Писательский марафон, задание 3

Вера презирала бывшего мужа. Он забрал их сына к себе и ломал его. Это была главная претензия Веры к отцу ребенка.
Как можно, думала она, заставлять своего ребенка делать то, что ему не хочется? Неужели непонятно, что ребенку нужна любовь, нужно принятие, нужна поддержка, а  не давление, директивы и хула?

В тот вечер она засиделась за составлением древа своего рода. Много историй всплывало прямо под её руками, пока она открывала ответы из архива Москвы, пока записывала, перечеркивала и снова записывала все новую и новую информацию о своих предках.

Вот история о раскулачивании: безликая опись про двух коров, одного бычка, десяток кур, семь пудов муки ржаной… Арестован за сопротивление. При нем жена и 7 детей. Его расстрелять, остальных сослать за Урал.

Вера захлебывается слезами, волосы шевелятся на голове. Её прапрадед, прапрабабушка, среди детей её прабабушка… Как живые здесь и сейчас они стоят с ней рядом.
— Не бойся, мы прожили все это за тебя. А ты живи теперь хорошо. Мы тебя для этого родили всем родом.

И Вера сквозь слезы записывает еще и еще.
Вот история о ссылке в Кемерово, потому что семья священника — это не по-коммунистически. Сослать с семьей. Дом и землю конфисковать.
Тоже стоит перед ней семейство: 10 человек детей.
— Не бойся, Вера, родная наша. Мы отбыли за тебя. Тебе это все не нужно. Живи счастливо, беззаботно. Мы для этого тебя всем родом родили.

Плачет. Пишет еще.
Вот пробел. Нет известий: не похоронка, а пропал без вести. И легенда в семье, что жив остался, да не нашел своих. Так и пропал второй раз словно.
— Не переживай неизвестности, любимая Верочка, мы ее за тебя прожили. Живи счастливо, ласково, тепло.

Река слез, руки не слушаются почти. Но ищет, читает, думает. Нет информации и все тут. Кто такой? Имя есть, а данных нет. Отыскался бы, какое счастье было б.

Вера думает: как бы получше расположить их всех. Столько способов: кто книгу делает, кто прямо на обоях пишет по горизонтали. Целыми рулонами у некоторых получается.
Устала. Так давно все это тянется. А ответов пока нет.

Так и уснула зареванная, неудовлетворенная поиском, огорченная еще и думами о бывшем муже.
И видит Вера сон.

Как спускается к ней сияющий ослепительным белым светом исполинских размеров ангел. Гладит её по голове и говорит все те же слова, что были от предков:  «Не бойся, Вера, все они прожили за тебя все горести. Тебе теперь жить и радоваться следует. Живи. Радуйся. Благословляю тя.»

Дрожит Вера от радости. И видит, что за спиной у ангела распахнуты крылья еще больше, чем он сам в несколько раз. А на крыльях этих, на каждом перышке, сидят и радуются ее предки. Даже те, кого найти она не может, тоже там. И так им уютно и хорошо на перьях ангельских сидеть, что поют они песню.
Да такая та песня ласковая, да такая ладная. И заходит её звук в самое сердце.
И поется в песне о ней, о Вере.

Ты, Вера, напоила своего сына любовью божественной материнской. Да напитала его, аки деревце питается соками земными да ручейками.
Да выпустила в мир.
Чтобы пообстучался он, пообтесался, познал грозы мирской.
А вместо батогов да плетки досталось ему житье с отцом его родным.
Тот и ломал его, и стращал.
 Да только волю никак не сломить: это то единственное, что есть у человека да никем изъято быть не может.
Так что, Вера, благословлен твой сыночек что с твоей стороны, что с отцовской.
Взращен во любви да ладу, ему только и предназначенными.
Пусть живет радостно и легко: все горести-трудности мы за него уже прожили.

И распахнул ангел крылья еще шире. И вот уже и Вера на одном и перышек сидит. А под ней земли проплывают неведомые, и радость неимоверная в груди теснится.

Проснулась Вера. Ни следа от презрения к мужу и не осталось. Благодарность только. И радость за сына: теперь он жить может легко и весело.
А древо свое она в форме крыльев и сделает. Так ведь и есть же: наш род — наши крылья. И здесь, на земле, и там, на небе. Аминь.