Жизнь и смерть Петра Измайловича Казарина

Эту биографическую историю своего прадеда, Казарины Петра Измайловича, написала не я. Я просто публикую достоверные исторические свидетельства его сына, а моего двоюродного деда, Казарина Антона Петровича. Волею судьбы и истории нашей страны он прошел через многие испытания двадцатого века. Родившись в 1903 году в семье енисейского матроса, работал разнорабочим, батрачил у кулаков, был забойщиком в шахте, служил в армии, вступил в партию, и многие годы затем работал в органах ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ-МВД. Сопровождал делегации к Сталину, боролся с бандеровцами и уголовниками, лечился от полученных ранений, охранял суд над власовцами, работал после, уже в мирное время в руководстве краевого МВД. Ушел на пенсию в чине полковника, был награжден орденом Красного знамени, орденом Красной Звезды, двумя орденами «Знак Почета», медалями. О его лихой чекистской молодости Анатолием Кериным была написана книга «Леший выходит на связь», впоследствии по ее мотивам был снят фильм «Не ставьте Лешему капкан». В фильме Антон Петрович не является главным действующим лицом. Он участвовал в создании фильма как консультант.
Умер и похоронен Антон Петрович Казарин в городе Черногорске в 1979 году.

                Жизнь и смерть Петра Измайловича Казарина.
Казарин Петр Измайлович родился в 1876 году (справка Гляденского сельского Совета Емельяновского района) в деревне Качино Нижне-Илимской волости Киренского уезда Иркутской губернии. Со слов отца, его матери и его сестры Марфы Измайловны (умерла в 1953 или 1954 году в г. Красноярске), семья Казариных не имела своего крестьянского имущества и не занималась сельским хозяйством. Из семейных рассказов я помню, что отец Петра Измайловича, Казарин Измаил, был охотником, работал на золотых приисках, затем на строительстве Сибирской железной дороги, где его задавило лесиной. В это время П.И. Казарину было 17 лет, и с этого момента семья при каких-то обстоятельствах переехала в Красноярск, где Казарин стал работать на пароходе.

Кроме него в семье были: брат Василий, сестра Марфа, сестра Ирина. Я, как старший сын Петра Казарина, хорошо помню и близко общался с Василием Измайловичем и с тетей, Марфой Измайловной. Василий работал поваром на пароходах и в Красноярских трактирах.

Муж Марфы Измайловны, Михайлов Михаил Михайлович, несколько лет работал матросом на пароходах по реке Енисей, затем лоцманом, и позднее капитаном, кажется на «Орле», «Енисее» и «Соколе». Помню, что «Енисей» принадлежал местному купцу Кучеренко.

Михайловых я стал помнить приблизительно с 1910-1911 года и периодически встречался с ними до конца их жизни.

С тех пор, как я помню своих родителей, отец мой, П.И. Казарин, работал матросом. Сохранилось в памяти, когда он служил на пароходе «Енисей», на казенном грузовом пароходе «Лена», на каком-то лихтере и на землечерпалке №15. В зимнее время постоянно находился на работе в пароходском затоне, на ремонте и вымораживании судов. Куда и меня пристроил чистить котлы, где я проработал, кажется, две зимы (наверное, 1913-1914 гг.).

П.И. Казарин был малограмотный, но всегда читал книги. Я запомнил, что дома у него были книги: «За полярным кругом», «Вокруг света», «Белое золото», «Стихи Некрасова», «Овод», «Хижина дяди Тома», о войне 1812 года, о Суворове и многое другое.

Моя мать, Мария Дмитриевна, жена П.И. Казарина, все это время ходила по людям стирать, белить квартиры. Жили мы в эти годы в районе старого базара, ныне улица Карла Маркса №11, и в Качинской слободе (Кронштадт), а также в деревне Базаиха, Торгашино.

Однажды весной, не помню, в каком году, П.И. Казарин ушел на низ на каком-то пароходе, и с этого времени не возвращался домой около двух или трех лет. В городе прожить было трудно, и мы с матерью, братом Николаем и сестрой Марфой перебрались в деревню Челноково Ботойской волости (ныне это Емельяновский район). Мать случайно познакомилась с кем-то из крестьян, приезжавших на базар, и узнала, что там можно наняться на работу к крестьянам и не пропасть с голоду. Весной 1916 года мы уехали в Челноково. Там мы, где поденно, помесячно, работали у местных крестьян. Из таких хозяев я запомнил Челнокова Ивана Захаровича, других не помню.

Зимой 1916-1917гг. в этой деревне я закончил церковно-приходскую школу. Неожиданно летом 1917 года мы получили известие от отца с железнодорожного разъезда Таежный (это где-то в сторону станции Клюквенная). Оказалось, что он недавно прибыл с Севера, с низовьев Енисея, и устроился на шпалопропиточном или шпалорезном заводе рабочим, мать ехать туда отказалась. Брат Николай уехал к отцу, а мы с матерью и сестрой Марфой уехали в деревню в Мариинский уезд, к родным моей матери.

Позднее, в кругу родных, высказывались догадки, что на севере отец якшался со ссыльными.

Весной 1919 года сестра отца, Марфа Измайловна, вызвала нас с матерью в Красноярск. Когда мы приехали, оказалось, что отец, П.И. Казарин, с лета 1918 года проживал в селе Глядено Погорельской волости (ныне Емельяновский район). Мать снова пошла поденно работать у местных горожан, а меня пристроили рабочим в пекарню к мелкому купчику Ситникову Семену Семеновичу. Его маленькая пекарня и кондитерская мастерская помещались на новом базаре против сада. Это приблизительно в том месте, где теперь находится сквер около здания бывшего управления Красноярской железной дороги. Помню, рядом с пекарней было здание пожарной части. Здесь я проработал недолго.

В августе того же 1919 года отец приехал в город и зашел ко мне на работу в пекарню. Он расспросил меня, какую работу я здесь выполняю, как ко мне относятся, как я живу и как попал на это производство. Я сказал, что меня пристроила тетя Марфа. Он очень неодобрительно отозвался о такой услуге. Затем увел меня с территории пекарни в торговые ряды куда-то между лавочек, которых там ютилось много, и здесь продолжил разговор. Он спросил, кто надо мной старший, кроме хозяина. Я рассказал, что мастер Костя Шалунин, старый красноярский житель, а я только подвожу воду, колю и ношу дрова в пекарню, развожу готовые булки по лавочкам, которые мне заранее указаны. Управляет производством сама хозяйка, а хозяин служит в военном городке в чине унтер-офицера или фельдфебеля. Дома бывает 2-3 раза в неделю, причем обычно вместе с офицерами или хозяином кондитерской фабрики по фамилии Фоминых. Эта фабрика находилась недалеко от старого базара в направлении Качинской слободы. Затем отец спросил, что слышно в городе после выступления солдат в военном городке против колчаковской власти. Я сказал, что ни с кем не общаюсь, поэтому не знаю, но от Кости Шалунина неоднократно слышал, как он в кругу своих знакомых подсмеивается над нашими хозяевами, что они засобирались бежать дальше на восток (от него и своих хозяев я знал, что Ситниковы бежали с Урала или из Вятки от красных), и что офицеры в момент бунта солдат навели пушки на главные железнодорожные мастерские.

Дальше передал отцу о слышанных разговорах, что в городе кого-то арестовывают. Кроме этого отец спрашивал меня, что я видел в Мариинском уезде, где мы с матерью проживали с осени 1917 года в деревнях Половемка, Приметкино и на ст. Тяжин. Я сообщил отцу о следующих фактах, свидетелем которых я был сам. Это поражение Красногвардейского отряда под Мариинском в июле 1918 года. Когда выступали чехи, мы в то время жили в батраках у кулака Е.Ф. Елисеева в селе Приметкино. Я как раз только выехал из Мариинска, куда возил хозяйского брата к врачу, когда чехи открыли орудийную стрельбу по цепям красногвардейцев, наступающих на город. Для того, чтобы проехать в д. Приметкино, что в 12 верстах от Мариинска, нам пришлось все время встречаться с наступающими цепями красногвардейцев.

Рассказал, что было кратковременное перемирие на несколько дней, и за это время чехи и белые обошли отряд и нанесли им поражение. Отступающие красногвардейцы в одиночку шли через деревни, в том числе через Приметкино, Суслово и другие деревни, выпрашивая у крестьян холщовые рубахи и другую крестьянскую одежду, на некоторых красногвардейцах уже были военные гимнастерки. Моя мать тоже отдала кое-что из отцовского тряпья, перебросив его в город, боясь, как бы не заметили, и не увидел хозяин Егор Федосеевич Елисеев.

Далее рассказал, что сам видел на ст. Тяжин, как на базарной площади, где находились весы под крышей, милиционеры пороли плетками мужиков.

Затем о том, что я ездил в подводы по распоряжению хозяина Дениса Степановича Алексеева (ст. Тяжин, мы оба с матерью работали у него) и возил чехов в с. Тисуль, где они расстреляли 22 человека дезертиров (так говорили жители), а возможно красногвардейцев или большевистски настроенных лиц.

Возможно были еще какие-либо разговоры, но я теперь уже и не помню. В конце нашей беседы отец категорически заявил мне, чтобы я к следующему базарному дню был готов к отъезду в Глядено, он сказал: «Тебе здесь делать нечего, а там я тебя научу ремеслу, будешь подеревщиком, научу делать колеса и сани, а в батраках ничему не научишься». Так я в августе 1919 года оказался в селе Глядено. 17 августа 1919 года мне исполнилось 18 лет. Брат Николай двумя годами моложе меня был уже там. Отец работал сторожем при школе, жил в одной из комнат школьного помещения, а сторожку приспособил под мастерскую, где мастерил сани, телеги, гнул ободья, дуги. Вообще он был человек мастеровой, широкого профиля, если можно так выразиться, умел паять, лудить, столярничать. Наверное, чуть ли не вся деревня пользовалась его санями, колесами и другими изделиями. За это и за его оригинальный нрав и веселый характер все в деревне его любили. Так было и в Тяжине, в Базаихе, в Торгашино, да и в городе, где мы жили в Качинской слободе и на старом базаре.

Сторожка-мастерская была набита мужиками каждый вечер. Главным рассказчиком, весельчаком и заводилой, и серьезным советчиком был, конечно, Измайлович. Так все звали его в деревне, а некоторые, не зная ранее мудреного отчества, или затруднялись его выговаривать, называли его «Измеевич». Когда через много лет я приехал в Глядено, это было, кажется в 1939 или 1940гг, и спросил, кто здесь помнит Казарина, несколько человек из числа старожилов заявили, что здесь такой никогда не жил. Пришлось уточнять, что он квартировал при школе, делал сани и телеги, тогда некоторые даже удивились: так разве у него прозвище Казарин, ведь это же был Петр Измайлович. Его же жгли и убили здесь при белых. Многие спрашивали: «Так ты, наверное, Колька или Антон будешь?»

Когда кто-нибудь из мужиков, пользуясь домашними возможностями, или особенно хорошими взаимоотношениями с Измайловичем, вечером пораньше увозил его к себе в дом, все равно это не меняло положения, в этот дом также набиралось полно народу, там сидели на лавках, на полу, у порога, и даже на печке. В этой хате раздавались взрывы смеха, или, затаив дыхание, все слушали своего любимого рассказчика. Интересно и то, что женщины-домохозяйки и вообще женщины никогда не возражали против того, что вокруг Казарина всегда собирались сборища, и что их мужья засиживались там по всей ночи. Кроме других его качеств, это, по-видимому объяснялось еще и тем, что П.И. не только никогда в жизни не пил спиртного, не был грубым, он даже никогда в жизни не курил и не мог сказать чего-нибудь нецензурного в семейной обстановке своих друзей и знакомых. Он везде был накормлен и даже угощен, вне зависимости от обстоятельств, времени. Он не отказывался ни от редьки с квасом, ни от кулаги или киселя из отрубей. Но все знали, что П.И. последнюю рубашку снимет с себя и отдаст нуждающемуся. Он разнимал ссоры, ходил улаживать семейные неурядицы, мирил. В разговорах с крестьянами Казарин выступал против мужиков, и т.д. колчаковских властей и сообщал об успехах Красной Армии и партизан на фронтах гражданской войны.

В летнюю пору он устраивал с молодежью игры на ходулях. Зимой начинал катание на санках с ребятишками, потом вовлекал взрослую молодежь, расчищал и поливал катушки (горку), мастерил и переоборудовал санки, и наконец, дело доходило до того, что затаскивал на гору большие конные сани, связывал оглобли, становился на коньки, и, впрягшись в оглобли, катился с этими санями под гору, в которые усаживалось по 10-15 человек взрослых. В праздник или в масленицу в этих катаниях участвовали даже старики.

Мы с братом Николаем после работы в ночное время спали на полатях там же с сторожке-мастерской, а отец иногда уходил в помещение школы, но чаще ночевал здесь же на русской печке. Однажды ночью, видимо, перед рассветом, в нашу избушку постучали, отец открыл дверь и кого-то впустил. Не зажигая лампы, пришедший стал беседовать с П.И., мы с Николаем проснулись, но я ничего не разобрал из происходившей беседы, было только заметно, что пришедший не местный человек. Иначе бы отец не стал так тихо, почти шёпотом, вести разговор и остерегаться, даже не зажигая огня. Керосиновая лампа всегда была в мастерской наготове, т.к. здесь бывали частые сборища мужиков, а если нет, то отец продолжал подолгу работать вечерами. Наутро я поинтересовался у брата, что это означает, он отвел меня с ограды за калитку на деревенскую улицу и таинственно предупредил, что надо молчать. Я понял, что Николай о чем-то осведомлен, и, зная отца, что он очень строг в семье, не стал больше расспрашивать брата и, тем более, не посмел поинтересоваться у отца.

Этот случай произошел вскоре после моего приезда в Глядено. Через несколько дней отец отправил нас с братом в лес на лошади за березняком для поделок на полозья, ободья и т.п. Мы захватили пилу, топор, веревку, и отправились в направлении деревни Тыжневка, что в 12 км от Глядено. На северо-запад, и тут меня удивило, что отец вынес в мешке несколько буханок (деревенских ковриг) хлеба и положил нам в дорогу. При этом он что-то наказал Николаю. Я в этой поездке был впервые, поэтому не знал ни дороги, ни места порубки. Дорогой я спросил Колю, для чего этот запас продуктов. Он проверил в мешке, и там оказались порох, свинец, дробь, соль, спички и что-то еще.

Николай ответил, что до этого они вместе с отцом увозили в лес такие предметы и продукты, и все это передавали каким-то людям, встречавшим их в лесу.

Когда мы отъехали от села километров 5-6, Коля свернул лошадь вправо с дороги к ельнику и остановился. По-видимому, это было заранее условленное место, потому что вскоре вышел мужчина в крестьянской одежде, забрал наш мешок с вещами и унес в лес, а мы поехали дальше по своим делам. Когда мы отъехали от этого места, Николай рассказал мне о распоряжении отца, что в том случае, если кто-либо из гляденских жителей случайно увидел бы нашу встречу с неизвестным человеком и передачу ему мешка с вещами, то следует объяснять, что переданы продукты людям, заготавливающим дрова для школы и для себя лично, что это какие-то люди из города. Видимо это, по мнению отца, было бы правдоподобно, т.к. приближалась осень и для школы были нужны дрова, а в городе с топливом было очень тяжело, подвоза дров на базары почти не было. А если кто выезжал на базар, у тех военные власти забирали лошадь и угоняли в подводы вместе с хозяевами, или брали в обозное хозяйство колчаковских воинских частей.

Таким образом мы с братом возили снабжение в тайгу раза три или четыре. Вначале я думал, что все это мы передаем для дезертиров из колчаковской армии, о которых в то время было много разговоров по деревням, и в частности, в Глядено были известны местные жители, бежавшие из воинских частей Колчака, такие, как Иван Алексеев (уличное прозвище Чувашин), Григорий Богдашин, Степанов и еще кто-то. Но этих молодых мужчин я лично все время видел в селе. Было только известно, что они ночуют кто в бане, кто на гумне, а Алексеев (Чувашин) как будто имел какие-то фальшивые документы, а в своем селе они пользовались такой репутацией, что никто на них донести не посмел бы, т.к. это были смелые отчаянные ребята, да и население было очень враждебно настроено к колчаковским властям. Даже колчаковские милиционеры боялись появляться в деревне. Изредка только приезжали карательные отряды из кадровых воинских частей.

Постепенно из отдельных отрывочных разговоров отца и нескольких местных жителей мне стало известно, что в нескольких километрах от Глядено, называлось даже расстояние в 15 верст, в Сычевом логу, существует штаб партизанского отряда. Из этого мы с Николаем сделали заключение, что свои посылки отец направляет каким-то людям не как дезертирам, а как партизанам, а иначе зачем бы дезертирам понадобились боеприпасы.

И вот однажды, это было, наверное, в октябре 1919 года, к отцу снова явился посетитель в мастерскую, и также в ночное время. В этом случае мы с братом находились на том же месте своего ночлега, но не успели еще уснуть, поэтому кое-что нам удалось услышать из происходившей беседы.

Во-первых, мы отчетливо поняли, что это был человек из Красноярска, и говорил он не только от своего имени, но от имени каких-то других людей. Были сказаны какие-то наставления и, по-видимому, указания. Наконец прибывшим была сказана следующая фраза дословно: «существующая теперь власть скоро падет».

Наблюдая всю обстановку вокруг, слушая, разговоры крестьян, наблюдая своими глазами избиения, аресты и расстрелы людей, а я лично читал плакаты белых в городе и на ж.-д. станциях о красных, о большевиках и о Ленине, я, да и брат, конечно, поняли, что означают эти слова, сказанные приезжим человеком из города. Для нас стало совершенно ясно, что отец занимается каким-то важным и опасным делом. Но нас отец в детали и в цели этой деятельности не посвящал. Наверное, таковы были цели конспирации свыше. Таким образом, если можно так выразиться, мы немного помогали отцу, «втемную». Он нередко уезжал то в город Красноярск, то в Тыжневку, в Устюг.

После этого случая к нему еще появлялись незнакомы люди в разное время. Приезжали, по-видимому, под предлогом заказать сани или телегу, иногда приглашали его в какую-нибудь деревню что-нибудь отремонтировать и т.п.

И в конце ноября или в декабре отец вдруг объявил мне, что я должен взять лошадь (у него было собственная) и уехать в тайгу. Он указал, куда именно мне нужно ехать, и кто там будет находиться из местных жителей. Оказалось, что в таежной избушке (на заимке) уже несколько дней находятся гляденские мужики со своими лошадями, чтобы их не угнали в подводы. Избушка эта от села находилась примерно в 7-8 верстах.

Когда я туда прибыл, там уже было человек 10-12 гляденских мужиков со своими лучшими лошадьми и упряжью. Дома они оставляли худых или хромых кляч, которые не могли пригодиться для перевозки войск. Тут я встретил несколько жителей села, с которыми уже успел познакомиться в деревне через отца. Здесь же были и такие, о которых говорили, что они дезертировали из белой армии.

При отправке меня на эту заимку отец строго наказывал, чтобы я не приезжал домой до тех пор, пока он меня не вызовет сам. Он дал мне задание заготавливать там дрова, собирать валежник и сучья и свозить их к избушке. Он пояснил, что, если я самовольно появлюсь в неудачное время в деревне, меня вместе с лошадью могут угнать в подводы, и что из такой поездки я вообще вряд ли могу вернуться домой.

Было ли это опасение за лошадь, или он не хотел включать меня в активную боевую деятельность, сказать трудно.

Прошла неделя, или дней десять, когда однажды утром, выйдя из избушки, я увидел, что, Коля приближается к избушке. Я сел на сани и стал ждать, пока он подойдет. Вначале я подумал, что он несет для меня продукты. Подойдя ко мне, брат сел на сани и заплакал. Затем он кратко сказал: «Нашего отца убили». Подошли мужики, узнали, в чем дело, заволновались. Стали обсуждать и советоваться, что делать дальше. Николай рассказал, что вместе с отцом расстреляли еще трех человек местных жителей. От брата мужики узнали, что в Глядено ни белых, ни красных сейчас нет. Что отец лежит в огороде около школы на том месте, где был убит, других расстрелянных родственники попрятали в своих дворах, когда белые уехали из деревни.

Вместе с мужиками было решено, что нам с Николаем нужно возвращаться в Глядено и организовать похороны. Односельчане вполне основательно побоялись ехать в деревню. Мы поехали домой на лошади. Дорогой Коля рассказал подробности этого происшествия.

                Вот как это случилось.
В один из дней декабря месяца 1919 года в Глядено появился небольшой отряд белых, как показывают жители, в числе 21 человека. По-видимому, это была разведывательная группа, или же какое-то подразделение с карательными целями. Внезапно П.И. Казарин с группой односельчан, в числе 25, человек напал на этот отряд белых и разгромил их. При этом, кроме винтовок и револьверов, захватил пулемет. Белые были арестованы и под конвоем направлены якобы в с. Устюг, но по дороге расстреляны. По другим данным вывезены за деревню и отпущены.

Таким образом, отряд, состоящий из крестьян с. Глядено во главе с П.И. Казариным, вооружился боевыми винтовками и пулеметом и приступил к обороне деревни, по-видимому, намереваясь защитить местных жителей от карательных действий небольших подразделений и групп белой армии.

Из всех фактов и событий, изложенных выше, можно судить, что в Глядено существовала подпольная повстанческая группа, имевшая в своем распоряжении огнестрельное оружие, иначе им не удалось бы захватить около 20 человек вооруженных кадровых солдат.

Несомненно, и то, что эта группа поддерживала связь с большевистским подпольем в городе или в других населенных пунктах.

Через несколько дней после захвата первого небольшого отряда белых к селу, как тогда рассказывали очевидцы, подошла большая воинская часть с кавалерией и обозом (что отряд был большой видно из того, что солдатами было занято большинство домов по обеим улицам села). Когда первые подразделения стали входить на улицу, им встретилась какая-то женщина из местных жителей, и на их расспросы, есть ли в селе войска, рассказала, что местные крестьяне разоружили отряд белых, и что сейчас в деревне никаких войск нет, а есть только вооруженные местные мужики. Так рассказывали мне потом наши участники выступления и другие жители села. Нашим отрядом не были сделаны надлежащие меры предосторожности, не выставлена охрана, некоторые участники вооруженной группы находились по своим квартирам, т.к. дело было к вечеру, и они, наверное, занимались своими домашними делами по уходу за скотом, прочими делами. Поэтому захватить наш отряд оказалось делом легким, некоторых его участников забирали прямо у себя дома.

Всех 25 человек собрали в школе, и начались пытки. Об этих пытках мне рассказали оставшиеся в живых члены подпольной группы и мой брат Николай, который попеременно находился в жилой комнате школы, то в сторожке, расположенной рядом со школой в 20 шагах и многое наблюдал лично сам. Из числа участников вооруженного выступления, с которым я разговаривал тогда же и затем позднее, через несколько лет, я помню Николая Богдашина, Никифора Степанова, Александра Григорьева и других.

Когда мы с братом приехали с заимки из тайги, он повел меня в огород, где на снегу лежал убитый отец. Он был босиком, голый до пояса, в одних только кальсонах, лицо, грудь и икры были сожжены. Голова и грудь прострелены. Из огорода брат повел меня в помещение школы. В коридоре перед входом в класс лежала на полу одежда отца. Пиджак, брюки, валенки, все это было в крови.

Школьный класс представлял страшное зрелище. Парты и столы были в крови, валялись обрывки изодранной и окровавленной одежды, около парт лежали где валенки, где брюки и рваные полушубки, валялись деревянные палки и поленья дров.

Подвергались истязаниям 25 человек, соучастников Казарина по вооруженному выступлению, из них расстреляно четыре человека:
Малыгин Порфирий Александрович;
Игнатьев Николай;
Никитин Николай (отчество мне неизвестно);
Казарин Петр Измайлович 43-х лет.
Несколько человек, участников этой группы, поумирали позднее в результате перенесенных пыток.

Тело отца лежало в огороде дня три или четыре, так как никто не захотел заняться похоронами из боязни подвергнуться репрессиям. Остальных убитых подобрали родственники и спрятали или схоронили тайком. Друзья отца посоветовали мне съездить в Красноярск за матерью с тем, чтобы она приняла участие в похоронах.

Когда я прибыли в Красноярск, там уже были войска Красной Армии, и на квартире у Михайловых (сестры отца), куда я заехал, стояли командиры кавалерийской части. Моя мать находилась там же. Узнав о гибели отца, командиры собрали несколько тысяч рублей денег различного выпуска: царских, керенских и колчаковских, чтобы оказать нам помощь, послали меня с красноармейцами на станцию Енисей, и из интендантского вагона выдали пол-ящика сливочного масла, написали письмо в Глядено на имя первого попавшегося командира части Красной Армии с просьбой помочь организовать похороны, найти нам избу для жилья, и заставить местные власти изыскать для нас лошадь и сельхозинвентарь. Когда я вернулся в Глядено, там уже находился литовский или латышский полк 5-й армии. Похороны были организованы. Тело отца до кладбища сопровождало воинское подразделение. Изба и лошадь изысканы. Части двинулись дальше. Это, видимо, был левый фланг 5-й армии, совершающий обход белых и преследующий их разрозненные части, бежавшие тайгой и проселочными дорогами севернее Красноярска. Некоторые из них, как потом стало известно, уходили через Устюг, на Мурту, Енисейск и дальше на Север, некоторые держались южнее, ближе к железной дороге.

Позднее были разговоры (или я это слышал от Красных командиров), что в Глядено и в других деревнях карательные действия производили части генерала Каппеля.

Межу прочим, приехав в Красноярск за матерью, я чуть не вступил в воинскую часть Красной Армии. Красноармейцы уже подобрали мне коня и красные кавалерийские брюки. Но, узнав об этом, командир запротестовал и велел мне вместе с матерью ехать домой и помогать матери растить младших ребятишек, т.к. из детей я был самым старшим.

Младший сын Казарина П.Т., Казарин Николай Петрович, 1905 года рождения, член партии, окончил Владивостокское пехотное училище, свыше десяти лет служил в Армии, был командиром авиадесантной роты. Приказом наркома обороны СССР тов. К.Е. Ворошилова, награжден серебряным боевым оружием. В 1939 году умер, находясь на военной службе. Похоронен в г. Чите.
Дочь П.И., Мария, 1912 года рождения, проживает в г. Минусинске Красноярского края – пенсионерка.
Жена П.И., Мария Дмитриевна Казарина, умерла 25 марта 1955 года в Минусинске.
Я, старший сын, Казарин Антон Петрович, 1903 года рождения, член КПСС с 1926 года, пенсионер, проживаю в г. Емельяново, ул. Московская, 260. Получаю воинскую пенсию. За 26 лет выслуги имею семь правительственных наград. Три моих сына служат в вооруженных силах СССР. Старший, четвертый, работает на водном транспорте в г. Минусинске.

События, происшедшие в селе Глядено в 1919 году, могут подтвердить жители этого села: Анисимов Петр Данилович или Дмитриевич, Первушкин, г-ка Василовская (жена Максима Василовского), Григорьева Евдокия (бывшая Чернова), жена председателя сельсовета Пасечного, гр-н Белоногов Михаил Михайлович, и другие.
Кроме того, сохранился один из участников подпольной группы Богдашин Николай, который также подвергался пыткам, со слов односельчан он находится сейчас в инвалидном доме в селе Атаманово.

PS от публиканта: на станции Гляден был установлен памятник борцам за Советскую власть с именами односельчан, подвергшихся пыткам и убийствам.