце такое яркое и жизнь такая прекрасная, я переговорю с маменькой, все улажу.
Все лето было наполнено радостью встреч, интересных новых знакомств и приятных вечерних игр. Ходили на реку и рыбу удить, и ножки мочить, и на лодке кататься. Легкость жизни в усадьбе, в окружении природы и естественности, не обремененная сильно, как в Петербурге правилами и обязательствами, дарила и отдых и расслабленность, была наполнена счастьем и каждодневным удовольствием.
– А пойдёмте рыбу удить на вечерней зорьке! —  предложил как-то за ужином Гриша, старший племянник Елизаветы Михайловны.
– Пойдёмте, пойдёмте! — подхватили остальные.
– Чур, я с лодки удить буду! — сразу же выкрикнула Лиза, звякнув чайной чашкой о блюдце.
– Закат сегодня обещает быть очень антуражным, — важно и несколько напыщенно заметил глава семейства, откинулся на стуле, который под ним слегка скрипнул, — Дуняша, покличь Кондрашку, пусть достанет удочки, снасти и червей, да проводит до реки, — распорядился он.
Дом загудел: что надеть, что взять с собой, а какую удочку, а, может, сачок, на червей или на тесто, нужны ли весла, куда складывать улов, пойти по лесу или вдоль реки, брать ли с собой провизию? Спорили, обсуждали, переодевались, искали сачок и наконец выдвинулись к реке, через пол часа прибыв на место.
Дети рассыпались вдоль берега, сестры расстелили покрывало и устроились наблюдать на пригорке угощались ягодами, которые захватили из дома.
Лизонька и Алексей Николаевич на лодке с удочками решили плыть на середину реки, оттуда, они точно знали, будут провожать закат. Им хотелось хоть немного побыть наедине, с пригорка их было хорошо видно, но даже просто говорить друг с другом, когда никто посторонний не слышит, не бояться быть чуточку откровеннее, смелее было для них роскошью.
Солнце ещё ярко светило, хотя его край уже касался деревьев, рыба плескалась в реке, но не торопилась клевать. Лиза азартно следила за поплавком, волновалась, будет ли клёв, тогда как Алексей Николаевич уже наслаждался тем, что она рядом, что они одни и перед его глазами красивый закат, который провожать они будут вместе и может даже удастся держать её руку в своей, ощущая тепло её пальцев и чувствуя взаимное желание не отнимать рук.
Вечернее солнце окрасило небо в нежно-розовый, зефирного цвета облака плыли низко, почти касаясь верхушек деревьев, была удивительная тишина, совершенное безветрие и даже комары куда-то исчезли. И такая это была простая картина: река, лодка, двое и розовый закат, но как будто ничего в жизни и нет прекраснее.
В имение возвращались уже затемно, усталые, счастливые разбрелись по спальням.
Глава 3. Варенье.
С самого утра Дуняша готовиться варить на зиму клубничное варенье. Поистине главное событие июля в усадьбе. Шутка ли, приготовить зараз 30 литров!
С чердака уже достали огромные тазы, начисто их намыли и совсем скоро поставят на огонь.
Лето, хоть и полно забот, все же самое прекрасное время!
Клубники в этом году много, урожай занимает все ведра, тазы и миски, которые были найдены в усадьбе, клубника на кухне, в гостиной и даже в спальне. Щеки, носы и руки ребят, собирающих клубнику, перемазаны соком ягод. Случился клубничный июль.
Жарко, разморило всех домочадцев, в усадьбе тишина, послеобеденный сон и ленивое чтение книг.
Клубника собрана, огонь на плите горит, все готовы: Дуняша в белоснежном переднике велит высыпать клубнику в тазы. Ягоды дают сок и сладкий, тягучий аромат тут же проникает во все уголки дома. Как только появляется сок, добавляют сахар и долго, медленно перемешивают, чтобы он растворился.
Дуняша плавно помешивает варенье деревянной ложкой на длинной ручке. На запах в кухню слетаются осы, хоть окно и затянуто марлей. Уже через полчаса на варенье появляется розовая, воздушная, нежнейшая пенка, которую Дуняша аккуратно снимает на блюдечко. Вот это самое блюдечко –самое желанное угощение для детей в доме. Подождать, пока пенку снимут, потом ещё немного, пока остынет, и вот её уже можно есть. Пенку непременно надо есть с булкой! Мягкой, белой булкой, на которую намазывают клубничную пенку, и запивать надо непременно это угощение холодным молоком.
К вечеру жизнь в усадьбе немного оживает. Жара идёт на убыль, уже можно выйти на улицу, не боясь получить тепловой удар. На веранде накрывают к ужину. Маменька просит сменить белые скатерти, следит, сколько стульев необходимо добавить, указывает, где установить столик для карт, к ужину ждут гостей. Барышни спорят, какое платье надеть и какие цветы нести на веранду.
Дуняша и маменька решают, как подавать окрошку: с кефиром или квасом, будет ли дичь, по такой жаре аппетита нет, поэтому решено обойтись кулебякой. Квас, пирожки с яйцом и луком, уха, кофий, бисквиты и, конечно же, клубничное варенье.
Фелимоныч растапливает шишками самовар, несёт душицу и уточняет, топить ли назавтра баню?
Уже начали съезжаться гости. Вечером будут играть в крикет, у маменьки преферанс. Как начнёт смеркаться, Фелимоныч принесёт на веранду свечи, Дуняша — пледы, маменьке бывает зябко.
Летний вечер в усадьбе наполнен флюидами любви, лёгким ароматом флирта, обаянием барышень и смелостью мужчин. Звуки арфы, смех молодых людей, играющих в крикет, многозначительные взгляды, легкость молодости, намечающиеся романы, такие же сладкие как клубничное варенье.
На веранде было душно, хоть знойный полдень был давно позади. Гости отправились играть в крикет на лужайку, кто-то пошёл отдыхать в тени и созерцать жизнь, маменька ушла проверить,  как дела у Дуняши на кухне с клубничным вареньем.
– Елизавета Мих... Лизонька, вы здесь...
– Ах, Алексей Николаевич, отчего же вы не со всеми?
– Честно говоря, я не особо люблю крикет, к тому же я хотел видеть только вас.
– Сегодня невероятно жарко, да ещё Дуняша удумала варить клубничное варенье,  — Елизавета Михайловна распахнула веер и стала быстро им обмахиваться, вот я и решила немного отдохнуть здесь, в беседке. Здесь, у пруда, хоть чуточку прохладнее.
– Какая же это радость мне–видеть вас, обедать у вас, музицировать с вами, читать вам...
– Вы же знаете, что я тоже жду наших встреч, люблю гулять с вами на реку, говорить с вами о литературе и просто сидеть в саду, — сказала она почти шёпотом, не замечая, как он взял её руку в свою. — Я в мучительном ожидании, с неописанным волнением стою у окна и с самого утра жду вашего приезда, — она почувствовала, как он сжимает её руку в своей ладони, — потому что ничто меня не радует без вашего присутствия.
– Давеча мне снился сон, что мы бежим с вами по песку вдоль реки, босыми ногами, запуская змея, все бежим и бежим... и ваш смех, такой звонкий, чистый до сих пор в моих ушах, это была такая сладкая минута, такой чудесный сон!
– Я рада любой возможности быть возле вас, и наши утренние прогулки люблю и свободу эту люблю, когда нет никого, только мы, — пылко, почти перебивая, сказала Лизавета Михайловна.
Алексей Николаевич достал носовой платок и вытер пот со лба. Сделал несколько шагов от Лизы и обратно. Он стал говорить с жаром, немного торопясь, вновь взяв за руку Лизоньку:
– Ах, как бы я был рад видеть вас каждый день, вдыхать аромат ваших духов, целовать ваши руки, иметь возможность любоваться вами и дарить вам цветы. Можно быть бесконечно счастливым человеком рядом с вами, имея возможность жить для вас, подле вас, балуя вас... и ничего, как будто больше совершенно ничего не нужно в жизни.
– Как будто больше совершенно ничего и не нужно в жизни, — тихо повторила она.
Неожиданно Алексей Николаевич резко одёрнул руки от Елизаветы Михайловны, сделал пару шагов от неё прочь, и они тотчас же услышали:
– Лизонька, дорогая, ну что же ты, я тебя везде ищу, почему ты не идёшь играть в крикет, да и маменька тебя ищет!
Веер у Елизаветы Михайловны выпал из рук и громко ударился о деревянный пол беседки.
– Я тут, в тени, в прохладе, что-то душно для крикета, — совсем как-то тихо ответила она подходившему к беседке мужу, сделавшись тут же немного грустной.
– Алексей Николаевич, Лизонька, пойдёмте к гостям, — дружелюбно позвал муж Елизаветы Михайловны, — уже накрывают стол к чаю под яблонею, скоро подадут бисквиты со свежим клубничным вареньем.

ГЛАВА 2.  Метания.

Нет, нет и нет, решительно не возможно признаться во всем Вадиму, – Лиза металась по комнате, —как же я скажу, что меж нами все кончено? — Она вдруг остановилась и села на диван —но и не сказать ему я не могу,  — совсем обессилев, произнесла она.

Слезы полились из глаз. Она сидела на диване с поникшей головой, ни одного звука в комнате не было слышно, даже мухи куда-то делись. Наконец Алексей Николаевич прервал тишину:

Лиза,  дорогая моя, Лизавета Михайловна, — невыносимо видеть ваши страдания. — Алексей Николаевич стоял в углу комнаты и практически не дышал. Ему было больно видеть страдания Елизаветы, от её слёз у него непроизвольно сжимались зубы —я приму любое ваше решение. Ах, как бы я хотел взять все это на себя, — он сделал несколько шагов к Лизе, но тут же остановился.

Только пожалуйста, не вздумайте говорить с Вадимом, — с вызовом сказала она, —я должна сама говорить с ним. Обещайтесь мне! Будет совсем неправильно, если вы решите встретиться  с ним прежде меня, — Лизавета Михайловна встала с дивана, —а теперь, я хочу остаться одна, мне надо привести в порядок мысли и чувства, не ходите за мной — и она вышла из залы, не проводив гостя.

Ни сегодня, ни завтра, ни через неделю она так и не нашла в себе силы поговорить начистоту с мужем.

Они были женаты всего два года. Любовь у них никогда не была горячая, даже в медовый месяц, но за это время они душевно сблизились и стали родными друг для друга. Любовь между ними была добрая, тихая, полная заботы, внимания и бесконечного сочувствия друг к другу. Почти как брат и сестра, как одно целое. Скорее это была дружба, полная уважения и благодарности друг к другу, во всяком случае именно так воспринимала их с вадимом любовь.
Лизавете очень хотелось, чтобы все как-то само собой разрешилось.Вот бы кто-то мог взять на себя вместо нее этот груз  —просить развод, что бы не испытывать этот стыд, не чувствовать себя виноватой. Иногда ей хотелось, чтобы это муж решил просить развод, а не она, как было бы ей легче! Как было бы легче, если бы не пришлось смотреть в глаза Вадима, не трястись от страха и необходимости объясняться. Она бы с радостью отпустила его к новой возлюбленной, не прося ничего взамен. Или вот случилось что-то и смерть могла быть решением, но это, конечно, совсем гадко. Нет, нет и нет. Она трясла головой, когда такие мысли ее посещали, как будто старалась высыпать из головы эти глупости.

Во мне столько любви, что я не могу любить только одного мужчину, — размышляла Лизонька ночами, —отчего же общество так устроено, что непременно надо делать выбор?

Наутро постель была клубком из постельного белья.  Хорошо, что муж спал в отдельной спальне и ночью она могла быть сама собой и никто не перебивал её путающиеся мысли.
Конечно, можно быть женой одного, а принадлежать душой и сердцем другому, —снова думала  она, но её тонкая душа не могла врать…во всяком случае долго, —все же надо объясниться с Вадимом, — решала она и наконец проваливалась в сон.

Утром решительность таяла вместе с темнотой и уже думала она совсем иначе:
Может скоро все это пройдёт. Как болезнь —  и все снова встанет на места. Страсть утихнет, муж все поймёт, примет как недоразумение или же и не узнает ни о чем. Закончится лето и с ним весь курортный роман, — Лиза изводила себя этими мыслями и днем и ночью.

Лиза любила холодную рассудительность мужа. Всегда собранный Вадим был сильным, ответственным и беззаветно в нее влюбленным, готовым ради своей Лизоньки на что угодно. Она любила его, и то, как он  ухаживал. Он знает, какие цветы она любит, не забывал бронировать ложу в театре и сопровождал ее даже тогда, когда спектакль казался ему скучным. Распоряжался о завтраке для нее, уходя на работу, пока она еще спала. Заказывал у Вольфчека воздушные пирожные, ее любимые, аккурат к утреннему кофе.  Следил, чтобы гардероб у жены был по последней парижской моде, знал ее слабости и был бесконечно к ним снисходителен. Лучшего мужа надо было еще поискать. Она была молода и думала, что это и есть любовь.

Совершенно это невозможно любить кого-то, когда ты венчанная жена.
Приезда мужа в усадьбу в отпуск она опасалась. Ей казалось, что Вадим все сразу поймет по ее глазам, прочтет по движениям и дрожащему голосу. Врать она никогда не умела, да и делать это ей было бы очень не приятно.

Шли дни, неделя, затем другая. Вадим приехал в усадьбу в июле, позволив себе небольшой отпуск на службе. Он был рад провести летние дни в деревне, на природе, в кругу родных Лизаветы, которых полюбил  и всегда наслаждался их обществом.
Вадим прибыл утренним поездом. К завтраку он уже стоял  на крыльце дома.
 Вадим Иванович, как же мы вас заждались. Ну же, проходите, проходите, рады вам, —отец Лизоньки обнимал зятя, искренне целуя его в обе щеки, — вон там, на веранде, Дуняша как раз накрыла, вы аккурат к чаю, мой дорогой.
 Я сам очень рад, что оторвался от дел и приехал к вам выдохнуть столичную суету. я не с пустыми руками. И для вас,и для маменьки подарки привез, но где же моя дорогая Лизонька, неужели еще спит?

В доме стало вдруг шумно и маменька, и Лиза, и Георгий, да и сестры —все спустились в залу и что-то спрашивали у Вадима Ивановича, радовались его приезду, шутили, улыбались и уже строили планы на рыбалку, охоту и крикет. Выспрашивали, как там дела в столице, какие новости, сплетни и наперебой делились здешними, деревенскими радостями.

Дайте вы человеку отдохнуть с дороги, —маменька наконец усадила зятя за стол и приказала Дуняше принести еще прибор, —будем завтракать, а уже потом обсудите остальное.

Огромное семейство шумя стульями устроилось за круглым столом.
Летний завтрак в усадьбе непременно накрывался на веранде. Свежие сливки, клубничные или крыжовниковые ягоды из огорода, Дуняшины сладкие, воздушные булочки. Тут же всегда был дымящийся самовар, чай подавали со смородиновым листом, мятою или лимоном. Пили его блюдца, медленно, дуя на него. Вадим Иванович жмурился от солнца, радовался зелени, бесстыдно занявшей все пространство вокруг усадьбы и с улыбкой довольного жизнью мужчины не мог оторвать глаз от жены. Лизонька была невероятно хороша. Ее глаза блестели, кожа, несмотря на лето и солнце, оставалась белоснежной, а ее руки были такие тонкие и нежные, что Вадиму казались ненастоящими даже. Он смотрел на ее волосы, высоко заколотые по простому и его завораживал один локон на шее, выбившийся из прически. Как давно он ее не видел, как будто не месяц прошел, а целая вечность.
 Что же у вас в планах на сегодня, —поинтересовался Вадим Иванович у Лизы и ее сестер, —пикник, карты, может,  рыбалка? — Он со звоном поставил блюдце на стол и расстегнул пиджак.
Сегодня у нас будет обед, приглашены соседи, будут Мирецкие. Графиня с молодым графом. Муж старой графини умер, и сын сейчас здесь, хлопочет по наследственным делам.  Публика весьма интересная, тебе понравится, —Лиза выпалила все это, не глядя на мужа.
Жарко то как, может, прогуляемся к реке после обеда?  — он посмотрел ей в глаза —вдвоем? — Я немного отдохну с дороги, переменю платье.  Соскучился по тебе.
Да, конечно, — Лиза встала из-за стола, —пойду распоряжусь насчет вечера, хорошо, маменька?
Это подождет, ответила ей мама, —посиди с мужем, не виделись же давно!

За столом звенели блюдца, передавали друг другу тарелочки с пышками, ягодами и оладьями. Шутили друг над другом, радовались приезду Вадима, спешили поделиться с ним важным и интересным.

После завтрака женщины захлопотали по хозяйству, шумно обсуждая планы на вечер и разошлись, кто куда. Мужчины же задымили сигары на веранде, раз уж не было дам, и попросили подавать кофе. Им не терпелось обсудить новости и поделиться мнениями. Тесть души не чаял в зяте и не скрывал удовольствия от его приезда. Теперь будет с кем и выкурить трубочку, и поговорить о важном.

После приезда Вадима жизнь как будто потекла в том же русле, что и до этого. Разве только Елизавета перестала одна выезжать верхом рано утром и много времени теперь проводила подле мужа. Они любили прокатиться на лошадях или, обыкновенно, гуляли к реке вдвоем, спасаясь от яркого солнца в тени небольшого леса, который простирался к ней почти от самой усадьбы. Беседовали, говорили о доме, о предстоящем сезоне, строили планы, куда поехать к морю: в Гурзуф или все же на Лазурный берег. Вадим бесконечно шутил, был обаятелен, говорил о любви к Лизе, держал ее за руку, любовался ей. Лиза же вдруг вновь окунулась в его заботливую любовь, которую невозможно оставить без ответа и чувствовала себя мухой, у которой тонут лапки в клубничном  варенье. Она наслаждалась обществом блестящего мужа и, казалось, забывала о своей болезни.

Уже вторую неделю они виделись с Алексеем только на людях, в обществе, при свидетелях.  Алексей обыкновенно заезжал в усадьбу один, иногда случался только разговор с маменькой или сестрами и ему приходилось уехать, так и не повидав Лизу. Все семейство любило его, особенно Георгий, который радовался приезду Алексея, дабы условиться о рыбалке.

Ах, это вы, Алексей… Николаевич, - вспыхнула от неожиданной встречи Лиза, выйдя однажды  в залу.
Лиза, дорогая, а вот и ты, - громко обрадовался ей муж, Алексей Николаевич с Георгием на рыбалку собрались, может и мы составим им компанию?
Не знаю даже, захочет ли Елизавета Михайловна с нами на раннюю зорьку, - торопясь ответить за нее выпалил Алексей Николаевич, прямо смотря в глаза Лизаветы.

Лиза прошла к дивану, медленно села. На колени ей тут же прыгнула кошка Маруся. Елизавета Михайловна увлеклась кошкой, не желая поднимать глаз на кого бы то ни было. Георгий принялся расписывать удовольствия ранней рыбалки, размахивая руками и кружа по комнате уговаривал тетушку составить мужчинам компанию.

Пожалуй, без меня, - тихо произнесла Лиза, продолжая гладить кошку и не поднимая ни на кого глаз, - я что-то не горю желанием, а ты, Вадим, если хочешь, езжай без меня.

Она быстро вскинула глаза на Алексея, облизав губы. Спустила кошку с колен на пол и встав так, чтобы ее лица не видел муж, с тоской еще раз взглянула на него. Она была бледна и казалось вот-вот упадет в обморок.

Ты хорошо себя чувствуешь, дорогая? - обеспокоенно спросил Вадим.
Да, - Лиза спешно вышла из залы.

Алексей Николаевич замер и не знал, как продолжить разговор. Он, чуть помедлив, вышел вслед за Лизой.

 Какие-то они сегодня странные, - отметил Георгий, удивившись сумбурной сцене, - я мечтаю опробовать новую удочку, которую ты мне привез, Вадим, поедем же хоть ты с нами, будет отлично!

Вадим был немного растерян поведением Лизы и не понимал, пойти ли ему за ней или остаться с Георгием.

Вадим чувствовал некоторую перемену в настроении жены. Была она и бесконечно мила с ним, весела и заботлива, а то вдруг становилась грустной и весь день проводила у себя в комнате, сказавшись больною. Он и раньше видел, что мужчины восторженно смотрят на его жену, желают говорить или танцевать с нею, но Лиза всегда была очень спокойною к ухаживаниям, принимала их как должное, но не увлекалась ими. Вадим Иванович никогда не выговаривал жене, если и ревновал, то так, что никто этого не мог понять, и Лиза была ему молчаливо за это благодарна.

Жить в таком напряжении, когда утром все, что хотелось Елизавете —это видеть Алексея, говорить с ним, ощущать его руки, смотреть ему в глаза, желать его поцелуев,  а необходимо было сдерживать эту страсть, терзавшую ее душу, говорить с мужем, как будто ничего не происходит, улыбаться ему, позволять ласкать себя. Все это доставляло ей душевные муки, она испытывала стыд. Ее терзало это притворство, ей виделось, что все уже всё понимают, и ей было невыносимо думать, что таким своим поведением она оскорбляет Вадима. Ее муж, кристальной души и честности человек, не заслуживал такого к себе отношения.

Каждая, теперь уже короткая,  встреча с Алексеем Николаевичем виделась ей глотком свежего воздуха. Как будто наевшись варенья и заскучав от его приторности, со всей жаждой молодости Лиза нуждалась в чувственной страсти с Алексеем. Их расставания теперь казались  Лизе словно отрывание живого сердца от тела. Боль такая, будто внутри всё разорвано на куски, и кажется, что уже невозможно собрать себя заново. Время останавливалось для нее, воздух становился тяжёлым, а каждый вдох отдавался эхом в пустоте, оставленной ушедшим Алексеем. Лизавета чувствовала  утрату части себя. Ей оставались лишь сладкие воспоминания и тень от ярких чувств.
Лиза отчетливо понимала, что надо говорит с мужем, но никак не решалась.

Однажды, услышав часть разговора старой графини Мирецкой с маменькой, Лиза устыдилась. Графиня была резка и говорила о неподобающем поведении Елизаветы Михайловны, тогда как мама Лизы лепетала что-то в оправдание. Лиза осознала, что ничто явное уже не тайное и ей было страшно, как может быть все это неприятно и для родителей, и для мужа. После этого, услышанного невзначай разговора, она и смотреть не могла маменьке в глаза.

Только через две недели  после приезда мужа, в тот вечер, когда Вадим Иванович застал их с Алексеем разговор в беседке, Лизавета Михайловна решилась на откровенный разговор. Она сидела в спальне перед зеркалом, Вадим зашел к ней пожелать спокойной ночи. Лиза расчесывала свои каштановые длинные волосы, муж не отрывал взгляда от расчески, скользящей по волосам.
Вадим, мне необходимо тебе сказать это, — она мельком перевела взгляд со своего отображения в зеркале на мужа, отложила расческу — меня очень мучает мое чувство к графу Мирецкому, я сама уже не своя.
Лизонька, дорогая, ну что ты говоришь, — Вадим встал со стула, подошел к жене и глядя ей прямо в глаза, взял ее за руки и медленно поцеловал, — какая ледяная рука, что с тобой, ты не больна?
Нет, Вадим, сядь, пожалуйста, это все серьезно. Я влюблена.

Лиза вскинула руки и закрыла ими  глаза. Ей было невыносимо смотреть на мужа, она заплакала, говорить она, казалось, была не в силах.
Я люблю его и прошу у тебя развод, — она отняла руки от лица и посмотрела на мужа.
Лиза, как же это? Этого не может быть… Мы же повязаны с тобой на веки вечные, ты жена моя, – Вадим Иванович в недоумении отнял руки от жены.
Вадим, Вадим! Я не знаю, я сама не своя, не понимаю… ну вот, говорю тебе как уж есть, я влюблена в него, Алексей Николаевич не виноват, это все я, все я, я одна виновата,  — и Лиза вновь уронила лицо в ладони.
Мы с тобою, родная моя, душа в душу, как одно целое, — Вадим Иванович вытер платком выступивший на лбу пот, — мы муж и жена с тобою  перед Богом и людьми, и детей хотели, и дом я купил новый для нашей семьи, а что ж родители то наши, они то как, — он не находил больше слов, ходил по комнате туда-сюда, не зная что еще сказать.

Лиза плакала. Ей нечего было сказать.

А Гурзуф?! Там же соберется все наше общество, нас ждут, как же мы поедем, если ты говоришь мне об этом? — Вадим недоумевал.

Все это свалилось на него неожиданно, он не мог понять да и простить себе, что и думать не мог, не догадывался даже, что жена его, его Лизонька, его любовь, могла вот так вдруг заболеть какой-то совершенно посторонней любовью. Да и как! До такой степени, что она вот сейчас просит у него развод. Немыслимо.
Единственное, что он совершенно четко сейчас осознавал, что ему непременно надо спасать. Спасать брак. Любовь. Лизу.

Успокойся, моя дорогая, это все нервное напряжение. Тебе надо отдохнуть, выспаться, на утро все непременно пройдет. Ты забудешь это как сон, моя милая. Я люблю тебя, моя родная. Невозможно вот так вот одною минутою, сейчас зачеркнуть все. И отца, и маменьку, сестер твоих и нашу жизнь в обществе. О тебе же будут говорить. Даже думать больно, как все это возможно пережить.

Лиза рыдала, не отнимая лица от рук. Она не хотела думать, чего ей может стоить такое решение. Семья, друзья да и чужие не поймут. Где после этого жить? Да и как жить, если вся ее жизнь — это бесконечная круговерть в обществе. В обществе, где все знают и уважают и ее, и мужа, и отца. В обществе, где не приняты разводы, где любое изменение влечет за собой бесконечное обсуждение в гостиных шепотом, который слышно за границей, где-нибудь в Монте-Карло.

Муж поцеловал ее в самую макушку.

Спокойной ночи, родная моя, — сказал Вадим и закрыл дверь в ее спальню.

Утром Вадим объявил домочадцам, что уезжает и Лизавета Михайловна едет с ним в Петербург.
Каникулы закончились.

Глава 3. Выбор

Душенька ты уже встала? — Вадим вышел на террасу, жмурясь от яркого солнца. Он был свеж и весел.
Я уже давно не сплю. Ты будешь завтракать сейчас или после прогулки? — она сдула опавшие на стол лепестки цветов.
Пожалуй после, уже становится жарко, не хочу, чтобы тебя утомила прогулка. Ты готова, можем идти?
Дуняша, — позвала Лиза, — шляпку, пожалуйста, и зонтик, — улыбка сошла с ее лица.

Вадим и Лиза  сняли дачу в Гурзуфе, чуть на взгорье у самого моря и уже почти месяц отдыхали. Второе лето они проводили здесь, как и многие их друзья. Лизе нравился климат, природа и тишина городка.

Они шли вдоль моря. На набережной они то и дело здоровались с другими праздно гуляющими. Останавливались, встречая знакомых, и обсуждали планы на вечер: ужин, театр, преферанс, обычные курортные разговоры. Случалось услышать новую сплетню, что будоражило впечатлительную Лизу. При обсуждении пикантных новостей она краснела, но не могла скрыть любопытства. И, хотя Вадим очень не любил такие истории, все же не мог не протестовать открыто против подробностей.
Вадим был счастлив проводить время рядом с женой. Кризис, как ему виделось,  миновал. Лиза была, как прежде, спокойна, радостна, и казалось, она и думать забыла о случившемся в усадьбе. Правда, Вадим и не пытался узнать, что у Лизы на душе.
Сама Лиза надеялась, что то было мимолетной случайностью. Она прилагала все усилия быть достойной женой.

Какие они милые, – сказала Лиза, увидев влюбленную парочку на пляже. Мужчина, подвернув брюки, и женщина, слегка  приподняв руками юбку, босиком убегали от накатывающих на берег волн.
Милые, –  подтвердил Вадим, – но сегодня штормит, не стоит близко подходить к морю, – добавил он немного обеспокоенно.
Они же чуть-чуть, – спорила Лиза. – Здорово было бы, устроить пикник на пляже, прямо на песке! Смотреть на закат,  петь песни, когда стемнеет. Может позовем кого-нибудь и устроим, а?
Не думаю, что это хорошая идея. Предлагаю как-нибудь посмотреть с набережной, а поужинать у Селиванова. Расстегаи у него прекрасные, и шампанское отменное. И стерлядь, как ты любишь.
Пожалуй, ты прав, Вадим, – тихо ответила Лиза, – пойдем уже назад, к дому, совсем жарко что-то.

Вернувшись на дачу, Вадим ушел завтракать в столовую, а Лиза попросила Дуняшу подать ей кофе на террасу. Во второй половине дня Вадим и Лиза были приглашены  на вечерний чай в “Мераба”. Вадим попросил жену надеть нежно- персиковое платье, его подарок.

Ваш кофе, барышня, - Дуняша поставила на столик кофейник, чашку и креманку с вареньем.

С террасы Лиза смотрела, как искрится море. Как вздымаются статные кипарисы. Одинокое облако зависло над горой. Лиза вдыхала запах кофе и сладкий аромат увядающих в вазе пионов. Цикады трещали. Лиза опустилась в кресло, скинула туфли и ощутила ступнями горячую землю. Она пила кофе и немного мурчала себе под нос. Безделье, вот что она ощущала сейчас. Нет ни серости Петербурга, ни хлопот столичной жизни. Есть только она и лепестки цветов, как кружевная салфетка на столе. Лиза зачерпнула ложечкой из креманки: “Клубничное!” - удивилась Лиза, наверное Дуняша привезла с собой из усадьбы родителей.

Никто из супругов не вспоминал о тяжелом разговоре в усадьбе. Вадим Иванович ни словом, ни намеком не упрекнул жену в  ее признании. По возвращении в Петербург Лизу захватили хлопоты по подготовке к поездке на море. Вадим же  направил на жену весь пыл своей души. Он осознал, как сильно любит ее. Как не хотел бы ее потерять. Он понимал, что осуждение общества, слухи и пересуды — испытание как для неё, так и для него.


С террасы “Мераба” открывался прекрасный вид на гору. Карецкие любили здесь встречаться с друзьями, смотреть вдаль, спорить на что все же похожа гора Аю-Даг. Гору называли Медведь. Как будто большой медведь, подогнув задние лапы и немного выгнув спину, лежал на животе и смотрел на море. Зеленая гора на фоне голубого неба, ватные облака. И кофе, что варили прямо на террасе на виду у посетителей. Здесь приятно смаковать горячий кофе в тени. Жмуриться на зеленое море, солнечную дорожку и слушать шуршание волн. Любоваться виноградной лозой, спускающей свои руки с крыши. Ощущать, как расслабляются и опускаются плечи, наваливается приятная тяжесть от жары, лени и гармонии момента.
Место, конечно, было многолюдное и шумное, но за вид Лиза любила это кафе. Играла живая музыка, великолепные голоса пели курортные мелодии и романсы, душевные, полные тоски по любви. Конечно, были в репертуаре и песни о запретной любви, о курортных романах, разбившихся о волны черного моря.

Их друзья Мари и Серж уже сидели за столиком. На столах как обычно стояли вазочки с кустовыми розами, белоснежные скатерти чуть колыхались от ветра со стороны моря.

Мы заказали «Мускат белый Красного камня», – сказала Мари, когда Вадим и Лиза закончили с приветствиями.

Тут же за их спинами возник официант и разлил вино по бокалам.

Уже готовы сделать заказ — уточнил он, — или мне подойти позже?
Дайте нам еще немного времени, – попросил Серж.
Пирожное будешь, душа моя? А чай с медом? – Вадим пытался угадать желания жены.

Лиза читала меню. Сегодня с нею было что-то не так. За время, что они здесь, схлынула новизна ощущений, наладилось ежедневное расписание и курортная жизнь потекла размеренно и предсказуемо. Она поначалу радовалась своей беспечной жизни, но с недавних пор ощущала, что хочет чего-то особенного, то ли яркого, то ли душевного. Чего именно она и сама не понимала. Как будто она была ребенком и точно знала, что цель — стать взрослой. Она из ребенка превратилась в девушку, цель у которой была — прилежно учиться, слушаться родителей. Она взрослела, училась и шла к цели. Важной, какой-то значительной цели. И вот, став молодой женщиной, вышла замуж. Она выбрала в спутники жизни лучшего мужчину, получилось, что цель достигнута. Так!  Надо выбрать пирожное.

Пожалуй, не хочу сладкого. Только бокал  вина, — Лиза сама удивилась.
Сегодня Аю-Даг великолепен, не правда ли? — Мари хотела растормошить заскучавшую вдруг подругу.
Как и всегда, — Лиза не видела, чтоб Медведь был особенно хорош сегодня, но спорить не хотела. – Штормит, – добавила она, – ветер усиливается.
Вино великолепное,  — Лиза, ты еще не попробовала?

Разговор потек по обычному руслу. Лиза говорила и отвечала про погоду, общих знакомых (кто и с кем приехал), куда съездить и что посмотреть. У кого нынче званый ужин, кто принимает, а кто не приехал в этот год. Она говорила нужные слова, а сама все вглядывалась в Медведя, вдруг он что подскажет.


На пляже ветер сносил шляпки и задирал юбки. То и  дело моросило. Скука поселилась  в танцевальных гостинных. Лизавета Михайловна вот уже который день пыталась развлечь себя то вышивкой, то чтением, то короткими прогулками. Бутоны свесили лепестки к земле, дорожки чавкали. Линия перехода неба в море скрылась. Ровная молочная пелена накрыла Гурзуф. Вадим был рад такой погоде и ушел в работу — он горел научными трудами. Лиза старалась его не отвлекать, чтобы он не вздумал ее развлекать. Она пыталась найти внутри себя огонь. Огонь, который раньше топил ее сердце, жизнь, а сейчас погас. Она никак не понимала, какой ветер его задул и где взять дрова, чтобы он снова, снова, черт побери, давал ей радость жизни.  Настроение Лизы завяло, как и букет на столике террасы. Тоска.

Душенька, — восторженно позвал Вадим Лизу, — пришла новая шляпка для тебя, как ты ты хотела — с лавандой.

Внизу только что зазвенел звонок и Лиза слышала, как Дуняша и Вадим принимали посыльного. Надо спуститься, оказать мужу радость. Новая шляпка. Боже мой, да зачем мне новая шляпка, – почти гневливо подумала Лиза.

Какая прелесть, — Лиза крутила шляпку в руках. – Спасибо тебе, ты так внимателен! Я, пожалуй, пройдусь, пока не моросит.
Я хотел дописать статью
Да, да, ты работай, я пройдусь, не беспокойся, я ненадолго.

Лиза выпорхнула из дома. Ей как будто было душно. Хотелось, безумно хотелось чего-то. Танцев? Бури? Плакать? Она шла и полностью погрузилась в саму себя, удивляясь как все внутри нее скованно. Душа спала, она тормошила ее: где же ты, ты нужна мне! Хочется жить и мечтать и гореть и быть любимой, любить. Да, да, хочется любить! И красоваться в новой шляпке, любоваться платьем. Отражаться во влюбленных глазах мужчины, искриться и желать его ласк, поцелуев. Муж — сама себе подсказывала Лиза, и тут же ее сердце и душу накрывало молочной пеленой: вязкой, теплой, южной, тонкой. Духота давила.

Лиза, дорогая!

Лизавета подняла глаза, перед ней стояла Мари. Вся в белом, радостная, румяная, с цветами в руках. Она сияла. Была мягкой, излучающей нежность. Ах, Боже мой, верно — она беременна, осенило вдруг Лизу.

Вышла развеяться, пока Вадим работает, не хочешь ли пойти выпить чего-нибудь со мной в “Мераба”?
Отличная идея, — ответила Мари, взяв под руку подругу, — какая чудная новая шляпка, тебе очень идет.
Спасибо, ты всегда очень внимательна.

Кафе “Мераба” встретил их белоснежными, бездыханными скатертями. С пляжа дымка проникла и сюда. Казалось, что они вошли в туман. Зал был полон людей, но дымка немного скрывала их друг от друга.

Ты вино будешь? — спросила Мари, — я, пожалуй, чай с Павловой. Вчера выяснилось, вина мне больше нельзя, — лукаво произнесла Мари.
Ах, ты беременна! — понизив голос, изумилась Лиза, — как же это здорово, поздравляю! Я буду кофе и возьму пахлаву, уж больна она здесь медовая.
Может, вам с Вадимом тоже подумать о детях? —  прищурилась Мари.
Это было бы здорово.

Они сделали заказ. Дети — это, наверное и есть любовь в браке. Коли уж к мужу любовь притихла, то, возможно, дети могли бы пробудить в ней радость и жажду жизни. Она могла бы дарить ребенку любовь и нежность и не думать, в конце концов, о том, куда делся огонь ее души.

Официант принес заказ, поправил цветы в вазе. Галантно снял с подноса кофейник, пахлаву и пирожное.

Приятного аппетита, дамы. Не желаете еще чего-нибудь? У нас для вас есть превосходное вино, — он не сводил с Лизы глаз.
Идите же, — расхохоталась Мари, — идите. Мы не будем вино, спасибо. Ах, твоя шляпка свела с ума официанта, — добавила она, когда официант отошел.
Смотри-ка, Мирецкие, — понизив голос, сказала Мари. — Ты знакома? Я думала, они в своем имении. Интересно, маман не подобрала еще невесту сыну?
Кто? — чашка кофе, чуть не выскользнув из рук Лизы, звонко стукнула о блюдце. — Знакома. Их имение недалеко от родительского. Какая же я неловкая и кофе разлила. Хорошо, что не на платье, — Лиза смотрела на подругу большими, как будто испуганными глазами.
Пустяк, дорогуша, сейчас официант все исправит, - Мари расхохоталась.

Алексей здесь, ах, Боже мой, зачем же? Как же теперь? Вадим уже знает? На Лизу накатило волнение.

Ты бледна, может, все же тебе вина? — не унималась Мари.
Нет, нет, мне пора. Не надо ни вина, ни официанта. Я пойду. Потом встретимся, поговорим.

Лиза вышла из кафе, забыв расплатиться. Она боялась, что ее увидит Алексей. Она шла быстро, почти бегом, несколько минут. Запыхавшись, вдруг очнулась и увидела, что вышла к пляжу. “Куда я иду? Мне же надо домой!” - Лиза остановилась. Она вдруг осознала, что наконец-то, впервые за несколько дней видит море и  небо, которые перестали быть одной молочной пеленой. Теперь уже отчетливо было видно — вверху небо, белое от облаков. Внизу море. Тихое, обездвиженное - серое. Но уже потянуло еле уловимым движением ветра. Ну вот, скоро и солнце выйдет, подумала она. Ожидание солнца родило улыбку на ее лице.

Дома она обнаружила приглашение на завтра к ужину. Лиза светилась. Вадим вышел из кабинета и застал ее, любующейся на себя в зеркало. Новая шляпка, все же определенно поднимает женщинам настроение, подумал он. Он не очень хотел назавтра в гости. Но надо идти. Будут танцы. Лиза развеется, а то зачахла из-за смурной погоды.

Алексей здесь. Я увижу его. Радовалась сейчас Лиза, красуясь перед зеркалом. Какая чудесная эта шляпка, надо выбрать платье, завтра я буду неотразима. Да, да, да! И буду танцевать. Чудесно!

Солнце вышло, ты видел? —радостно сказала Лиза, заметив мужа. — Скоро, я думаю, и гулять к пляжу можно пойти.
Пожалуй, — улыбнулся в ответ Вадим. – Допишу главу и потом побуду с тобой.
Не торопись.

Она перешла на террасу. Цветы на клумбах  уже тянули бутоны вверх, на лепестках высохли капли. Лужица еще была на столике, но сверкала отражающимся в ней солнечными лучами. Небо уже было голубым. Пелена распалась на кусочки. Пышные кусочки — облака. Лизе отчего-то стало легко и весело. Душа наполнилась радостью. Как же солнце меняет настроение. С солнцем в ее душе проснулось счастье. “Надо сказать Дуняше заменить букет в вазе” - подумала она.
Она поняла, что счастье было от предвкушения. От предвкушения вновь появившихся  тепла, солнца, воспрявших цветов. Счастье от встречи. Ее сердце билось. Она не могла уже ни о чем думать. Только о том, что будет встреча. Она будет отражаться в его глазах. Он будет смотреть на нее. Он прикоснется к ее руке, и они будут танцевать. И говорить или молчать.
Муж тоже будет там. И это будет некрасиво. Быть с мужем и танцевать с Алексеем. И старая графиня Мирецкая будет смотреть, поджав губы. А Мари догадается. Конечно, она все поймет, как только увидит их вместе. И будут эти любопытные взгляды, полуулыбки, разговоры с закатыванием глаз.
Пусть! Пусть! Пусть! Кричала она про себя на свои мысли и вдруг топнула ногой! Пусть!
Платье, ах!

Дуняша, — позвала она, — мне надо платье! Самое  красивое платье! И никаких шляп! Мне надо живые цветы в волосах. И духи.

Лиза не спала всю ночь. К ней вернулось летнее тяжелое метание между должна и хочу. Она точно знала, что от этого ужина, где, скорей всего, будут и Мирецкие, она не откажется ни за что. Как все будет? Пригласит ли он ее танцевать? Что она ему скажет? Ведь ни попрощались они тогда, ни записки, ни письма она не отослала.  А Вадим? А вдруг скандал? Ну, положим, скандал он не устроит, но и пойти танцевать с Алексеем — вызов. Ах, может и вовсе не идти? Сказаться больною.

Ты готова, душа моя? — Вадим уже полчаса ждал Лизу. Ждал их и таксист.
Почти, — крикнула Лиза, — иду!

Она спустилась по лестнице к мужу. Он ахнул. Нежный румянец, распущенные волосы, слегка прихваченные лентой и украшенные мелкими цветами. От нее пахло жасмином. Сиреневое платье, веер в руках. Длинные ресницы, блеск в глазах и розовые губы.

Подобна свежей розе, моя милая, — он подал ей руку и они вышли из дома.

В Гурзуфе отдыхающие очень любили вот так, по простому, без церемоний, устраивать ужины в саду. Столы ставили и накрывали меж деревьев. Сразу из зала для танцев, через распахнутые настежь двери — выход в сад. Лиза такие вечера напоминали о родительской усадьбе. Скатерти, хрусталь, цветы на столах, танцы, смех и аромат южного вечера — настроение любви, кокетства, беззаботности, радости.
Мирецких за ужином не было. Лиза сникла. Отвечала мужу невпопад и все время оглядывалась на дверь. Ждала.
Алексей явился к десерту, без матери. Лиза увидела его, казалось, спиной.

Вадим ушел с другими мужчинами в кабинет. В танцах наступил небольшой перерыв, да он и не переживал никогда, если его жена танцевала с другими. Лиза внешне замерла, как только почувствовала, что Алексей здесь. Сердце стучало так, что она не могла поддерживать разговор, не понимала, куда ей смотреть, куда деть руки, улыбаться или подойти все же поздороваться. Здравый смысл подсказывал, что не надо начинать то, что было закончено. Душа же рвалась к мужчине, которого, как она уже точно знала, любит всем сердцем. Можно ли любить, если ты уже замужем. Можно ли изменить что-то после того, как сделал выбор. Можно ли делать выбор вновь, если и он может оказаться со временем не верным. Может, это временная слабость. Может ли общество простить женщине изменить выбор. Сколько же вопросов “можно” в голове у молодой девушки.

Ах, вот ты где, Лиза, видела молодого Мирецкого? — Мари появилась из ниоткуда и прервала мысли Лизы, — пойдем поздороваемся. Старая графиня, оказывается, вернулась в усадьбу вчера.

Не дожидаясь ответа, Мари потянула подругу за руку, Он тебе непременно понравится: весьма галантный и образован. Ты знала, что он учился в Европе? Мари еще что-то говорила, но Лиза не слышала. Её глаза уже встретились с глазами Алексея. Мари через всю танцевальную залу тянула Лизу к нему. Оба они, и Алексей, и Лиза, чувствовали испуг друг друга, видели в глазах любовь и жажду встречи. Было столько вопросов и они понимали, что ни тот, ни другой не задаст их. Хотелось столько всего рассказать, спросить, поделиться. Броситься бы тут же в объятия друг друга, чтоб разом исчезли все: люди, этот дом, столы и скатерти, море, кипарисы и Гурзуф, хрусталь, шляпки и музыка. И Вадим.
Какое это было бы счастье, ничего никому не объяснять, просто по мановению волшебной палочки остаться вдвоем.

Алексей Николаевич, — защебетала Мари, как только они наконец добрались до него, — как же мы рады вас видеть, Гурзуф, конечно собрал все общество. Вы сегодня без матери, как она? Танцуете? Вы пропустили ужин, но ничего, вот-вот подадут десерт. Погода как раз наладилась, были уже на пляже? Вы же знакомы с Елизаветой Михайловной, я ей уже второй день говорю о вас.

Казалось, вопросам Мари не будет конца. Алексей и не пытался отвечать. Он смотрел на Лизу и молчал. Мари же, не замечая, что никто не поддерживает с ней разговор, продолжала:

Они с мужем здесь еще неделю. Вы же знакомы с Вадимом Ивановичем? Они потом на Лазурный берег уедут. И здоровье поправить, да и просто набраться тепла для зимы в Петербурге. Я вот не могу танцевать, очень душно. Не в моем положении, — Мари слегка смутилась и замолчала.
Могу я пригласить вас танцевать? — спросил Алексей у Лизы.
С удовольствием, — Лиза распахнула веер, слегка покраснев.

Они не проронили ни слова, только их глаза и души говорили:

Я так скучал. Я думал, что потерял тебя, Лиза.
Я не могу без тебя, Алексей!
Ты моя. Я люблю тебя.
Я не свободна, это так мучает меня.
Давай сбежим, в жизни важно только то, что мы любим друг друга и мы должны быть вместе. Ты будешь моей женой.
Разве это возможно…

Алексей тихонько сжал Лизу за талию, когда музыка и танец вот-вот должны были закончиться. Он притянул ее ближе к себе и сказал на ухо:

Я не отдам тебя никому. 

Алексей увлек ее к выходу. Никто не обратил на них внимания. Они вышли из дома. Алексей оглянулся в поисках машины. К ним подъехал роскошный автомобиль, и они оба сели на заднее сидение.

На пристань, пожалуйста, — сказал он шоферу. — Успеем на вечерний теплоход, — тихо произнес Алексей, глядя в глаза Лизы.

Лиза оглянулась на дом, как только автомобиль тихо тронулся с места. В окне кабинета на первом этаже она увидела Вадима. Он стоял, вытянувшись, застыв с сигарой в руке. Он смотрел на Лизу. Лиза смотрела на него. Ей было невыносимо стыдно. Её муж не заслужил такой сцены. Душевных сил у нее осталось только прошептать:

Прости.