Философское

Лениво шурша, смирные волны облизывали пеной прибрежные камни, воротясь обратно в море за порцией пены, пузырясь, накатывали, ласково ворошили, облизывали камни вновь.
Было начало осени, вечер, но солнце еще не село, а было на таком месте, когда становится отчего-то грустно, неизъяснимо грустно и волнующе одновременно. Близко поставленные, почти у кромки воды, стояли два пластиковых кресла, между них пластиковый же столик, на нем две кружки чаю и зелёный термос.
В креслах сидят двое, двое мужчин в возрасте за пятьдесят.
— Скажите, почему в какой-то момент в жизни становится обыденно всё вокруг и как-то тоскливо, может, оттого, что всё лучшее уже безвозвратно позади, как это солнце, что скоро сядет за горизонт? — спросил один из них.
Второй ответил не сразу, он смотрел на апельсиновую корку дорожки солнца на воде, смотрел и был далеко где-то.
— Сдается мне, что всё это из-за банального страха смерти, который всем руководит, жизнь человека чрезмерно коротка, — через паузу и неохотно отозвался он и отпил из уже остывшей кружки.
— Ну хорошо, а как же, по-вашему, смысл жизни, он существует или это тоже так называемый страх смерти? — спросил первый.
Второй мужчина молчал и всё так же упорно смотрел на рябую воду, игравшую в прятки с закатом.
Пауза затянулась, и задавший вопрос хотел было уже спросить еще, но второй начал говорить, размеренно и неторопливо.
— Знаете, по моему убеждению, всё, что ни делает человек, делает он это из-за страха смерти, основополагающего, безусловного и всеподавляющего, рассудите сами.
Мы спим, мы едим, мы пьем, дабы не умереть, мы существа, подчиненные всеобщим законам природы, но наделенные разумом и сознанием, но в остальном же ничем не отличаемы от всего остального живого мира.
Наверное, грусть, которая посещает нас, даже всплески непонятной тоски, по моему крепкому убеждению, основанному на наблюдении за собой и вокруг, есть проявление страха смерти, которая, увы, нас всех неизбежно ждет.
Теперь паузу взял второй собеседник, он задумался.
— Хорошо, а как быть с тем, что созданы по образу и подобию мы Господа, ведь из ваших слов выходит, что по сути мы животные, а не по промыслу Его задуманные создания.
— В Библии написано не так, ответил второй, там написано по-другому, что задумал-то Он нас по образу и подобию своему, но создал по образу, стало быть, мы не Он.
— А смысл жизни, поиски его, сомнения в правильности отмеренного бытия — всё тот же липкий страх смерти, по мне.
Потом они долго сидели молча, погруженные каждый в свое.

— Возможно, что в чем-то вы правы, оживился вдруг первый собеседник, возможно, в ваших словах есть смысл, здравое зерно, но как же тогда во всё это укладывается, скажем, любовь, любовь к женщине, например?
Визави по другую сторону столика, откинувшись и вытянув ноги, закрыв глаза, слушал море, слушал ветер, бегающий по лицу, треплющий волосы, и, казалось, не желал говорить вовсе.
— Любовь, особенно к женщине, из той же оперы, мы, люди, существа парные, как и большинство существ, у них бывает по-разному, кто-то, встретив пару, живет с нею всю жизнь, кто-то — на время, для спаривания, но сдается мне, что всё это укладывается в то, о чем я сказал уже, то есть в страх смерти.
Ведь и размножаемся мы по той же причине, увековечить себя в детях.
Говорил второй это, все так же не открыв глаз и не сменив своего положения в кресле.
— Значит, воскликнул первый, наливая в кружку дымящийся чай, значит, повторил он, в высокие романтические чувства, описанные классиками, увековеченные в картинах и поэзии, вы не верите?
— Нет, не верю, поскольку считаю так, как я сказал ранее уже, ответил второй.
— Вы сухарь и даже циник, вы пресно смотрите вокруг, но ведь так жить неинтересно, все равно что делать только черно-белые фото, с неожиданным жаром воскликнул первый.