Эрато и Дориан Амур vs Психея

У меня нет лица. "С детьми зеркал всегда так", - скажете вы и будете правы. Я - сын Тескатлипоки, дымящегося зеркала. Впрочем, я даже не уверен, что он обо мне знает, мой отец. Мама говорила, он пришел из-за великого моря и был с ней всего одну ночь, одолженную ей теткой. И эта ночь подарила ей память и меня. Больше всего на свете мама ценит память и меня.

Сначала я не понимал. Я играл с волнами и ветрами, с травами и нимфами. И принимал облик всего, с чем играл, впитывая его частичку. Я помню, как мама говорила мне "мой мальчик", - и я становился тем мальчиком, которого упоминала она. Во мне жили голоса и образы, звуки и запахи, изменения и незыблемые основы, как осколки зеркал, как кусочки огромной мозаики, выложенной на внутренней стороне моего существа неведомой мне рукой. Я рос и жил как получалось, веря всему, что я вижу. И каждый раз в зеркале видел новое лицо, - так я начал понимать, что своего лица у меня нет.

У меня нет лица, голоса, цели и смысла, которые я мог бы означить для себя сам. Только то, что мне дали другие. Имя мне дала мама. Она назвала меня Дориан и как-то сказала, что так звучит надежда, но, что это значит, она не сказала.

Меня называют богом. Говорят, что я красив и щедр. Жгут благовония сладкие и терпкие, посвящают мне гимны и приносят в жертву яркие сочные плоды. Люди говорят, что я дарю им удовольствие украшать мир звуками и красками, словом и ритмом. Вдохновляя и помогая дарить вдохновение.

Меня называют чудовищем. Говорят, что лик мой кошмарен, что я пожираю все, без разбора. Зажигают обереги-огни и рисуют отгоняющие беду знаки над дверью. Люди говорят обо мне шепотом, прикрывая ладонями рты. Они рассказывают обо мне детям и удивляются, что потом этим детям снятся кошмары.

Мама называет меня радостью и светом своей жизни. Говорит, что я никогда не должен покидать ее, что мы всегда будем счастливы. Она говорит, что никто в целом мире не поймет и не примет меня, как она. И каждый раз, заглядывая в зеркало, я понимаю, что она права.

Если и есть что-то, чего я не понимаю, - так это люди. Они различаются больше, чем цветы на лугу, и похожи между собой больше, чем капли дождя. Мне всегда интересно за ними наблюдать, изучать их повадки и дела. Непонятные, нелогичные, бессмысленные, как солнечные блики, отраженные зеркальными боками бронзовой статуи, стоящей посреди пруда во дворце моей матери. Но что-то в них есть завораживающее, будоражащее, будящее любопытство и желание узнать, к чему оно приведет, чем закончится бытиё каждого из них и их народов. Мама смотрит на мое увлечение людьми сквозь ресницы. Она говорит, что в их мире все ходит по кругу, все повторяется и это известно ей лучше, чем кому-либо. Но я всё равно раз за разом опускаюсь в мир людей, жадно вбирая в себя, отражая и ловя новые звуки и картины.

Однажды, оказавшись в мире людей, я увидел прикованную к скале девушку. Она стояла одна на берегу моря в легком белом хитоне и дрожала от холода или от страха. На ее белых руках краснели полосы от тяжелых железных оков и проступали фиолетовые пятна синяков. Мне почему-то стало больно, когда я увидел их, как будто это были мои синяки. Я подлетел к ней теплым прозрачным ветром и, обняв за плечи, шепотом спросил, кто она и почему здесь.

Она ответила, что ее назвали Эрато и она дочь каких-то людских царя и царицы. Неудачная дочь, так она почему-то сказала. Их край разоряет кошмарный дракон, поэтому ее родители обратились к оракулу и узнали, что избавиться от дракона они смогут, отдав ему на съедение одну из своих дочерей. Так что они решили принести в жертву ее, избавившись вдобавок и от нее тоже.

Такое объяснение удивило и разозлило меня. Я сам не заметил, как превратился в огромного змея, перегрыз отвратительные цепи, поднял лишившуюся чувств девушку и унес ее.

Я устроил ее в своем доме. Мама не любила этот дом, она хотела, чтобы мы всегда жили вместе, но я предчувствовал, что однажды мне понадобится свой собственный дом. И вот, он пригодился. Я принес туда девушку и приказал слугам позаботиться о ней, а сам улетел - мне нужно было успокоиться, прежде чем снова предстать перед ней. Она испугалась змея, в которого я превратился, так, что упала без чувств. Я не хотел этого. Не хотел причинять ей боль, ей и так достаточно ее причинили собственные родители. Значит, нужно было успокоиться и подумать. Я летал над озерами и морями и видел, как в них отражался мой меняющийся облик. И тогда я решил, что буду приходить к ней только в темноте, только ночью, запретив зажигать огонь и смотреть на меня, чтобы ей было спокойно.

Так я и сделал. В ту же ночь явился к потихоньку привыкающей к моему дому девушке и объявил ей запрет. Больше я ничего ей не запрещал. Она захотела прикоснуться ко мне и встретила пожатие моей руки. Это ее успокоило. И мы проговорили всю ночь. Как только начали приближаться сумерки, я улетел. Но не удержался и вернулся среди дня ветром, чтобы на нее посмотреть. В новом расшитом золотыми узорами пеплосе с собранными в высокую прическу волосами она была прекрасна и нежна. И задумчива. Делая что-то, идя куда-то, она то и дело замирала, словно все время возвращаясь к какому-то воспоминанию или вопросу в глубине себя. Я - сын своей матери - чувствовал это.

Когда я пришел на следующую ночь, она была мне рада. Но что-то тревожило ее. Я спросил, не нужно ли ей чего-нибудь, чего не хватает в моем доме, но она отказалась. Она попросила разрешения коснуться моего лица, и я позволил это. Теплые нежные пальцы скользили по моему лицу и я не знал ничего, что было бы так же приятно. Тогда я решил, что она будет моей женой и будет жить в моем доме вечно. Я сказал ей об этом и поцеловал ее пальцы. Она спросила, как же мы будем жить, если ей запрещено видеть меня. Я пообещал, что что-нибудь придумаю, а она почему-то заплакала. До утра я утешал ее, нашептывая ласковые слова.

Я прилетел во дворец моей матери, и мать встретила меня словами, что я похож на своего отца сегодня больше, чем когда-либо. Я рассказал ей об Эрато и о том, что решил жениться на ней. Но она не обрадовалась. Моя мать назвала это ошибкой, она подвела меня к огромному зеркалу из полированной бронзы, в которое смотрелась каждый день, и приказала посмотреть на себя. В зеркале отразилась красота моей матери, она выглядывала из-за плеча рослого молодого воина. Секунду спустя воин сменился ветром, затем змеем, после деревом, а потом и таким же зеркалом, на которое смотрел. Отражения смотрящихся друг в друга зеркал сворачивались в кольцо и терялись в бесконечности. И мне стало больно и страшно, я почувствовал, как увлажнились мои глаза, и спросил мать, что я могу с этим сделать. Ничего, сказала мне мать. Это просто любовь, сказала мать. Ты с ней справишься и тогда у тебя останутся добрые воспоминания. Отпусти ее на землю, верни родителям. Можешь подарить ей ребенка, но отпусти. Иначе рано или поздно она увидит тебя и разочаруется. И тогда больно будет и ей, и тебе. Приди к ней ночным ветром, дай и возьми то, что хотите вы оба, и отпусти на рассвете так, чтобы она поняла, что это был только красивый сон. Так посоветовала мне моя мать. Та, кто повелевает памятью, та, у кого осталась лишь память от пришедшего к ней ночью из-за великого моря дающего жизнь бога. Память и я.

Ночью, когда я пришел к своей жене, она плакала. Я почувствовал это в ее голосе. Тогда я сказал ей, что это последняя ночь в моем доме, что утром я верну ее родителям. И она успокоилась. Странная женщина. Она сказала, что так будет правильно. Что она всегда все портит, чего бы ни касалась. Что родители не будут ей рады, но уж лучше она будет вредить своим присутствием им, чем мне. Я сказал, что не верю. Что прикосновение ее руки дарует счастье, а никак не вред. Кажется, я поцеловал ее первым, и ночь, моя бабка, свила нас узлом сладким и жарким.

В какой-то момент я увидел свет. Красными пятнами он расцветал под моими закрытыми веками. Я открыл глаза и увидел свою жену. Она сияла, горела в моих объятиях как самый яркий огонь. Сердце, глаза, тело, - она горела вся. И я сначала залюбовался ею, так это было красиво и удивительно. Ничего прекраснее, я не видел в жизни. Я, летавший по миру, вдохновлявший художников. Я... Я понял, что она видит меня. Она нарушила запрет. Или его нарушили мы оба, но ее огонь осветил меня. Она меня видела! Паника всколыхнулась во мне. Сейчас я превращусь, потеряю человеческий облик, может, даже стану огнем и сожгу ее. Я захотел улететь, исчезнуть, сбежать сразу же. Пока она не...

Но она смотрела на меня и улыбалась. Она улыбалась мне и смотрела на меня глазами, полными любви. Я не мог ошибиться. Неужели она не видит? А потом я обнаружил свое отражение в двух зеркалах ее глаз. Молодого красивого мужчины. Ошарашенного, испуганного, но счастливого.

-- Ты не боишься меня? - прошептала она. - Я не причиняю тебе боль?

Эти слова должен был сказать я. И теперь мне оставалось только покачать головой.

Ее огонь не опалял меня, но пробирался под кожу, куда-то вглубь, где, сколько я себя помнил, была только мешанина бликов да осколки зеркал. Бессмысленные, беспорядочные, неуправляемые. Хаос лиц и звуков, стремлений и страхов. Дым и зеркала. Я. И впервые этот хаос полностью осветил огонь. Охватил, окутал, высветив каждый уголок, придав всему значение и ценность, сплавив во что-то цельное. И сначала мне показалось, что это - любовь. Потом я понял, что любовь всегда была во мне, а это целое - и есть Я. Просто Я, наконец-то ставший целым.

Мы шли по земле вдвоем. Сначала вдвоем, потом у нас родился первый ребенок, а за ним и другие. Небеса нам больше были не нужны, когда мы нашли свое собственное небо - в любящих глазах друг друга. Вдвоем мы разжигали огонь и приносили жизнь. Мы созидали словами и красками, звуками и танцами. Теплыми ласковыми пальцами вилась нить наших дней. Она освещала тьму своим сердцем и горящим в волосах венком из роз, я разгонял грозовые тучи отцовским щитом-зеркалом. Мы складывали сладкие и горькие дни в чашу моей матери, Мнемозины. А наши дети шли дальше нас. И никто из них не боялся огня внутри другого, и каждый умел сложить свою мозаику дней в цельный путь, хоть мечом, хоть лирой, хоть мерой, хоть строкой.