Поезд во времени. Часть 2. Глава 9

                9

                Утро майора Рюдигера

     Майор Рюдигер плохо спал: всю ночь немцу снились кошмары, в которых ему являлись лица людей, которые в разное время попадали к нему на допрос. Лица были разные: мужчин и женщин, стариков и совсем еще детей, но они вели себя по-разному: одни, молча, смотрели ему в глаза, другие, наоборот, смеялись и обещали с ним еще встретиться, третьи просто плакали, но в их взглядах он чувствовал ненависть и презрение к себе. Он проснулся в холодном поту, только не от звука будильника, а от телефонного звонка дежурного унтер-офицера. В эту ночь вместилось столько событий, что, казалось, здесь никто не спал, кроме него, майора Рюдигера.

   Ему сразу доложили, что из охраняемой палаты куда-то пропал раненый итальянский партизан, допрос которого он должен был проводить сегодня, чтобы вытрясти из него все, что тот знал о похищении итальянского диктатора. Его исчезновение заметила та самая красивая медсестра-итальянка, когда зашла в палату, чтобы поменять тому повязки и провести необходимые процедуры. Охранявший палату, рядовой Лемке, только испуганно мотал головой и клялся, что он не спал всю ночь и оттуда никто не выходил. Правда, дежурившая медсестра заметила, что вечером раненый пришел в себя и, несмотря на ее протесты, попросился в туалет. Кто из них лжет, определить было невозможно: итальянка хоть вспомнила, что вместе с охранником они выводили раненого в туалет. Рядовой Лемке почувствовав, что его ожидает неминуемая отправка на фронт,  сразу вспомнил про этот эпизод, но Рюдигер ему больше не верил. А что касается отправки на фронт, то говорят, что такая мера хорошо лечит расстройства памяти.

  Дежурный врач, который отвечал за ночную смену в отделении, уверенно заявил, что ночью отделение никто не покидал, тем более из тяжелобольных.  Но глядя на его заспанное лицо, майору стало понятно, что тот провел всю ночь в крепких объятиях Морфея. И только охрана, дежурившая у входа в госпиталь, вспомнила, что вечером из помещения госпиталя санитары выносили носилки с каким-то тяжелым больным. Они вспомнили красивую медсестру, кто бы в этом сомневался, и какого-то немецкого офицера в белом халате, который всем командовал. Итак, в исчезновении все же замешана новая медсестра-итальянка, которую он, майор Рюдигер, лично направил на работу в госпиталь. Все бы было еще ничего, вот только санитары отнесли носилки с раненым в стоящий совсем недалеко от госпиталя ”Опель”. Дальнейшее расследование Рюдигер решил не проводить, ведь этот самый ”Опель” принадлежал ему самому: он специально оставлял его рядом с госпиталем, а не возле здания городской комендатуры, на случай нападения партизан. И вот они напали.

  Майор Рюдигер со страхом ожидал звонка от штандартенфюрера Крашке, не решаясь первым доложить тому о случившемся. Что касается этого раненого партизана, то будем считать, что того уже хорошенько допросили и, поскольку тот молчал, пришлось применить к нему допрос с пристрастием, который и не всякий здоровый организм может вытерпеть. Словом, нет человека - нет проблем. Тем более, майору Рюдигеру стало казаться, что похищение этого опереточного Муссолини уже никого не интересует, даже его непосредственного начальника.

  Впрочем, в ожидании штандартенфюрера возле его кабинета, майор чувствовал себя весьма неуютно, неизвестно, что тому сегодня может прийти в голову, в когнитивных процессах своего шефа он сильно сомневался.

   Но штандартенфюрер Крашке так и не появился в своем рабочем кабинете, что было весьма странно. Неужели, тот бардак, который так здесь ожидали, наконец, свершился, и все полетело в тартарары. И тут Рюдигер вспомнил, что этот болван Крашке как-то ему проговорился, что со дня на день ожидает прибытие в госпитале одной важной шишки из Берлины, Наци номер два. Господи, а кто у нас сейчас номер два: Геринг, Гиммлер или Борман? Тогда становятся понятными события прошедшего вечера: этот незнакомый немецкий офицер, которого раньше в госпитале никто не видел, эти молчаливые санитары с носилками, которые погрузили перебинтованного с ног до головы неизвестного в его ”Опель”. Он-то, Рюдигер, думал, что приезд столь важного лица из Берлина будет сопровождаться ажиотажем и шумихой, что сюда нагонят  не меньше, чем батальон сопровождения СС и без Отто Скорцени точно не обойдутся. Но все прошло настолько тихо, что никто ничего не заметил, словно из госпиталя вывезли какого-то мелкого унтер-офицера. Verschw;rer sind schei;e!  Конспирация конспирацией, но куда пропал штандартенфюрер Крашке?

  У доктора Альбертози совсем не было времени подготовиться к самой важной в своей жизни операции, как ему обещал этот штандартенфюрер. В этот момент его посещали  самые разные мысли, но он хорошо понимал, что угрозы немца были отнюдь не беспочвенными. 

  Доктор Хаусман, введя специальный препарат общего наркоза в вену ночного пациента, отошел от операционного стола, считая, что основная часть его работы выполнена. Раньше доктор Альбертози часто ругался по этому поводу со своим ассистентом, чтобы тот постоянно следил за состоянием больного, но сегодня он этого не стал делать, ведь он сам сказал своим ассистентам, что они будут оперировать какого-то простого обер-лейтенанта вермахта. Доктор Хаусман долго чертыхался по поводу срочной вечерней операции, что, мол, утро вечера мудренее и к чему такая спешка. Но быстро успокоился, а когда увидел, что итальянец сегодня не возмущается, скрылся в комнате для персонала. Хаусман был специально включен в итальянскую бригаду хирургов, потому что немцы не доверяли своим союзникам даже в операционной госпиталя, хотя и видели, какие чудеса творит с обезображенными лицами доктор Альбертози.

  Доктор Тревизи больше занимался пластикой губ и ушных раковин, но мельком глянув на сегодняшнего пациента, понял, что сегодня он был, не особенно-то и нужен синьору Лоренцо. Когда доктор Альбертози возился с пациентом, он просто забывал про все на свете, долго колдуя над носом или скулами больного. В этот момент главное ему было не мешать, а когда будет нужно, он просто сам его позовет. Правда, он попросил приготовить из плазмы ночного пациента естественный стимулятор – инъекционную форму тромбоцитарной аутоплазмы крови, что обычно применялось для очень важных пациентов. Впрочем, ходили слухи, что сюда должен приехать какая-то важная немецкая особа, может Лоренцо и решил лишний раз проверить свой новейший метод. Конечно, немного рискованно, но на простом обер-лейтенанте можно и попробовать. Еще Лоренцо просил приготовить для операции, хранящие в специальном боксе трансплантаты, словно собирался провести пересадку лица. А-а, ну да, конечно, хотя их как раз берегли для этой важной шишки, но ведь Лоренцо знает, что делает. Без доктора Альбертози вся эта затея с секретным блоком “С” в госпитале на бывшей вилле д' Эсте не имеет никакого смысла, хотя тот редкий фанат своей профессии, только с золотыми руками и светлой головой.

  Доктор Альбертози действительно был одержим своей профессией, как художник, который рисует портрет и накладывает мазок за мазком на холст, чтобы оттуда на него посмотрело лицо какой-нибудь прекрасной незнакомки или мадонны. Или как скульптор, в умелых руках которого, глина или воск вдруг превращались в человеческую фигуру, неважно кого: глубокого старика или юной девушки. В эти мгновения словно гений великого итальянца Да Винчи вселялся в доктора Альбертози. Но чтобы что-то получилось, пластический хирург должен любить своего пациента, как часто художник в свою натуру. Но сегодня у Лоренцо вначале мало что получалось, потому что, вместо любви в его душе бушевала глубокая ненависть к этому немцу. Порою, когда в его руках оказывался пинцет или ножницы, у него возникало подспудное желание радикальным образом закончить операцию, чтобы кровь Крашке брызнула из перерезанного горла, но он каждый раз сдерживал себя, словно перед ним был не жестокий садист и убийца, а какая-то добрая женщина или маленький ребенок. Так в руках доброго католика проходило превращение жестокого офицера СС в доброго самаритянина, который и мухи не обидит, а не то, что своего ближнего.

  Когда операция с обер-лейтенантом подошла к концу, то доктора Хаусмана даже пришлось будить. Нет, не может быть, прошло часа три или четыре, а доктор Альбертози, кажется, вообще может обходиться без сна.  Только вот, зачем простого обер-лейтенанта отправлять после операции в специальную палату для особо важных пациентов?

  Когда после разговора с Энцо профессор Фермини вернулся в свою комнату, то неожиданно застал там своего соседа Анри Реваля. Всегда обычно  такой молчаливый и застегнутый на все пуговицы со своим неразлучным саквояжем, сегодня он выглядел каким-то растерянным и подавленным. Хотя, оказаться через более, чем трех десятков лет в чужом времени — не самое лучшее испытание для обычного человека. Фермини и сам порой находился не в своей тарелке, когда начинал задумываться о том, что с ними происходил. Особенно он это почувствовал, когда встретил здесь сына своего старого знакомого. Энцо хоть сделал себе пластическую операцию, чтобы быть похожим на своего давно умершего отца, но все равно профессор никак не верил в реальность происходящего.

- У вас что-то случилось? - прервал тягостное молчание Фермини.

  Обычно на подобные вопросы этот француз отрицательно качал головой, на это профессор обратил внимание в поезде, но на этот раз тот неожиданно ему ответил:
- Я встретил здесь своего сына.

   Фермини не стал задавать лишних вопросов, словно был уверен, что тот ему сам все расскажет, раз решившись сказать ему самое главное, и он не ошибся в своих мыслях.

   Реваль слово за слово, эпизод за эпизодом, начиная с того места, когда он начал перебирать личные дела французов, проходящих здесь лечение. Он рассказал о том, как он выследил того за встречей со своей матерью, и как она ему во всем призналась.

- Она действительно оказалось сестрой вашей девушки, и после ее смерти взяла на себя заботу о воспитание ребенка умершей сестры? -  недоверчиво спросил Фермини.
- Да, профессор, все именно так и произошло, — печально закончил Реваль.
- Что же вас так опечалило? — словно священник на исповеди спросил профессор. – То. что ваша любимая девушка умерла, и вам незачем возвращаться в свое прошлое или то, что ваш сын оказался предателем?
- Все вместе, — устало отреагировал Реваль.
- Боюсь, что вам уже ничего нельзя сделать ни в прошлом, ни в настоящем.
- Но, если мы вернемся в  наше прошлое, то, может быть, я сумею отговорить Люси от рождения нашего ребенка, - неожиданно заявил Реваль.
- Нет, Анри, мы просто молчаливые участники этого путешествия во времени и не может вмешаться в его ход в прошлом.
- Но я ведь я могу просто убить этого Валентина Реваля, — горячо заявил француз.
- Можете, но тогда вы сделаете больно его нынешней матери, для которой он - единственный любимый ребенок.
- И что вы мне прикажите делать, сидеть тут, сложа руки?
- Постарайтесь им помочь, Анри.
- Но, как профессор?
- Попробуйте завтра зайти в церковь Сан-Винченцо, помолитесь там за свою Люси, и, может быть, Бог вам что-нибудь и подскажет.

  Нет, не такого ответа ожидал Анри Реваль от старого итальянского профессора физики, который вместо слов утешения или строго научно обоснованного совета, просто пошлет его. К Богу. А что ты хотел, Анри: что твой сын вырос и служит у немцев, а ты не можешь им гордиться?  Спроси лучше об этом у скончавшейся при родах твоего сына Люси или этой женщины, ее сестры. А где был ты, Анри, и не ты ли это заранее отказался от своего сына. Так что можешь особо не страдать и пусть будет спокойной твоя совесть, Анри: это — не твой сын.


Verschw;rer sind schei;e (нем.) - конспираторы хреновы