Кривозубые Хроники. Глава 2

Степантопо́ль медленно открутил крышку, сделал добрый глоток, словно проверяя воду на пригодность, и протянул фляжку Славе. Тот, ощущая, как боль пульсирует по всему телу, с трудом приподнял голову и посмотрел на карлика.

— Ты ещё в силах пить? — безразлично спросил Степантополь.

Слава хрипло рассмеялся, но тут же скривился, когда вспышка боли пронзила его рёбра. Он осторожно взял флягу и сделал маленький глоток, чувствуя, как прохладная жидкость разливается по пересохшему горлу.

— Ну, рассказывай, что тут вообще было, — прохрипел он, вытирая рот тыльной стороной ладони.

Степантополь присел рядом, устремив взгляд на лежащего перед ним человека. В его глазах не было ни сочувствия, ни интереса — лишь привычная методичность.

— Этот человек не был врачом, — начал он, кивая на окровавленный труп доктора. — Он ставил ложные диагнозы, губил людей и наживался на чужой доверчивости. Ты просто очередная жертва.

Слава моргнул. Казалось, слова доходили до него с задержкой. Где-то внутри он понимал это, но только сейчас осознание хлынуло на него ледяной волной.

— То есть... СПИДа у меня нет? — сдавленно произнёс он.

— Если не считать того, что у тебя сломаны рёбра, выбиты суставы и ты каким-то образом оказался изогнут в форме вопросительного знака, то да — ты здоров, — отозвался карлик, безразлично скользнув взглядом по телу Славы.

Слава с трудом сглотнул. Глаза его метнулись к обезображенному трупу. Доктор, чья голова больше напоминала раздавленный арбуз, лежал на полу, распространяя вокруг себя тяжёлый запах крови и страха.

— Ты ж сам его осквернителем малолетних назвал, — вдруг бросил Степантополь.

Слава вскинул на него взгляд.

— Ну... — выдавил он, морщась от боли. — Я не знал, кто там за дверью. Надо было причину выдумать, чтоб ты её выбил да увидел происходящее. Вот и выкрикнул в панике...

Карлик равнодушно пожал плечами, будто этот разговор не представлял для него никакого интереса. Затем, без лишних слов, он подошёл к трупу и, наклонившись, ухватил его за изорванную одежду.

— Что ты... — начал было Слава, но договорить не успел.

Карлик одним резким движением поднял тело доктора, словно пустой мешок, и, не колеблясь, перебросил его через подоконник. Снаружи раздался глухой удар, за которым последовала короткая тишина. Затем — вскрики прохожих, недоумённый шум.

Слава заморгал. На секунду ему показалось, что он ослышался.

— Ты только что просто... выкинул его в окно? — медленно спросил он.

— А куда, по-твоему, его ещё девать? — спокойно ответил Степантополь, отряхивая руки. — Пусть люди разбираются.

Слава открыл рот, но не нашёл, что сказать. Его взгляд метнулся к окну, за которым уже начинали собираться прохожие. Кто-то испуганно отшатнулся, кто-то с любопытством разглядывал раздавленный труп, а один человек, стоявший чуть в стороне, достал из сумки бумагу с пером и начал зарисовывать увиденное.

Карлик, тем временем, повернулся к Славе и, склонившись над ним, внимательно осмотрел его изломанное тело.

— Лежишь криво, — подытожил он.

— Спасибо, я и сам в курсе, — процедил Слава.

— Хм... довольно редкий случай. Самоёбство третьей степени. Ладно, записываем.

— Приведи меня в должный порядок... если не желаешь моей погибели, — выдавил Слава, закрывая глаза.

Степантополь кивнул, не проявляя ни капли эмоций. Он аккуратно подхватил Славу под руки, приподнял и осторожно положил его на подоконник, готовясь к следующему этапу вправления.

Слава чувствовал, как его тело протестует против любых движений, но карлик продолжал действовать с той же безразличной методичностью, что и прежде. Он аккуратно надавил на плечи, затем на бёдра, проверяя, насколько сильно искривлены кости.

— Ты сейчас почувствуешь боль, — спокойно заметил он.

Недужный не успел ответить — карлик резко потянул его за плечи, и позвоночник взвыл, как плохо смазанный часовой механизм, которому давно следовало сломаться. Тело пронзила острая, пульсирующая боль, но вскоре её сменило странное ощущение — будто нечто внутри начало становиться на место.

— Хррх... сука... — прохрипел Слава, пытаясь не кричать.

— Дыши ровно, — коротко сказал Степантополь и снова потянул.

Позвоночник громко хрустнул, заставив зевак за окном вздрогнуть. Художник с жадным интересом писал новую картину, глаза его сияли так, словно он запечатлевал исторический момент. Его рука летала по холсту, линии ложились стремительно и уверенно, будто сам дьявол водил его пальцами.

— Так... теперь попробуй пошевелить пальцами, — скомандовал карлик.

Слава медленно сжал и разжал кулаки. Он ощущал руки лучше, чем прежде, но ноги пока что оставались неподвижными.

— Идём дальше, — продолжил Степантополь.

Он изменил хват, приподнял Славу чуть выше и положил ладонь ему под поясницу. Затем резко надавил. Ощущение было, словно его позвоночник — завалившаяся полка в шкафу, которую кто-то неуклюже поставил обратно, но она всё равно угрожающе скрипела. Боль ещё не ушла, но по крайней мере, он больше не чувствовал себя кучкой костей.

— Ну что, видишь свет в конце тоннеля? — с лёгкой усмешкой пробормотал карлик.

— Пока что нет... — простонал Слава.

— Хороший знак, — удовлетворённо заметил Степантополь и с лёгкостью, будто поднимая пустую сумку, перебросил его через подоконник на улицу.

Несчастный калека рухнул вниз, вцепившись пальцами в воздух, словно пытался ухватиться за несуществующую поддержку, но вместо спасения его встретили холодные булыжники. Люди вокруг отшатнулись, а кто-то даже захлопал в ладоши.

— Что, дьявол тебя побрал, ты творишь?! — выдохнул он, не в силах даже приподняться.

Степантополь, неспешно отряхнув ладони, перекинул ногу через подоконник и спрыгнул вниз, приземлившись рядом с ним.

— Лечу тебя, — равнодушно отозвался он.

Зеваки начали собираться плотнее, разглядывая происходящее с интересом. Художник уже делал новый набросок. Кто-то засмеялся, кто-то только качал головой.

— Теперь поправим ноги, — объявил карлик, нагибаясь над Славой.

Степантополь нагнулся ближе, не обращая внимания на людской гомон вокруг. Его движения оставались выверенными, спокойными, с точностью старого лекаря, привыкшего к подобной работе.

— Расслабься, сейчас станет легче, — ровно произнёс он, кладя руки на голени Славы.

— Мне бы стало легче, если бы ты не швырял меня туда-сюда, — простонал Слава, с трудом сглатывая.

Карлик проигнорировал замечание. Его пальцы, ловкие и уверенные, с силой сжали мышцы бедра, затем резко дёрнули. Раздался ещё один хруст, но боль была уже не такой острой, скорее — ноющей, тянущейся из глубины.

— Ты лечишь меня или расчленяешь? — выдавил он сквозь стиснутые зубы.

— Разницы, по сути, нет, — ответил компактный человек, чуть склонив голову, будто размышляя о сказанном.

Зрители заулыбались. Кто-то толкнул приятеля в бок, мол, «гляди, цирк приехал».

Художник, лихорадочно водил карандашом по бумаге, уже прорисовывая сцену с новой перспективы. Теперь его внимание сосредоточилось на выражении лиц: абсолютное безразличие у одного, агония и недоумение у второго.

— Ещё немного, — произнёс карлик, держа Славу за щиколотки.

— Не смей! — завопил тот, но было поздно.

Ещё одно рывковое движение, и сустав встал на место, вызвав резкий приступ боли, но за ним последовало неожиданное облегчение. Теперь он мог хотя бы слегка шевелить ногами.

Толпа разразилась аплодисментами, будто наблюдала за выступлением акробатов. Кто-то захлопал в ладоши, кто-то швырнул на землю ыску — мол, на чай докторам.

Слава тяжело задышал, ощущая, как волны жара расходятся по телу. Но вдруг он заметил нечто тревожное. Манера, с которой Степантополь проводил свои манипуляции, была... слишком уж странной. Какой-то... гейской...

Ему показалось, что карлик слишком долго задерживает руки на его бёдрах, чересчур плавно двигает пальцами. В висках стукнуло осознание.

— Хватит. — Слава резко поднял руку и со всей силы ударил Степантополя.

Тот не успел увернуться. Его тело отлетело назад, впечатавшись в стену здания напротив с таким звуком, словно туда врезался мешок с зерном. Громкий треск камня заставил часть толпы ахнуть, но кое-кто захохотал ещё громче.

— Говорил же, хватит... — прохрипел Слава, откидываясь на спину.

Перед глазами поплыли серые пятна, шум толпы удалялся, растворяясь в отголосках боли.

Он засыпал с одной единственной мыслью: «Похоже... эту ночь я не переживу»